Жанр: История
Россия молодая. книги 1-2.
...Таисья поднесла с поклоном. Крыков выпил, сказал круто:
- Теперь прощенья просим, время ехать!
Таисья опять поклонилась. Рябов попридержал жеребца, повод второго дал в руку
поручику.
Крыков кольнул шпорами коня, жеребец дал свечку, с места взял крупной красивой
иноходью, и вскоре затих за леском топот копыт. Таисья стояла прижавшись к
Рябову, слушала, как поют невдалеке тихие женские голоса.
Спи, спи, спи, ты, моя умница,
Спи, спи, спи, ты, разумница,
Загоена, забронена, рано выдана,
Спи, спи, спи, моя умница...
3. И ЧЕГО СМЕЕМСЯ?
Утром с поздравлением пришел Митенька, принес каравай хлеба свадебного, изюму
заморского в берестяном кузовке, свечу. Низко поклонился Таисье, она поцеловала
его в лоб.
- Будешь мне теперь за брата, - услышал Митенька, - вон нас теперь сколько, -
ты, да он, да еще Крыков Афанасий Петрович...
Полдничали втроем, ели курицу печеную, пикшу, что давеча в мешке привез поручик,
запивали двинской водицей, потом сидели на солнышке.
- Давайте петь будем! - сказала Таисья.
Митенька завел мягко, словно девица:
Уж и где же, братцы, будем день дневать,
Ночь коротать?
Таисья сильно, полным голосом подхватила:
Нам постелюшка - мать сыра земля,
Изголовьице - зло поленьице...
Рябов лежал навзничь на горячем песке, жадно вглядывался в Таисьино лицо, держал
в ладони ее тонкое запястье, слушал, как в два голоса, точно давно спевшись, они
выводили:
Одеялышко - ветры буйные,
Покрывалышко - снеги белые...
Двина негромко шелестела у берегов, солнце грело все жарче, едва заметно
двигался парус на шняве, входящей в устье.
- Чего не поешь? - спросила Таисья, склонившись к лицу кормщика. - Чего
задумался, Ваня?
Он вздохнул, усмехнулся, сказал ласково:
- Чудно как-то все. Не верится, словно бы...
- А ты верь!
Она глядела на него близко, переносье ее обсыпали веснушки, в глазах стоял
влажный счастливый блеск.
Митенька сидел в стороне, пересыпал песок из ладони в ладонь, рассказывал:
- Батюшка твой, Таисья Антиповна, ноне везде перебывал, до полковника Снивина до
самого дошел, спознал, что уводом на конях уехали, а куда, того никто ему
поведать не может. До поручика тоже зашел, поручик прикинулся незнайкой. Выпивши
батюшка твой, Таисья Антиповна, и с ним от полковника приказной при сабле, тоже
выпивши. На телеге двуконь по всему городу ездиют и большие деньги за кормщика
посулили, кто дядечку споймает. Берегтись теперь вам сильно надобно.
- Убежим в Колу, не найдут! - сказал кормщик. - Дорога недалеко - от Холмогор до
Колы всего и есть тридцать три Николы. Убежим, Таюшка?
- Убежим, - беззаботно, думая о другом, сказала она.
- Да ты слышишь ли, о чем говорю?
- Как не слышать: убежим - спрашиваешь, убежим - отвечаю...
И засмеялась. Он тоже засмеялся. Засмеялся и Митенька.
- Смехи какие нашли, - сказал кормщик. - И чего смеемся-то?
- Про топор вспомнила, - все еще смеясь, молвила Таисья. - Как ты топор
потерял...
Вечером Митенька ушел, и опять они остались вдвоем. С моря покатилась набируха,
ветер засвистел гуще, по небу поползли тучи. Рябов посмотрел таможенную
посудинку, что лежала на берегу, подтыкал ее паклей, нашел весла; крякнув,
спихнул лодчонку в воду. Таисья, прищурив ресницы, смотрела на мужа.
- А тебе без моря уж и жизнь не в жизнь?
Кормщик виновато поморгал, ответил не сразу:
- Да коли ненадобно, так чего же...
- Ладно, пойдем! - сердито улыбнувшись, сказала Таисья.
Выкинулись из устья сразу, кормщик громко сквозь вой ветра крикнул:
- Учись, женка! Заберут меня, сама станешь кормщиком. Была тут о прошлые времена
одна Марфа самым лучшим кормщиком, ходила до Канина Носа и далее... Учись, вон,
где чего. Вон, видишь, - вьюн, тое течение делается со встречи, когда набируха
идет и река ей впоперек ударяет. Вьюна пасись... Когда на вьюн наскочила, в море
выбрасывайся, его не бойся, камня бойся, кошек, скал... Костлявый берег - того
бойся, как мы камни называем, костливость...
Ветер круто, с силой вел посудинку, словно птица влетела она в салму - в узкий
проливчик и, слегка накренившись, миновала острые, черные прибрежные горушки.
На ветру, в серых сумерках ночи рассказывал Рябов, как важивать корабли в устье,
по каким приметам запоминать мели. Таисья сидела рядом, вздрагивала от сырого
ветра, жалась к мужу, спрашивала:
- А тут и большие корабли пройдут?
- То Мурманский рукав, неверный, через него мелководные посудинки с грехом
пополам хаживают. А далее, видишь, вон куда показываю, название ему Поганое
Устье, вовсе мелководье, его пасись. Теперь сюда гляди да запоминай, - назад
сама поведешь. То Заманиха, стрежу ейному не верь, нонче он таков, а завтра
иначе повернет, и сядешь на мель...
Не выпуская дрог, надавливая боком на стерню, в кафтане, распахнутом на ветру, с
глазами, остро сощуренными, он одной рукой обнял Таисью за плечи, наклонился и
стал целовать мокрое лицо, теплые, раскрывшиеся навстречу губы.
- Потопнем, Ванечка! - наконец сказала она.
- Небось, вместе! - ответил он.
- Жалко тонуть, Ванечка!
- Небось, у бога-то монасей нет, житье полегче.
- Не срамословь...
Лодья развернулась под ветром, пошла, кренясь, куда гнал ее ветер, кормщик
выпустил дрог из руки, рулевое весло завалилось на бок...
- Ох, кормщик! - сказала Таисья. - Ну что ты за мужик такой бесстрашный...
4. УМНИЦА, РАЗУМНИЦА...
Потом, смеясь, Рябов молвил:
- И куда это нас занесло? Ивняка-то, кажись, не должно быть... Бери-ка весло,
женка, выводи корабль!
Таисья вздохнула:
- Погоди, посплю.
Она задремала, а он долго осматривался, потом резко переложил весло, повел
посудинку к таможенной будке, шибко врезался днищем в песчаный берег, взял
Таисью на руки и внес в караулку. Далеко в деревне пели петухи, один прокричал,
второй, третий, звонко пролаяла собака. Хотелось есть. Рябов налил в кружку
гданской, стряхнул с вяленого палтуса муравьев...
- А я? - спросила Таисья.
Шатаясь спросонья, подошла к нему, села рядом на лавку, вылила водку на землю,
молча, с закрытыми глазами, стала жевать пустой хлеб. Потом, словно во сне,
сказала:
- Лада.
- Чего?
- Лада мой! - повторила она. - Лада. Муж. Лада.
Засмеялась, припала к его плечу, вздохнула. И строгим голосом велела:
- Теперь спать меня уклади.
Удивляясь сам на себя, на нее, на все, что случилось, он опять взял ее на руки,
уложил, сел рядом. Ресницы у Таисьи дрогнули, она спросила:
- Чего не поешь? Пой! Мамушка моя мне певала...
- Да коли я не умею петь-то...
- Небось, споешь.
Он завел, робея, про осоку да мураву.
- Надо больно слушать, - сердито сказала Таисья. - Пой "Мою умницу".
Кормщик прокашлялся, завел пожалостнее:
Загоена, забронена, рано выдана...
- Не отсюдова! - сказала Таисья. - Никого не было, а полпесни пропало. Пой как
надо! Велено - и пой!
Кормщик еще прокашлялся, запел с самого начала:
Спи, спи, спи, ты, моя умница,
Спи, спи, спи, разумница...
- Вишь как? - сказала Таисья. - Коли захочешь, так и петь можешь...
Она обняла его за шею, близко притянула к себе, к самому лицу и сказала:
- Пропал ты теперь, кормщик. Был мужик сам себе голова, а нынче кто? Кто ты есть
нынче? И водочки не велела пить, ты и не стал. Хочешь поднесу?
Не дожидаясь ответа, она вскочила, налила из сулеи кружку, половину, подумав,
выплеснула на пол и поднесла:
- Пей!
- Пить ли?
- Пей, коли велено! Погоди, с тобой выпью.
Она пригубила вино, сморщилась и словно бы с состраданием вздохнула, когда
кормщик допил остальное. Потом крепкой рукой взяла его за волосы, откинула ему
голову назад и спросила:
- Люба я тебе, Ванечка? Женой - люба? Сказывай сразу, не то уйду!
- Люба!
- А другие?
- Чего другие? - не понял он.
- Другие твои... разные...
Теперь она двумя руками держала его за волосы.
- Ну и чего, что разные? Мало ли чего...
Она смотрела на него в упор, ждала.
- Небось, на дыбе, и то помилосерднее! - усмехнулся Рябов.
Таисья больно дернула его за волосы, крикнула:
- Сказывай!
- Да что сказывать, оглашенная?
- Все сказывай, слышишь? Все, до последней до правдочки. До самой
самомалейшей...
Вдруг оттолкнула и попросила жалобным голосом:
- Не смей сказывать, лапушка, ничего не смей. А коли я попрошу слезно, все едино
не послушайся, чего бы ни говорила...
Он смеялся и гладил ее косы, а она смотрела ему в глаза, не моргая спрашивала:
- Сколько можешь вот так смотреть? До утра можешь?
Утром опять пришел Митенька, принес молока в глиняном кувшине, творогу, хлеба
каравай, рассказал новости: преосвященный Афанасий нежданно нагрянул из
Холмогор, сильно на господина полковника Снивина гневен, не благословил, к руке
не подпустил, заперся с ним и дважды посохом по плеши угостил...
Господин полковник Снивин засел дома - напугался, в городе стало потише... Один
только человек в открытую пошел против Афанасия - аглицкий немец майор Джеймс:
будто бы отписал в Москву на Кукуй и всем нынче грозился, что на Кукуе
сродственники его отдадут письмо в собственные государевы руки. Одна надежда,
что то письмо с государем Петром Алексеевичем разминется - Царь, будто, плывет
на стругах от Вологды вниз, к Архангельскому городу.
Дрягили, все, которых за не дельные деньги, не серебряные, на съезжую взяли, от
розыску освобождены.
Шхипер Уркварт ходит веселыми ногами, но стал потише и своего боцмана будто даже
запер в канатный ящик на сухоядение...
- Монаси-то наши как? - спросил Рябов.
- А чего им деется, - ответил Митенька, - кукарекают подпияхом да рыбарей
мучают. Слышно, будто некоторых рыбарей повязали да в тюрьму в подземную
заперли...
Рябов насупился...
Так, в тишине, на двинском ветерке, на солнечном припеке, миновало еще несколько
дней. Рябов делал на высохшей сосенке зарубочки, чтоб не спутаться - сколько
боярствует.
- Не сбешусь ли, отдыхаючи столь долго? - спросил он как-то Таисью.
- В море занадобилось? - молвила она.
- Ин и в море бы сходить...
Подолгу слушал, как шумит набируха, следил за облаками в небе, рассказывал:
- Зри воздух над морем. Коли слишком прозрачен, далеко видать да еще ветерок
наподдает, - быть падере, ударит буря, тогда держись. Ежели туманчик поутру, как
вот ныне, а вчера ввечеру небо всеми красками горело, - иди себе спокойно,
надейся... На облака опять же поглядывай...
Таисья, покусывая травинку, смотрела на кормщика упорно, не отрываясь, не то со
вниманием слушала, не то вовсе не слушала.
- Да ты об чем думаешь? - спросил он вдруг.
- Люб ты мне, - спокойно ответила она, - более ни об чем не думаю...
Потом стирала в Двине, а он сидел рядом и молчал. Море шумело далеко за
каменьями, там рыбари вздымали якоря, отворяли паруса, уходили...
- Эдак долго не проживешь! - молвил Рябов.
Таисья разогнулась, утерла лоб, вздохнула.
- Как же тебе жить-то надобно?
- Аз морского дела старатель, - ответил он, - куды мне без него?
И нахмурился.
Поутру, раным-рано прискакал таможенный солдат с приказом от поручика Крыкова:
нисколько не медля ехать в посад, быть в осторожности, на малой лодейке-шитике,
что стоит в назначенном месте, переброситься на Мосеев остров, где все доскажет
Митрий-толмач. Иметь на себе добрую одежонку, нисколько вина не пить. Таисье
Антиповне не полошиться, не горевать, а также ей - самонижайший поклон.
- Ох, Ванечка! - испуганно сказала Таисья и побледнела.
Солдат по дороге рассказал Рябову еще новости: царь Петр Алексеевич из Холмогор
нынче же будет здесь. Там встречали его с великим почетом, старец Афанасий имел
на себе малое облачение, палили из пушек, в соборе пение было многолетное и обед
от преосвященного в крестовых палатах. Но то все миновалось быстро, и государь
тотчас пешком изволил с резвостью побежать к купцам Бажениным, где и пробыл весь
день - смотрел верфь и корабельное строение.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Ой, да он справляет себе,
справляет легкие,
Легкие вот галерушки...
Песня
Я просил, чтобы для меня не делано было никаких церемоний.
Петр Первый
1. МОЛОДОЙ ШХИПЕР
На Мосеевом острову, под корявой березкой, на пеньке кротко сидел Митенька;
подгибая пальцы, рассказывал Рябову, кто нынче едет в царевой свите: и Голицын
князь, и Салтыков, и Бутурлин, и Шеин, и Троекуров, и Нарышкин, и Плещеев, и
иноземцы - Патрик Гордон с Лефортом, и князь Ромодановский...
- То-то будет нам теперь с кем душеньку отвести, погуторить по-нашему, порыбацкому!
- усмехнулся Рябов. И дернул Митрия за нос:
- Тоже боярин, как я погляжу. Может, кумовья у тебя там?
День наступал серый, мглистый, по небу ползли рваные тучи. Повыше, у царева
дворца, ударили пушки, звенящий грохот долго стоял в ушах.
- Эва как! - с уважением сказал Митрий.
- Пойдем поглядим! - позвал кормщик.
Подошли к бревнам, к самой воде. Нынче трудно было узнать тихий прежде Мосеев
остров. На Двине, на отлогом ее берегу, на скользкой, размытой дождем глине
стояли толпы посадских, ободранные дрягили, сытые гости-купцы, что на дощаниках
приходят с верховьев на ярмарку, везут товары из Ярославля, из Костромы,
Вологды, Устюга, Соли-Вычегодской; стояли рыбаки в сапогах-бахилах до бедер, в
вязаных фуфайках-бузрунках, в накинутых на широкие плечи кафтанах; стояли
крупнотелые, острые на язык, веселые рыбацкие женки; стояли нищие людишки,
бесцерковные попы, калики-перехожие, беглые монахи, двинские перевозчики,
ярыжные бурлаки, что большими ватагами тянули купеческие суда по Двине...
Для порядка и благолепия, между народом и рекою, на самом берегу, вытянувшись в
длинную линию, стояли локоть к локтю стрельцы с мушкетами и ножами. Речной
холодный ветер раздувал сивые бороды десятских, сотских и полусотских, шевелил
полами длинных зеленых кафтанов, промокших на дожде, но полки стояли неподвижно,
и только жирный, белолицый, грузный полковник Снивин ездил то взад, то вперед,
почти по самой двинской воде, оглядывал свое воинство и свирепо наезжал вороным
жеребцом на тех из черного народа, кто были побойчее и совались между рядами
стрельцов.
Пушек на Мосеевом острову стояло немного, но пушкари наловчились стрелять из них
с таким проворством, что народ только ахал: напихает пушкарь пороху, набьет
палкою пакли, затолкает покрепче, а там уже и фитиль несут. Пальнет, и, не
дожидаясь, пока вовсе простынет орудийный ствол, опять тащат порох...
От берега, от пристани вела к дому широкая богатая ковровая дорога, настланная
по чистым доскам. Дом глядел на Двину десятью красными окнами со стеклянными
скончинами, а рядом был еще домик о шести колодных окнах со слюдяными репьястыми
окончинами, пестро и весело раскрашенными. Возле дверей там и тут росли сосны, и
под каждой сосной стояло по караульщику - с мушкетом, с усами, словно у кота, с
ножом за поясом. В домах уже топили печи, было видно, как из труб идет дым, и
видна была поварня, возле которой повар-иноземец, в круглых коротких штанах и в
колпаке, отрубал головы раскормленным, привезенным издалека, покорным гусям.
Покуда кормщик рассматривал цареву избу с поварней, народ на берегу буйно
закричал, опять пальнули пушки, да так, что некоторое время Рябов решительно
ничего не слышал, а услышал попозже, когда заиграли на рогах рожечники и, широко
раскрыв рты, запели соборные певчие. Народ еще подался вперед и замер.
Дождь лил теперь сильнее, чем прежде, и плотные струи его хлестали людей, землю,
рябую поверхность Двины, другой берег которой теперь вовсе не был виден в частой
сетке ливня и только угадывался далеко под тяжкими серыми набухшими тучами.
Постояв немного и ничего толком не увидев, потому что стрельцы и рейтары
заслоняли от него подходившие по Двине суда, Рябов взобрался наверх, туда, где
стояла пушка, рассудив, что в эдакой суматохе никакому отцу келарю или рейтару
будет не до него, кормщика...
Картина, представшая перед глазами, поразила его: большие новые, изукрашенные
шелками, персидскими и татарскими коврами, шитыми тканями, со штандартами и
знаменами подходили из непогожей мглы тяжелые струги и дощаники. Гребцы вздымали
весла, матросы кидали чалки, суда со скрипом подтягивались. На берегу гремела
рожечная музыка, вперебор, с захлебом били колокола, и вышедший вперед соборный
хор сладко пел "Днесь благодать".
А на стругах в это время один за другим появлялись люди, одетые с таким блеском
и богатством, какого Рябову еще не доводилось видывать в своей жизни.
Большая часть этих людей, видимо, продрогла в пути на дожде и ветре, многие
кутались в длинные плащи и с неудовольствием взирали на лужи Мосеева острова, на
домик, который двинянам казался дворцом, на исступленный, орущий народ, на
рейтар, направо и налево раздающих плеточные удары. Но насупленные брови и
недовольные лица только придавали царской свите больше величия и служили к тому,
чтобы вызывать в народе уважение и страх.
Рябов страха не испытывал, а только, увидев сердитые набрякшие лица свитских,
подумал: "Вишь, гуси какие" и стал смотреть, где царь. Но людей на дощаниках и
стругах было так много и одеты все они были так красиво, что глаза у кормщика
разбегались: то шляпа казалась ему истинно царской; то парик больно пышный -
наверно, царь; то какой-то пузатый, бородатый, дородный смеялся больно вольготно
- не царь ли? А другой зверем смотрит, может, он - царь?
Первый, самый большой струг люди в коротких кафтанах канатами подтащили к
пристани и собрались было крепить, как вдруг длиннющий малый, на вид годов
двадцати пяти, без шапки, с темными вьющимися волосами, стал говорить, что не
так делают, надобно иначе, чтобы хватило места другому дощанику тоже. Люди в
кафтанах спорили, потом послушались, и взялись все вместе перетягивать судно
вдоль пристани. Покуда они работали, он с толком, не торопясь подавал им
команды. А ливень все сек его простоволосую кудрявую голову, бурый плащ, едва
державшийся на одном плече, расстегнутую у шеи нерусскую рубашку.
"Шхипер ихний", - подумал кормщик. Послушав, как приказывает черноволосый малый
царевым свитским, еще определил для себя: "большую власть, видать, забрал!"
А царя он так и не мог найти: уж больно много господ стояло в стругах - и
надутые, и злые, и важные, один сановитее другого, в перьях, в париках, в
лентах, в высоких боярских шапках, - где тут отыскать, который царь.
Между тем первый струг с дощаником причалил к пристани, третий подтягивали к
насаде, а другие суда еще ждали своей очереди кидать чалки и подтягиваться. С
первого струга люди в зеленых кафтанах выволокли широкую доску и перекинули ее
на берег, а кудрявый шхипер им крикнул, что опять не так делают, и, растолкав
бородатых бояр длинными руками, сам принялся укладывать сходни понадежнее и
покрепче. А когда уложил, то поклонился и сделал приглашающий жест рукою.
Тут Рябов увидел царя. Царь Петр Алексеевич стоял возле самых сходен, откинув
назад тканный золотом плащ, опирался на высокую, поблескивающую драгоценными
каменьями трость и благоуветливо, милостиво, по-царски улыбался полным белым, с
ямочками на щеках, лицом. Глядел он не на людей, собравшихся на берегу, не на
своего горластого кудрявого шхипера, не на всадников, не на хоругви, не на
певчих, в намокших стихарях, а куда-то вдаль и выше, куда-то между дождем и
тучами, туда, куда и должно смотреть царям, исполненным величия.
"Вишь ты, каков!" - подумал Рябов и локтем толкнул застывшего рядом пушкаря. Тот
быстро взглянул на Рябова и сказал:
- Ну, царь! Вот так царь!
- А что? - спросил кормщик.
- Да больно прост! - произнес пушкарь.
- Хороша простота! - ухмыльнулся Рябов. - Весь в золоте да каменьях, стоит, не
шевельнется...
Приветливо, но строго улыбаясь, царь неподвижно застыл на сходнях. Его рука в
перстнях сжимала драгоценную трость. Колокола ударили с новой силой, певчие
звонко, покрыв глухой шелест дождя, альтами начали ирмос греческого согласия
"Веселися, Иерусалиме". Царь еще подождал, потом сделал шаг вперед по гнущимся,
покрытым ковром сходням, и вдруг в это торжественное мгновение длинноногий
шхипер выкинул штуку, да такую, что Рябов ахнул: он подставил царю ногу в
высоком ботфорте. Тот споткнулся, шхипер толкнул его в спину и громко захохотал.
"Пропал малый!" - подумал Рябов, но шутка сошла шхиперу неожиданно легко. Царь
только отмахнулся от него свободною рукою и пошел вверх по колеблющимся сходням.
А шхипер все смеялся, встряхивая длинноволосой курчавой головой, и другие
свитские тоже смеялись. Рябов же сердито подумал: "Был бы я царь, посмеялись бы
вы надо мною, как же!"
За царем - гуськом, с важностью - пошла к домам царская свита - бояре, иноземцы,
князья и сановники. Приехавшие с царем стрельцы уже построились вдоль дорожки,
перед стрельцами кривлялись царские шуты. Навстречу государю, белый от страха,
вырвался купец Лыткин с серебряным блюдом в руках. Хор грянул ирмосы - "Бог
господь и явися нам", Лыткин, не смея ступить на ковер, не понимая, что кричат
ему другие купцы, повергся коленями в лужу и протянул царю блюдо с хлебом-солью.
Царь, не замедлив шага возле Лыткина, блюдо не принял и повел головою назад, как
бы говоря, что не тому подано. Лыткин ахнул:
- Хлеб-то, господи, государь, богом прошу...
Но царь не оглянулся более и чинно первым вошел в сени своего дворца.
Хор смолк, колокола перезванивались все медленнее, наконец и они замолчали.
Пушкарь, улыбаясь, сказал Рябову:
- О прошлый год тоже не враз признали...
- Кого? - спросил кормщик.
В это мгновение из сеней вышел свитский боярин, что-то приказал певчим, а сам
при этом засмеялся. Певчие - торопясь, сбиваясь - вновь запели, пушкарь сунул
фитиль в затравку, пушка выстрелила, колокола забили с новой силой, и народ
опять повернулся к стругам, где работали люди, выгружая кули и бочки, и где
прохаживался все тот же длинноногий шхипер, разговаривая с бледным тонкотелым
свитским.
"Кто ж тогда царь? - сердясь на то, что все так непонятно, спрашивал себя
Рябов. - Этот, что ли?"
Но бледнолицый свитский не имел в себе ничего величественного, а со стругов уже
никто не мог сойти, кроме разве людишек в кафтанах, дрягилей, матросов и
работного народа.
Шхипер вдруг отдал на струг какие-то приказания, наклонил голову и быстро пошел
вдоль ковровой дороги - к дому. Он не глядел по сторонам, не поднимал глаз от
помоста, и было видно, что идти под взглядами толпы ему стыдно: шаг его был
быстр, неровен, тяжел, башмаки громко стучали, а мокрые темные волосы болтались
подле щек... За ним быстро шел свитский.
Навстречу шхиперу гремел, разливался сладко и блаженно соборный хор, тянулась
любопытная толпа, полз совсем белый, одутловатый, напуганный досмерти купец
Лыткин с серебряным блюдом, на котором раскисал под дождем хлебный каравай.
Внезапно шхипер остановился перед купцом, не поднимая головы, принял от него
блюдо, поклонился, отдал свитскому и скрылся в сенях дворца. Народ закричал,
завыл восторженно, - теперь все поняли, кто царь. Хор вывел последний стих,
пушки еще пальнули, и все смолкло.
"Вот так царь! - подумал Рябов и почесал затылок. - Какой же это царь? Нет,
братие, это не царь! Таковы цари не бывают!"
2. С МЫСЛЕЙ ПОШЛИН НЕ БЕРУТ!
Он еще долго стоял и смотрел вслед царю. Потом кто-то тронул его сзади за рукав.
Кормщик оглянулся и увидел Афанасия Петровича.
- Пойдем, Иване! - позвал поручик. - Стольник царев Сильвестр Иевлев да с ним
воевода наш Апраксин Федор Матвеевич неподалеку стоят, на Двину смотрят. Может,
чего и выйдет из нашей беседы...
- А коли не выйдет? - спросил Рябов. - Воеводе ли не знать, что иноземцы
повсеместно чинят? Однако ж он им ни в чем не перечит!
Крыков вздохнул.
- Воевода одним только делом и занят - сам знаешь - корабль строит. Пойдем
расскажем. А коли справедливости не отыщем, то мало ли где люди живут. Сторона
наша не бедная, есть и Печора, есть и Кемь, и Лопь. По Кеми люди живут, лососей
ловят соловецким монахам. По Выгу да по Сороке живут, по Вирме, да по Суме, по
Умбе и Варзуге. Солеварни монастырские еще есть, мельницы пильные, в Кандалакшу
уйти можно, на Терский, на Зимний берега...
- За какие же грехи мне уходить-то?
- И почище нас, да слезой умываются! - невесело ответил Афанасий Петрович.
Воевода Апраксин - молодой, но уже полнеющий человек, и свитский, тот самый, что
давеча принял хлеб из рук царя, - небольшого роста, бледнолицый, синеглазый, в
коротком воинского покроя кафтане - стояли на взгорье, чему-то смеялись с
другими свитскими.
- Подойдем? - спросил Крыков.
Рябов кивнул. Когда были совсем близко, Апраксин посмотрел на них немигающими
строгими глазами.
- К вашей милости, князь-воевода! - учтиво молвил Афанасий Петрович.
Свитские обернулись, перестали смеяться. Апраксин спросил:
- Поручик Крыков?
- Крыков, князь-воевода.
- Нынче мне тебя показал полковник Снивин, пожаловался...
Афанасий Петрович стоял спокойно, смотрел в глаза воеводе.
- Ты и есть тот офицер, что фальшивые деньги, не серебряные, открыл на корабле
иноземном?
- Я, князь-воевода.
Иевлев и Апраксин быстро переглянулись.
- За непрестанной занятостью корабельными делами, я во-время не выразил тебе
свою признательность, - заговорил воевода. - Ты, господин поручик, поступил
достойно, и, несмотря на жалобу полковника Снивина, который заблуждается и не
ведает истину, я нынче имею честь выразить похвалу мужественному твоему
поступку. В сем случае ты, сударь, проявил изряднейшее фермите, и я весьма рад
тому, что имею в воеводстве своем такого офицера...
Что такое "фермите" Крыков, как и многие другие свитские, не понял, но что
воевода доволен им - понял сразу и повеселел. Тут же рассказал он всю историю
кормщика и все обиды, причиненные ему в последнее время. Афанасий Петрович
говорил быстро, с трудом сдерживая волнение. Воевода и другие свитские слушали с
интересом, поглядывали на Рябова с участием, спрашивали, если что не понимали.
- Сей кормщик мог и до меня добраться, - сказал Апраксин. - Не велик труд со
мною побеседовать. Днюю и ночую я на верфях - либо на Вавчуге, либо в
Соломбале...
- До бога высоко, до царя далеко! - ответил Рябов. - Покуда до тебя, князь,
дойдешь, многим поклониться надобно, а кланяться мы, б
...Закладка в соц.сетях
