Жанр: История
Алая буква
... случае это действительно солнечный свет, тогда как в
другом - лишь слабая фосфоресценция гнилой древесины.
Было бы, однако, глубокой несправедливостью, если бы читатель счел всех
моих достопочтенных друзей выжившими из ума стариками. Прежде всего, не все
они были стары. Среди моих подчиненных попадались люди в расцвете сил и
молодости, способные, деятельные, достойные куда более интересной и
независимой жизни, чем та, на которую их обрекла несчастливая звезда. Кроме
того, и седая голова оказывалась иногда обителью хорошо сохранившегося
разума. Но в видах справедливости следует признать, что большинство моих
ветеранов были скучнейшими старыми сморчками, не вынесшими из опыта долгой
жизни ничего стоящего внимания. Они словно выбросили все золотые зерна
жизненной мудрости, которые так обильно могли бы собрать, и старательно
засорили память шелухой. Об утреннем завтраке, о вчерашнем, сегодняшнем или
завтрашнем обеде они рассказывали с куда большим интересом и увлечением, чем
о кораблекрушении, случившемся полвека назад, или о каких-либо чудесах,
виденных ими в юности.
Старейшиной таможни - патриархом не только среди немногочисленных
салемских чиновников, но и, осмелюсь утверждать, среди всей многоуважаемой
корпорации таможенных служащих Соединенных Штатов Америки - был некий
несменяемый инспектор. Его поистине можно назвать законным отпрыском
прочной, чтобы не сказать порочной, системы пошлин, поскольку отец
инспектора, полковник революционных войск, а прежде - начальник портовой
таможни, специально создал должность для сына и определил его на службу так
давно, что людей, помнящих те времена, уже почти не осталось. Когда я
познакомился с инспектором, ему было лет восемьдесят. Даже если потратить
всю жизнь на поиски, едва ли удалось бы найти более замечательный образчик
вечнозеленого растения. Глядя на цветущие инспекторские щеки, плотную фигуру
в щеголеватой синей куртке с начищенными пуговицами, быструю молодцеватую
походку, загорелое приветливое лицо, вы, конечно, не могли подумать, что он
молод, но вам невольно казалось, что мать природа создала в образе этого
человека новый вид, не подверженный старости и болезням. Его голос и смех,
перекатывавшиеся по всей таможне, не имели ничего общего с дрожащим
старческим кудахтаньем и бормотанием: они вылетали из его легких точно
кукареканье петуха или звук трубы. Если рассматривать инспектора как
животное, - а рассматривать его иначе было трудно, - он производил
великолепное впечатление здоровьем, цельностью, способностью наслаждаться в
столь преклонном возрасте всеми или почти всеми радостями жизни, доступными
его пониманию или знакомыми по опыту. Верный заработок и спокойное,
обеспеченное существование в таможне, лишь изредка нарушаемое опасением
лишиться места, безусловно способствовали тому, что время так милостиво
обошлось с ним. Однако истинная и главная причина этого заключалась в редком
совершенстве его животной натуры, не слишком обремененной разумом и лишь
слегка сдобренной моральными и духовными ингредиентами. Последние качества
были отпущены почтенному старцу в количестве только-только достаточном,
чтобы он не ходил на четвереньках. Он не обладал ни силой мысли, ни глубиной
восприятия, ни неудобной чувствительностью, короче говоря, был наделен лишь
несколькими обычными инстинктами, которые, в сочетании с благодушным
характером - следствием физического здоровья, - очень хорошо, по общему
мнению, заменяли ему сердце. Он был мужем трех жен, давно уже умерших, отцом
двадцати детей, которые в младенческом или зрелом возрасте почти все также
отошли в иной мир. Казалось бы, столь многочисленные несчастья могли
омрачить траурной дымкой самую жизнерадостную натуру. Но не таков был наш
инспектор! Один короткий вздох - и он сбрасывал с плеч бремя этих
воспоминаний. В следующий миг он уже радовался жизни, словно несмышленый
младенец, радовался так, как не мог бы радоваться и самый младший из
таможенных клерков, который в свои девятнадцать лет был и взрослее и
серьезнее инспектора.
Я наблюдал за этим патриархом и изучал его с большим, пожалуй, интересом,
чем остальных представителей рода человеческого, собранных в таможне.
Поистине, он был редкостным экземпляром - столь же совершенным с одной
стороны, сколь расплывчатым, пошлым, бессодержательным и ничтожным - со всех
остальных. Я пришел к выводу, что у него нет ни души, ни ума, ни сердца, -
словом, как я уже говорил, ничего, кроме инстинктов. При этом
немногочисленные материалы, из которых складывался его характер, были так
искусно соединены между собой, что не создавали неприятного впечатления
скудоумия, - напротив, меня во всяком случае инспектор вполне удовлетворял.
Было нелегко, вернее невозможно, представить себе такого земного и
чувственного человека в загробной жизни. Но если предположить, что
существование инспектора должно было окончиться вместе с его последним
вздохом, оно обладало известной прелестью: моральной ответственности столько
же, сколько у животного, способностей наслаждаться больше и такое же
блаженное неведенье тоски и ужаса старости.
Но в чем он имел огромное преимущество перед своими четвероногими
собратьями, так это в способности помнить все вкусные обеды, съеденные им в
течение жизни и доставившие ему немало счастья. Гурманство было чрезвычайно
приятной его чертой, и рассказы инспектора о ростбифе возбуждали аппетит не
хуже, чем пикули или устрицы. Так как других столь же привлекательных
качеств в нем не наблюдалось и, сосредоточив всю свою энергию и
изобретательность на радостях желудка, он не зарыл в землю и не уничтожил
никаких иных талантов, я всегда с удовольствием и признательностью слушал
его разглагольствования по поводу рыбы, курятины, говядины и лучших способов
их приготовления. Внимая воспоминаниям инспектора о вкусном обеде, которым
его некогда угощали, слушатель вдыхал аромат свинины или индейки. Небо этого
человека сохранило ощущения, испытанные лет семьдесят назад, такими же
свежими, как вкус баранины, которую он только что съел за завтраком. Я
видел, как он облизывал губы, припоминая пирушки, все участники которых,
если не считать его самого, давно уже служили пищей червям. Было необычайно
любопытно наблюдать, как перед его мысленным взором непрерывно возникали
видения испробованных когда-то блюд - не гневные, не грозящие местью, но
словно благодарные за то, что он в былые годы их оценил, и призывающие
отречься от нескончаемых наслаждений, одновременно и чувственных и
призрачных. Он помнил нежное говяжье филе, телячью ножку, свиную котлету,
лакомого цыпленка или особенно аппетитную индейку, которые украшали его стол
в незапамятные времена, между тем как все важные для человечества события и
все происшествия, озарявшие или омрачавшие его собственную жизнь, пролетали
над ним, оставляя не больше следов, чем легкий ветерок. Насколько я могу
судить, самой большой трагедией старика была неудача с неким гусем, жившим и
умершим лет тридцать-сорок назад, гусем, который необычайно много обещал с
виду, но на столе оказался до того несокрушимым, что делить его останки на
части пришлось не ножом, а топором и пилой.
Однако пора кончать этот портрет, хотя я с удовольствием продолжал бы его
рисовать, потому что из всех встреченных мною в жизни людей никто так не
подходил к роли таможенного служащего, как инспектор. По причинам, о которых
сейчас нет возможности распространяться, служащие таможни благодаря
особенностям своей работы обычно теряют многие из своих добродетелей.
Инспектор был неспособен на это, и продолжай он работать там до скончания
веков, в нем не произошло бы никаких перемен и он садился бы за очередную
трапезу с тем же неизменным аппетитом.
Есть еще один человек, без описания которого в моей галерее портретов
таможенных чиновников оказался бы непонятный пробел. Но так как у меня было
сравнительно мало случаев для наблюдения, мне придется ограничиться самыми
беглыми контурами. Я говорю о нашем главном сборщике, доблестном генерале,
который после блестящей службы в армии и последующего управления одной из
территорий Дикого Запада приехал лет за двадцать до описываемого времени в
Салем доживать там свою безупречную и полную событий жизнь. Бравому солдату
было уже около семидесяти лет, и остаток жизненного пути он преодолевал,
обремененный недугами, которых не могла облегчить даже бодрящая музыка
воинственных воспоминаний. Тот, кто некогда первым бросался в битву, теперь
едва передвигал ноги. Тяжело опираясь одной рукой на плечо слуги, а другой -
на железные перила, он с бесконечными усилиями поднимался до лестнице
таможни и медленно добредал до привычного кресла у камина. Там он сидел,
глядя с какой-то застывшей благожелательностью на проходивших мимо людей.
Шорох бумаг, брань, деловые разговоры, болтовня - весь этот шум и суета,
казалось, лишь скользили по поверхности его сознания, не проникая в глубину.
Лицо генерала в минуту покоя выражало доброту и мягкость. Когда к нему
обращались, в его глазах мелькал учтивый интерес, говоривший о том, что в
душе нашего главного сборщика продолжает гореть свет разума и лишь некая
внешняя преграда мешает лучам пробиться наружу. Чем ближе вы знакомились с
внутренним миром старого воина, тем более разумным он вам казался. Если
генералу не нужно было говорить или слушать, - и то и другое явно очень
утомляло старика, - на его лице вскоре вновь появлялось выражение
безмятежного покоя. Встретиться с его взглядом не было неприятно, так как,
хотя глаза и потускнели, в них никто не подметил бы старческого слабоумия.
Основа некогда сильной и устойчивой натуры все еще оставалась невредимой.
Но понять и определить его характер в этих неблагоприятных условиях было
делом столь же трудным, как по виду серых, беспорядочных развалин вычертить
и заново отстроить в воображении старую крепость, например Тикондерога.
Возможно, кое-где ее валы не пострадали, зато в других местах они лежат
бесформенной грудой, осевшей под собственной тяжестью и поросшей за долгие
годы небрежения и мира травой и сорняками.
Хотя я мало общался со старым генералом, но, приглядываясь к нему с
любовью, - ибо мои чувства, подобно чувствам всех окружавших его двуногих и
четвероногих, вполне могут быть названы этим словом, - я все же рассмотрел
основные черты его характера. Они были отмечены печатью доблести и
благородства, свидетельствовавшей о том, что своей известностью он обязан не
случаю, а справедливости. Думаю, что он никогда не отличался кипучей
энергией. Вероятно, всю жизнь он нуждался в каком-нибудь толчке извне, чтобы
начать действовать, но уж раз начав, да еще если впереди лежали препятствия
и достойная цель, он ни перед чем не отступал и не знал поражений. Душевный
жар, отличавший его и все еще не остывший, не давал ярких вспышек, не
рассыпался искрами; скорее это было ровное красное свечение раскаленного в
печи железа. Значительность, твердость, стойкость - такое впечатление он
производил, когда ничто его не тревожило, и это - невзирая на безвременное
увядание, о котором я говорил. Но и тогда я допускал, что под влиянием
какого-нибудь глубоко проникшего в душу волнения, поднятый зовом горна,
достаточно громким, чтобы разбудить дремавшие, но не угасшие силы, он мог бы
сбросить свою немощь, словно больничный халат, и, сменив посох старости на
шпагу, снова стать воином. И в столь напряженный момент он по-прежнему
остался бы невозмутимым. Однако подобная картина была лишь плодом
воображения, а не предвидением или пожеланием. На самом же деле, подобно
тому как я своими глазами видел остатки несокрушимых валов старой крепости
Тикондерога, упомянутой выше в качестве наиболее точного уподобления, так и
в генерале Миллере я отчетливо различал непреклонную и стойкую твердость,
доходившую, вероятно, в более молодые годы до упрямства; цельность,
вытекавшую, как и большинство его достоинств, из некоторой душевной
тяжеловесности и столь же неподатливую, как глыба железной руды;
доброжелательность, которая, несмотря на неистовство, проявленное в штыковой
атаке при реке Чиппева или у форта Эри, была не менее искренней, чем
доброжелательность некоторых или всех вместе взятых сомнительных филантропов
нашего времени. Мне известно, что он своими руками убивал людей. Да, они
падали под натиском, воодушевленным его победоносной энергией, как травинки
под взмахом косы, но при этом у него не хватило бы жестокости даже на то,
чтобы сдуть пыльцу с крыла бабочки. Я не знаю человека, к чьей врожденной
доброте я мог бы обратиться с большим доверием.
Многие характерные штрихи, в том числе и немаловажные для того, чтобы
зарисовка вышла похожей, исчезли или поблекли задолго до моего знакомства с
генералом. Обычно раньше всего мы утрачиваем черты внешней
привлекательности, тем более что человеческие развалины природа никогда не
украшает новыми прекрасными цветами, подобными вьющимся растениям, которые
покрывают стены разрушенной крепости Тикондерога и находят себе пропитание в
расселинах и трещинах камней. Но в старом генерале сохранились даже следы
былой красоты и изящества. Порою луч веселья пробивался сквозь мутную
преграду дряхлости и ласково скользил по нашим лицам. Любовь к прекрасному,
редко встречающаяся у мужчин, уже достигших зрелого возраста; сказывалась в
пристрастии генерала к цветам, к их аромату. Казалось бы, старый воин может
ценить только кровавые лавры на своем челе; между тем генерал Миллер
проявлял совершенно девичью нежность ко всему цветочному племени.
Целыми днями доблестный старый генерал сидел у камина, а надзиратель
любил стоять в отдалении и наблюдать за спокойным, даже сонным лицом
старика, по возможности не ставя перед собой сложной задачи вовлечь его в
беседу. Казалось, он не с нами, несмотря на то, что мы видели его в
нескольких шагах от себя; далек, хотя мы проходили мимо кресла, где он
сидел; недостижим, хотя мы могли протянуть руку и коснуться его. Вероятно,
собственные мысли были для него большей реальностью, чем столь чуждая ему
обстановка таможенной конторы. Движение войск на параде, шум битвы,
старинный героический марш, слышанный тридцать лет назад, - все эти сцены и
звуки, быть может, возникали в его сознании, в то время как мимо него взад и
вперед сновали купцы, ловкие клерки и неотесанные матросы. Вокруг генерала
не смолкало жужжание суетливой торговой и таможенной жизни, но он, казалось,
не имел ни малейшего отношения ни к этим людям, ни к их делам. Он был среди
них так же неуместен, как была бы неуместна на столе главного сборщика,
среди чернильниц, деревянных линеек и папок для бумаг, старая шпага,
покрытая ржавчиной, но все еще поблескивающая клинком, который некогда
сверкал в первых рядах сражающихся войск.
Один штрих особенно помог мне восстановить, воссоздать образ стойкого
воина, охранявшего границу у Ниагары, человека, наделенного истинным и
скромным мужеством. Речь идет о его памятных словах: "Я попытаюсь, сэр!" -
сказанных перед отчаянной и героической вылазкой и проникнутых духом
отважных сынов Новой Англии, которые понимали, что такое опасность, и смело
шли ей навстречу. Если бы в нашей стране было принято награждать храбрость
геральдическими отличиями, лучшим девизом для герба генерала послужила бы
эта фраза, которую было как будто так легко сказать, но, - зная, что ему
предстоит столь трудное и славное дело, - сумел сказать лишь он один.
Для душевного и умственного равновесия человека весьма полезно постоянное
общение с людьми, совсем не похожими на него и не разделяющими его
стремлений, с людьми, чьи интересы и способности он в состоянии оценить лишь
отвлекшись от себя. Обстоятельства моей жизни часто давали мне эту
возможность, но особенно полно и разнообразно я воспользовался ею во время
работы в таможне. Там встретился мне человек, наблюдение за которым изменило
мое представление о том, что такое талант. Он в исключительной степени
обладал качествами, необходимыми деловому человеку, то есть живым, острым,
ясным умом, умением разбираться в самых запутанных вопросах и способностью
так все устраивать, что трудности исчезали, словно по мановению волшебной
палочки. Таможня, где он работал с юношеских лет, была точно создана для
него; все хитроумные тонкости дела, приводившие в отчаяние непосвященного,
представали перед ним как части хорошо слаженной и совершенно четкой
системы. Мне он казался идеалом человека определенного типа. Он, так
сказать, олицетворял собой таможню или во всяком случае был главной
пружиной, не дававшей ее разнообразным колесикам остановиться, ибо в
учреждении, куда людей большей частью набирают для их выгоды и удобства, а
не для пользы дела, служащим поневоле приходится прибегать к чьей-то
сообразительности, раз у них самих она отсутствует. Поэтому вполне
закономерно, что, как магнит притягивает железные опилки, так и наш деловой
человек притягивал к себе все затруднения, с которыми мы сталкивались.
С милой снисходительностью и добродушной терпимостью к нашей тупости,
которая ему, с его складом ума, должна была казаться почти преступной, он
тотчас, одним легчайшим прикосновением, превращал все самое непонятное в
ясное как день. Купцы отдавали ему не меньшую дань уважения, чем мы, его
собратья, посвященные в тайны ремесла. Он был безукоризненно честен, скорее
по самой своей природе, чем по доброй воле или из принципа; человек,
наделенный таким четким и упорядоченным умом, мог вести дела лишь самым
аккуратным и добросовестным образом. Пятно на совести, - насколько его
профессия имела отношение к совести, - тревожило бы его так же, только в
значительно большей степени, как ошибка в балансе или клякса на чистой
странице счетной книги. Короче говоря, я встретил - редкий случай в моей
жизни - человека, полностью соответствовавшего своему положению.
Таковы были некоторые из людей, с которыми я оказался связанным. Я не
роптал на провидение за то, что мне пришлось вести жизнь, столь далекую от
прежних моих привычек, и честно старался извлечь из нее возможную пользу.
После того как я строил несбыточные планы и трудился с мечтателями из Брук
Фарм; после трех лет жизни, проведенных под тонким воздействием такого
интеллекта, как Эмерсон; после дней беззаботной свободы, дней на Ассабете,
когда, сидя у костра из валежника, мы вместе с Эллери Чаннингом придумывали
фантастические теории; после бесед с Торо в его уолденском уединении о
соснах и индейских реликвиях; после того как восхищение Хиллардом и его
утонченной классической культурой изощрило мой собственный вкус; после того
как у очага Лонгфелло я проникся поэзией, - после всего этого пришло,
наконец, время проявить другие свойства моего характера и приняться за пищу,
к которой раньше я почти не имел охоты. Даже старый инспектор был пригоден в
качестве нового блюда для человека, общавшегося с Олькотом. Мне казалось,
что если я, знававший таких собеседников, мог теперь общаться с людьми,
совершенно отличными от них, и притом нисколько не жаловаться на перемену,
значит у меня в общем хорошо уравновешенная натура, обладающая всеми
основными свойствами, присущими здоровому человеку.
Литература, ее цели и связанный с нею напряженный труд перестали меня
занимать. Книгами в тот период я не интересовался: они меня не трогали.
Природа, - за исключением человеческой природы, - та природа, к которой мы
относим небо и землю, была мне в каком-то смысле недоступна. Я утратил
способность к игре воображения, к одухотворенному наслаждению ею. Дар
творчества, наклонность к нему если не исчезли, то замерли и не проявляли
признаков жизни. Это было бы печально, несказанно тяжко, не сознавай я, что
в моей власти восстановить все, что было во мне когда-то действительно
ценного. Я допускал, конечно, что нельзя безнаказанно жить такой жизнью
слишком долго; она могла бы совершенно изменить меня, не превратив при этом
в человека, которым стоило бы стать. Но я всегда считал свой новый образ
жизни временным. Какой-то пророческий инстинкт нашептывал мне, что в
недалеком будущем, как только перемена жизненных условий станет необходимой
для моего блага, такая перемена произойдет.
А пока что я был таможенным надзирателем и, насколько я мог судить, не
таким уж плохим. Человек, у которого работают мысль, чувство и воображение
(пусть в десятикратном размере против того, что отпущено упомянутому
таможенному надзирателю), может в любое время стать деловым человеком, если
только он того пожелает. Мои товарищи по службе, капитаны и купцы смотрели
на меня именно как на делового человека и, возможно, даже не знали о другом
моем занятии. Полагаю, что никто из них не прочел ни одной сочиненной мною
страницы, а если бы даже они прочли все подряд, то не стали бы ценить меня
ни на грош дороже. Ничего не изменилось бы, если бы эти бесполезные страницы
принадлежали перу Бернса или Чосера, которые, подобно мне, были в свое время
таможенными чиновниками. Для человека, мечтающего о литературной славе и
завоевании с помощью пера места среди знаменитостей мира сего, будет весьма
полезным, хотя и жестоким уроком выйти из узкого круга, где он пользуется
признанием, и убедиться, насколько за этими пределами лишено значения все,
что он делает и к чему стремится. Думаю, что я не очень нуждался в таком
уроке, ни в порядке предостережения, ни в порядке обуздания, но так или
иначе я получил его сполна, и мне приятно вспомнить, что когда я постиг
содержавшуюся в нем истину, то не старался, вздыхая, забыть о ней и совсем
не испытал боли. Что же касается литературных разговоров, то в таможне был
один чиновник, милейший человек, поступивший одновременно со мной и
уволенный чуть позже, который очень любил беседовать о Наполеоне и Шекспире.
Младший клерк - юный джентльмен, порою исписывавший, если верить слухам,
листки писчей бумаги со штампом дяди Сэма какими-то строчками, весьма
смахивавшими с расстояния в несколько шагов на стихи, также нередко
заговаривал со мной о книгах, считая, по-видимому, что я могу оказаться
сведущим в этом вопросе. Других литературных связей у меня не было, и я в
них не нуждался.
Не стремясь более к тому, чтобы титульные листы книг разносили по всему
свету мое имя, я с улыбкой думал об известности иного рода, которую оно
теперь приобрело. Таможенный маркировщик надписывал его черной краской по
трафарету на ящиках с перцем, на корзинах с плодами орлянки, на сигарных
ящиках и на тюках со всякими подлежащими обложению товарами, в знак того,
что таможенный сбор за них уплачен и все формальности соблюдены.
Расположившись в столь странной колеснице славы, весть о моем существовании,
- в той мере, в какой имя способно о чем-либо вещать, - отправлялась в
места, где обо мне ничего не слыхали раньше и, надо надеяться, никогда не
услышат впредь.
Но прошлое не умерло. Мысли, прежде казавшиеся столь значительными и
деятельными, а теперь мирно почившие, все же изредка оживали. Одним из самых
замечательных случаев, когда во мне проснулись привычки минувших дней, и был
тот, который заставил меня, не нарушая законов литературного приличия,
предложить публике этот очерк.
Во втором этаже здания таможни есть просторное помещение, стены которого,
сложенные из кирпича, так и остались неоштукатуренными, а стропила -
неподшитыми. В доме, построенном с широким размахом для нужд оживленного
торгового порта, каким был когда-то Салем, и рассчитанном на дальнейшее его
процветание, которому не суждено было осуществиться, оказалось больше
площади, чем требуется тем, кто ныне работает в таможне. Поэтому помещение
над конторой главного сборщика так и осталось неотделанным и словно
продолжало ждать плотников и штукатуров, хотя с потемневших балок давно уже
свесились гирлянды паутины. В стенной нише указанной комнаты один на другом
стояли бочонки, набитые связками документов. Такие же связки во множестве
усеивали пол. Больно было подумать о том, сколько дней, и недель, и месяцев,
и лет труда истрачено на эти заплесневелые бумаги, которые теперь только
напрасно занимают место и валяются в забытом углу, где никто и никогда их не
видит. Но ведь какие груды других рукописей, содержащих не скучные казенные
формальности, а мысли изобретательных умов и горячие излияния глубоко
чувствующих сердец, также погрузились в забвение, к тому же не сослужив
своему времени даже такой службы, какую сослужили эти документы, и - что
горше всего - не принеся тем, кто их писал, средств к безбедному
существованию, которые добыли себе таможенные чиновники своими бесполезными
бумажками! Впрочем, быть может, не совсем бесполезными, потому что они дают
материал для истории города. Там можно найти и сведения о былой коммер
...Закладка в соц.сетях
