Жанр: История
Россия молодая. книги 1-2.
...ого -
денег не видать...
Рябов спокойно взглянул в глаза целовальнику, ответил, словно бы размышляя:
- Нынче мне те иноземные матросы прислали самолучшей водки и закуски от своего
стола. Послано оттого, что есть я по нашим местам первый лоцман. Можно ли мне
честь нашу уронить и посрамиться перед иноземцами? Как рассуждаешь?
Целовальник опять подмигнул малому - уходи, дескать.
Малый ушел, раскачиваясь. Иноземцы пели за своим столом.
- Честь и мы бережем! - сказал Тощак погодя. - И хотя знаем, что разбило море
твой карбас и сам ты едва душеньку отмолил, - гляди, как стол раскинем...
Сизое лицо целовальника разрумянилось. Покуда стелилась скатерть, Рябов не
торопясь говорил:
- На почет я почетом отвечаю, да не раз на раз, а вдесятеро. За ихний почет -
вдесятеро, и за твой - вдесятеро. Сочтешь вдесятеро против напитого и
поеденного...
Тощак поклонился, ответил величаво:
- Тощак - каинова душа, то всем ведомо, а и Тощак свою гордость имеет. Заплатишь
- как потрачено будет. Пусть тонконогие видят, каковы мы с хлебом-солью...
От себя велел он подать гостям вина можжевелового, да рыбного блинчатого караваю
с маслом, да пикши с тресковыми печенками. Сам рванулся на поварню, дочка
понесла сулеи, губастый малый - полоток свинины. Иноземцы смотрели удивленно -
кому такой пир задает целовальник, для кого скатерть в узорах, дорогие стопы...
Рябов поклонился гостям.
- Спасибо за добрый почин, - молвил он с усмешкой. - Начали гулять по-вашему,
теперь гульнем по-нашему. Угощайтесь да пейте русским обычаем. Наша гостьба
толстотрапезная, не то что ваша - одно лишь питье с кукуреканьем. Давайте, коли
так, вместе сядем, да и зачнем, благословясь. Винопитие - оно дело не шуточное,
торопясь не делается, с толком надобно...
Гишпанец в рудо-желтом кафтане, в широком кожаном поясе, при шпаге и навахе
подошел к Рябову с кумплиментом - с поклоном, с верчением шляпою, с
притопыванием...
- Ну, добро, добро! - добродушно отвечал Рябов. - Чего там... я так и не умею
кланяться. Давайте-ка, детушки, за стол садиться...
Пересев за скатерть с яствами и питьями, кормщик рукою разгладил золотистую
бороду, вскинул голову, повел бровью, не торопясь, крупными глотками выпил
вино...
Кружка была немалая, вино крепкое, иноземцы смотрели с любопытством - как это
Большой Иван разом выпил. Рябов понюхал корочку, щепотью взял капустки. Рубашка
на нем была разорвана у плеча, ворот расстегнут низко, так что виднелся
серебряный нательный крестик на потемневшем гайтане. Так и не удалось, не успел
переодеться с того часа, как вынулся из воды, из кипящего бурей Белого моря...
- Ну? Что ж не пьете? - спросил он, наливая вино. - Али обидеть меня
сговорились?
По началу беседы дель Роблес подумал, что лоцман тяжело пьян. Но тотчас же
убедился в том, что кормщик совершенно трезв. Глаза Рябова теперь смотрели
мягко, с добротой и лаской. Подмигнув матросу с серьгой, он велел Митеньке
перевести, что угощает гостей не по обычаю, не в доме, потому что в избу позвать
не может - бессемеен, да и изба больно бедна. Митенька, робея, перевел не все,
про бедность утаил.
Своей рукой лоцман налил всем в кружки можжевеловой лечебной, - Тощак подсыпал в
нее пороху и говаривал, что лечит она от всех болезней, а который человек
слишком слабый, тот более коптеть не станет: можжевеловая - лечебная - враз
перерывает становую жилу, и веселыми ногами, в подпитии уходит болезненный в
край, где нет ни печалей, ни воздыханий...
Первым поднял кружку дель Роблес и, лихо запрокинув свою, в кудрях возле ушей,
голову, выпил все до дна. Несколько времени он молчал, потом черные без блеску
глаза его выкатились, он поднялся со скамьи, вновь сел и опять поднялся. Лоцман
для приличия даже не улыбнулся.
- Ничего, - покрывая могучим, хотя и мягким голосом пьяный шум кружала, сказал
Рябов, - спервоначалу она сильно оказывает, который человек без привычки. Одно
слово - на порохе настоена. А кто привыкший, так она, матушка, хороша.
Закусывать надобно, господа-мореходы, караваем рыбным, - она в каравае враз
задохнется.
Дель Роблес наконец очнулся. В глазах его показались слезы - первые с нежных лет
детства. Матрос в панцыре отдувался, другой, палубный, шевелил губами, словно
молился.
Рябов кликнул целовальника, никто не отозвался: и Тощак и его губастый малый
выкатились с большой дракой на крыльцо - вышибали питухов. Тогда кормщик сам
поднялся, пошел за квасом, чтобы гости отпоились от можжевеловой.
Едва Рябов вернулся и сел на скамейку, Митенька, пришепетывая от волнения,
сказал кормщику на ухо:
- Дядечка, не пей чего в кружке налито. Не гляди на меня... Не пей. Черный
порошка подсыпал, я сам видел...
Рябов усмехнулся одними губами. Вот так и живешь на свете - час от часу не
легче. Что же, поглядим, не то еще видели. Покуда - смеемся, может и поплачем,
да не нынче!
Матрос в панцыре вдруг сказал:
- О мой сад, о моя Вильгельмина, моя милая жена, о мой сад, мой сад, мой дом...
И заплакал. Покуда дель Роблес его утешал и отчитывал, чего-де блажишь, дурья
голова, Рябов сменил кружки: матросу с серьгой - свою, себе - его. Опять выпили,
и дель Роблес спросил: правда ли, что на Вавчуге иждивением купцов Бажениных, по
царскому указу корабли для морского хождения строятся? Любопытно-де знать, скоро
ль Московия на моря выйдет. Царь Петр, его миропомазанное величество, да продлит
господь ему дни, будто такое замыслил, что раньше не бывало. И каковы корабли
строятся на верфи у Бажениных? И в самом ли деле умельцы есть, чтобы чертежи
читать и согласно всей премудрости подлинный корабль строить.
Митенька перевел, Рябов лениво усмехнулся. Вавчуга не близко, откуда ему,
господин, знать? Будто чего-то строят, а чего - кто дознается? Пильная мельница
там есть - слышал, что верно то верно, так многие люди говорили. И опять
усмехнулся.
Дель Роблес с воодушевлением вновь заспрашивал, как-де может случиться, что
такой знаменитый лоцман и не знает об Вавчуге? Кто же тогда знает? Может быть,
лоцман не знает и того, что в Соломбале сам воевода Апраксин корабль строит?
- Слышал! - ответил Рябов.
- И будто бы наречен он будет во имя святого Павла. А из города Амстердама еще
корабль ожидается с лишком сорокапушечный? Будто сорок четыре железные пушки
будут на том корабле, из которых шесть гаубиц?
Рябов выслушал перевод Митеньки и ничего не ответил. Откуда ему знать?
Тогда дель Роблес засмеялся.
- Ай-ай-ай! - сказал он с ласковой укоризной. - Даже за морями знают, что царь
Петр замыслил построить флот и для того сюда едет во второй раз, а лоцман не
знает, ничего не знает. На Мосеевом острове дом царский наново обладили, другой
крышей покрыли, и поваров пригнали на поварню, и живность к царскому столу, и
коровушек, чтобы сливки не взбалтывать, перевозя через Двину, и стража там стоит
с алебардами!
Митенька перевел. Рябов, помедлив, ответил:
- У кого порося пропало, тому и в ушах визжит. Задались ему корабли! Скажи,
Митрий, - кормщику своих дел по горло, едва вон из моря вынулся, сколько ден
буря мотала, сколько карбасов побилось, успокоились те рыбаки на вечные
времена...
Пока так говорили, матрос, что выпил водку с подсыпанным зельем, вдруг
всполошился, стал молоть вздор; дель Роблес дернул его за рукав, он на него дико
посмотрел и в возбуждении опять замолол на своем языке. Кормщик с Митенькой
переглянулись, гишпанский боцман перехватил их взгляд, понял, улыбнулся всеми
морщинами:
- Веселое зелье, что я подсыпал, сюрпризом попало не тому, кому было назначено.
Сей матрос сейчас будто летает по воздуху, словно божий ангел, и видит все в
наиприятнейших красках.
- Чего ж приятного? - спросил строго кормщик. - Сам он не свой. От водки легче,
да и не помрешь, а тут вон он - синий стал...
Вышли из кружала близко к утру.
Матросы едва переставляли ноги. Тот, что хлебнул зелья, вовсе скис; другой пел
песни, ловил курей, спутавших за белыми ночами, когда время спать, когда
шататься по улицам, искать себе пропитание...
- Теперь на корабль, на наш, - сказал дель Роблес, - не так ли?
- Еще чего! - ответил Рябов.
- Лоцман нынче не может пожаловать на ваш корабль, - перевел Митенька, - лоцман
имеет еще дела в городе Архангельском, кои ему непременно надо справить...
- Лоцман отправится со мною на корабль, - твердо сказал дель Роблес и потрогал
на себе панцырь под кафтаном. - Лоцман должен быть на нашем корабле.
В это время из-за угла, из-за арсенала выехал полковник Снивин в сопровождении
дюжины иноземных рейтаров. Он любил делать такие ночные объезды по городу, тем
более, что ночи летом были солнечные, а слава шла такая, будто и в самом деле
полковник по ночам ловит татей и воров.
Заметив полковника Снивина и узнав его по дородной фигуре, дель Роблес крепко
взял кормщика за локоть и тихо сказал Митеньке:
- Я не могу не рекомендовать лоцману идти со мной на корабль. Лоцман куплен, за
него заплачены деньги. Неужели надобно объяснять, что лучше править морское
дело, нежели гнить в монастырской тюрьме, где рано или поздно лоцман получит по
заслугам...
Полковник Снивин ехал медленно, с важностью. Солнце освещало грубые лица
рейтаров, поблескивало в бляхах на сбруе, играло на гранях стальных багинетов...
- Скажи боцману, Митрий, - велел Рябов, - скажи: не гоже делает.
Митенька вспыхнул, заговорил быстро. В юном, ломком еще голосе слышались слезы.
- Не проси! - круто отрезал Рябов.
Рейтары остановились рядом. Дородный полковник Снивин сразу понял, о чем вел
разговор гишпанский боцман, и, не дослушав до конца, ударил Рябова ножнами
палаша по голове. Рябов покачнулся, но не упал. Дель Роблес одним движением
выдернул наваху и поднял ее жало перед лицом. Старый рейтар толкнул кормщика
подкованным башмаком, другой стеганул по плечам нагайкой с вшитой железиной.
Снивин, выхватив палаш, тупой стороной опять ударил кормщика по голове. Рябов
упал, и тогда все навалились на него. Взметнулась пыль, рейтары спрыгнули с
коней, покатились в пыли, не разберешь, кто где. Дель Роблес с искусством и
ловкостью быстро накинул на шею лоцману петлю-удавку и потянул. Рябов захрипел.
Митенька этого уже не слышал - потерял сознание от удара кованым сапогом в
голову...
На улице стало тихо.
Полковник сказал, опуская палаш в ножны:
- Трудно с этим народом. Они непокорны, жестоки, и мы им решительно не можем
верить.
Дель Роблес ответил:
- Если бы не достойнейшая храбрость вашего кавалерства, кто знает, чем бы
кончилась сия баталия!
В это время из-за арсенала выскочил малый, которого послал Тощак - отдать короб
с заедками, что заказал Рябов для иноземцев. Но сам кормщик лежал недвижим,
связанный, в пыли, с удавкой на шее. Толмач тоже валялся неподалеку. Малый
постоял, подумал и задом пошел обратно.
Миновав арсенал, он зашел в лопухи, открыл короб и напихал полный рот лакомств.
Заедки были медовые, дорогие, вареные с имбирем, с маком, с тыквенным семенем.
Тут, в лопухах, малый наелся до отвалу, спрятал короб на старом горелище, обтер
руки, подивился на свою неслыханную смелость и пошел обратно, придумывая, чего
сбрехать целовальнику.
3. СНИВИН И ДЖЕЙМС
Полковник Снивин ехал медленно, сдерживая горячего коня, презрительно таращил по
сторонам рачьи глаза водянистого цвета: он презирал здесь все и не скрывал, что
презирает. И ни о чем другом не говорил, как только о том, как презирает
московитов. Чтобы подольститься к нему, бывало, что архангелогородские купцы
сами честили себя последними словами... Гордых, сильных, непоклонных он гнул в
дугу; если не гнулись - ломал. Майор Джеймс - англичанин, его помощник,
шестнадцать раз продавший свою шпагу герцогам, маркизам, императорам и
королям, - был согласен во всем с полковником Снивиным. Но больше всего он был
согласен с тем, что московиты назначены провидением быть рабами.
- Жаль, вы не видели прекрасную картинку! - произнес полковник Снивин, встретив
Джеймса на мосту через Курью. - Вы бы порадовались...
Майор изобразил всем своим лицом внимание.
- Вы бы очень порадовались!
Майор изобразил еще большее внимание.
- Шхипер Уркварт купил здесь у монастыря себе лоцмана. И, можете себе
представить, этот скот устроил целую баталию...
Джеймс покачал головой...
- Он не желает быть проданным. Он сопротивлялся до последнего...
- На них нужно надеть железную узду! - сказал майор Джеймс. - И наказания,
настоящие наказания, чтобы они боялись нас, как негры боятся своих идолов...
Он засмеялся, показывая превосходные зубы. Баба с пустыми ведрами - старая,
сутуловатая - переходила улицу. Майор Джеймс перетянул ее плеткой по плечам: у
русских плохая примета - пустые ведра.
4. РЫБАЦКАЯ БАБИНЬКА
Уже совсем день наступил, когда Митенька очнулся от своего забытья и сразу все
вспомнил - как гуляли у Тощака и как навалились потом на кормщика...
Страшное беспокойство охватило его, он поднялся с лавки, на которой лежал,
потянул к себе рыженький, линялый, изъеденный морской солью подрясничек и хотел
было одеваться, как вдруг удивился - где это он, почему в избе и что это за изба
такая?
Но и удивиться как следует не успел, - старушечий голос окликнул его, и тотчас
же перед ним предстала бабка Евдоха - сгорбленная, ласковая, с таким сиянием
выцветших голубых глаз, какое бывает только у очень старых и очень добрых людей.
- Иди, коли можешь, иди, сынуля, поспешай, - велела бабка и подала ему
кургузенький кафтанчик и порты холщовые, многажды стиранные, в косых и кривых
заплатках, да треушек старенький, да еще косыночку, что носят рыбари, уходя в
море.
Он оделся, ничего не спрашивая у бабиньки Евдохи. Рыбачью мамушку, вдовицу
рыбачью, плакальщицу и молельщицу, знали все морского дела старатели здесь, на
Беломорье. Коли она велит, значит надо делать; коли она посылает, значит надо
идти.
Нынче ночью, выйдя на крики иноземцев, бабуся увидела возле арсеналу побоище,
увидела, как волокут Рябова рейтары, увидела хроменького Митеньку, лежащего в
пыли, и поняла: беда рыбаку, беда кормщику от лихих заморских шишей да ярыг!
Митеньку она с добрыми людьми перенесла в избу, положила ему холодной землицы на
голову, чтобы оттянула двинская земля жар да лихорадку. Ночью же она узнала, что
кормщика запродали монаси, что кормщик с послушником теперь беглые, - зачем же
Митеньке в подряснике показываться? И покуда он спал, собрала ему другую одежду.
А покуда Митенька покорно собирался, не зная еще, куда и как идти, спрашивала:
- Винище, небось, в кружале трескал с ярыгами?
Митенька, не смея осуждать кормщика, ответил:
- Маленько всего и выкушал, бабинька, для сугреву...
- Знаю я его "маленько"...
Потом добавила в задумчивости:
- Оно так: работаем - никто не видит, а выпьем - всякому видно.
И рассердилась:
- С кем пьет - того не ведает, - вот худо.
Митенька молчал, повеся голову.
- Пойдешь к поручику Крыкову, к Афанасию Петровичу, - строго сказала бабинька, -
в таможенную избу...
- В избу, - повторил Митенька и воззрился на старуху большими черными глазами.
- Как что было в кружале и ранее, что знаешь, все ему откроешь. Так, мол, и так,
кормщик Рябов иноземными татями украден, и велено, дескать, тебе, Афанасий
Петрович, от твоей матушки - бабиньки Евдохи - на иноземный корабль идти с
алебардами, фузеями и саблюками и того кормщика беспременно на берег двинский в
целости и сохранности доставить.
Она задумалась вдруг и заговорила еще строже:
- А коли что насупротив скажет, молви от меня ему самое что ни на есть крутое
слово...
Митенька даже рот приоткрыл от этого приказания.
- Промеж них там неурядица вышла, - поджимая губы, сказала Евдоха, - девок,
вишь, у нас мало, обоим одна занадобилась. Так ты, Митрий, не робей, прямо ему
все режь: не дело, дескать, ближнего своего в беде кидать, хоть ты, дескать,
нынче и поручик, а Рябов нисколечко тебя не хуже. Да еще припомни ему, Афоньке,
как бабинька Евдоха его от раны лечила и вылечила, да еще припомни, как он
эдаким вот махоньким ко мне в корыто мыться хаживал...
Митенька захлопал ресницами, не понял.
- Думаешь, офицер, так не от матушки своей народился? И он был мал, и он в голос
ревел, и в одном корыте с Ванькой Рябовым золой я их, чертенят, прости господи,
отмывала. Так и скажи: не заносись, дескать, Афанасий Петрович, все помирать
будем - и офицер помрет, и рыбак помрет, и архиерей, прости господи, помрет! Ну,
иди, иди, хроменький! Да нет, не скажет он ничего насупротив, не таков он
человек, не можно того быть, чтобы не сделал как надо. Иди, детушка, поспешай, а
я покуда подрясничек твой сиротский поштопаю, сгодится еще, чай, понадобится...
Митенька ушел, бабушка Евдоха поглядела ему вслед, задумалась, сделает ли Афоня
как надо, и тотчас же решила: сделает непременно. Не было еще такого случая в
длинной ее жизни, чтобы не делали люди так, как она просит.
Да и как было не сделать по ее хотению?
Многие годы к ней в избу клали обмороженных рыбаков-бобылей, чтобы выходила. И
никто никогда не умирал, - такая сила материнской любви была в этой маленькой,
горбатенькой, слабой старушке ко всем людям, измученным морским трудом. Она
выхаживала сиротинок рыбацких, растила из них богатырей, кормила из рожка жидкой
кашицей, а потом молодому рыбарю первая справляла сапоги для моря - бахилы,
теплую рубашку; сама провожала карбас, с которым уходило дитятко на промысел...
Бабинька Евдоха в низкой покосившейся своей избе лечила страшные рыбацкие
простуды, ломоты, лихорадки. И не наговорными травами, не колдовством и
кликушеством, а великой силой желания помочь, облегчить муки, не дать помереть
хорошему человеку, морскому старателю, бесстрашному рыбарю...
Всех родных ее взяло море. И не было у старухи даже могилок, чтобы поплакать на
холмике, чтобы поправить крест, шепча, как иные вдовы и матери, жалобы на
одинокую свою старость, на то, что в избе студено, а сил уже нет наколоть дров,
на то, что ходить трудно - не гнутся больные ноженьки. Ничего у нее не было,
кроме жаркой, словно бы кипящей любви ко всем обделенным жизнью, ко всем сирым и
убогим, ко всем одиноким и больным...
Строго и сурово жалела и любила Евдоха. Больно наказывала за дурные дела. Бывало
только и скажет:
- Ай, негоже сотворил, рыбак!
И зальется потом стыда, обмякнет рыжий детина, повалится в ноги, закричит:
- Вдарь, бабинька! Вдарь, да помилуй! Прости, бабинька...
Но бабинька не миловала. Умела молчать. С обидчиками молчала годами. Умела и
похвалить. И тоже недлинно. Скажет бывало с лучистою своею улыбочкой словечко, и
что за словечко - не расслышит Белого моря старатель, а летит от Евдохи словно
на крыльях и только покряхтывает: "Ну, бабинька, ну, старушка, ну, душа
голубиная".
Иногда к ней в избу, где мурлыча прогуливались подобранные на задворках кошки,
где фырчал еж-калека, где мирно уживались слепой заяц и старый петух, заглядывал
выхоженный когда-то ею рослый, плечистый, сине-багровый от студеного морского
ветра рыбак, кланялся поясным поклоном, говорил:
- Здорова будь на все четыре ветра, бабуся! Накось тебе гостинчика!
Клал на чистый, выскобленный стол алтын, да еще алтын, да денежку, сколько было
завязано в платке - столько и высыпал. Бывало и золотой клали, видела бабка и
иноземные монеты. Да недолго все они удерживались у нее. Как удержать денежку,
коли рядом, в избе по соседству, плачет, ливмя разливается рыбачья вдовица,
нечем кормить детушек? Как удержать, когда назавтра можно привести к себе дюжину
малых ребят, вымыть их в корыте с золой и песком, а за терпение и кротость, что
не визжали и вели себя чинно, накормить их до отвалу крошевом мясным, жирной
ушицей, пахучим пряником?
Когда-то выхаживала она Митеньку, а еще ранее, в дальние годы, самого кормщика
Рябова, после того как поморозился осенними ночами на дальнем рыбацком
становище. И вот пришел к ней однажды Иван Савватеевич, распахнул дверь, молвил:
- Здорова будь на все четыре ветра, бабуся! Накось, старушечка, гостинчика!
Развязал кису, высыпал на стол золотые, покатились по выскобленным доскам
монеты, кольца червонного золота, упали на пол жемчужины.
- Али что недоброе сделал, Иване? - строго спросила старуха.
Рябов усмехнулся:
- Корабль на камни выкинулся, - сказал он, - иноземный корабль. Люди все мертвые
- до единого; вот мы с рыбарями клад нашли, да к чему оно? Свечку поставил
ослопную Николе-угоднику, вдовицам раздарил, погулял маненько у Тощака, бахилы
себе новые справил, кафтан. Глаза теперь людям рву - вырядился, мол, Ванька
Рябов...
Он опять усмехнулся ленивой своей усмешкой.
- Самому в хозяева идти неохота. Карбас купить, снасть, покрутчиков набрать, а?
Как присоветуешь? Будет из меня хозяин?
- Не будет, Ванечка! - скорбно сказала старуха. - Бесстыдства в тебе нету!
- А беси толкают, - улыбаясь говорил Рябов, - сладко так уговаривают: иди,
Ванюша, в хозяева, будет тебе горе горевать, вот и фарт подвалил, второй-то раз
не случится...
Он потянулся, зевнул, пошел топить баньку, а потом сидел у стола чистый,
распаренный, хлебал горячую, сильно наперченную уху и говорил:
- Пойдем в море, поглядим. Море, бабинька, от века наше поле. Будет рыба - будет
и хлеб. А миросос из меня не произойдет, верно ты сказала - бесстыдство для сего
надобно...
Старуха, подпершись кулаком, все кивала и вздыхала, потом вдруг на мгновение
заплакала и словно бы рассердилась. Золото и каменья поделила пополам: половину
на несчастненьких сирот, половину закопала в огороде - для всякого опасения,
мало ли какая беда падет на кормщика?
Для своих сирот и немощных бабка Евдоха никогда ни у кого ничего не просила -
такое было дано ею слово. Рыбаки ей приносили сами, кто чего мог: кто рыбки, кто
денежку, кто мучицы, кто маслица. По древлему обычаю творили люди и тайную
милостыню: находила бабинька у себя в сенях то добрый кус замороженной говядины,
то свечей, то теплый платок.
За приношения она никогда не благодарила.
И не было в Беломорье человека, который не вспомнил бы ее в добрый или лихой
час.
Суровые артельные кормщики, решая трудное дело, советовались с ней и, выходя из
ее хибары, кряхтели:
- Ну, бабка! Чистый воевода! Хитрее не бывает!
Многие семейные распри решала тоже она, и слово ее было крепким, последним,
окончательным. Попы робели взгляда бабки Евдохи, язвительной ее усмешки, соленой
шуточки. Купечество в рядах кланялось ей ниже, чем другим...
5. БУДЕТ ОБЪЯВЛЕНА КОНФУЗИЯ!
Митенька вышел, оглядел себя, порадовался на кафтанчик и пошел к дому, где
жительствовали таможенные целовальники, солдаты таможенной команды и где внизу
были покои господина Крыкова Афанасия Петровича - поручика таможенного войска.
Постучав в дверь осторожно и почтительно, Митенька послушал и еще раз постучал.
Ответа не было. Тогда Митенька просунул голову в горницу и, никого не увидев,
вошел.
На полу был кинут истертый ковер с кожаной подушкой - тут, видимо, поручик спал.
На лавке лежали книги. Одна была открыта. Митенька прочел: "Любовь голубиная и
ад чувств, пылающих в груди Пелаиды и Бертрама". От таких слов Митенька
покраснел.
В соседней горнице кто-то с силою и с наслаждением чихал, приговаривая:
- А еще раза! А еще хорошего! А еще доброго!
Потом чиханье прекратилось, что-то заскрежетало...
- Господин! - негромко окликнул Митенька.
За дверью продолжало скрежетать.
Митенька сделал несколько коротких шагов, заглянул за дверь.
Посреди маленькой комнаты у стола делал какую-то мелкую работу сильными, ловкими
руками сам Афанасий Петрович. Лицо его, повернутое к теплому свету, светилось
улыбкой, словно он радовался на свою работу; да так оно и было: вот взял он
двумя пальцами что-то малое, веселое, белое, повернул перед собою и совсем
обрадовался, даже причмокнул губами, но тотчас же как бы что-то заметил дурное в
своем изделии, стал накалывать его шильцем, приговаривая:
- А сие уберем мы, уберем, обчистим...
Митенька стукнул дверью...
Лицо Крыкова мгновенно изменилось: быстро сунув работу свою за пазуху, он
прибрал ножики да шильца, прикрыл их большой ладонью и оборотился к Митеньке,
неприязненно поджимая губы:
- Ты это? За каким делом? Для чего безо всякого, спросу ломишься? Не удивительно
ли, что спокою не имею даже в доме своем ни единой минуты? Отчего так?
Митенька заробел, вспыхнул, понес пустяки, как всегда, когда обижали.
Поручик постукивал ногою, светлые его глаза смотрели мимо юноши, под тонкою
кожею, как у многих двинян, горел яркий румянец. Сердито сказал:
- Говори дело, будет вздоры болтать...
- Как вы спрашивать изволите, так я и отвечаю! - молвил Митенька, взяв себя в
руки. - А дело мое вот такое...
- Ты сядь! - велел поручик.
Митенька не сел, обиженный.
Поручик слушал внимательно, смотрел прямо в глаза, все крепче поджимая губы, все
жестче поколачивая ботфортом.
- Все сказал?
- Все.
- Почему ко мне пришел?
- Бабинька Евдоха послала.
В глазах Крыкова мелькнула искра, но, словно бы стыдясь ее, он отворотился,
сдернул с деревянного крюка кафтан, опоясался шарфом, крикнул денщику бить сбор.
Во дворе ударил барабан, денщик тотчас же прибежал за ключами...
- Прах вас забери! - рассердился поручик. - Надоели мне ключи ваши...
И объяснил Митеньке:
- Коли ключом не запирать, разбегутся солдаты мои таможенные. Полковник тут
нынче - Снивин; которые деньги от казны на пропитание идут - все забирает. Вот
солдаты и кормятся, где кто может...
Наверху забегали, опять скрипнула дверь, вошел босой капрал Еропкин, спросил:
- Как прикажешь, Афанасий Петрович, идти али не идти? Я вчерашнего дни сапоги
отдал - подметки подкинуть, прохудились вовсе. Как быть-то?
Афанасий Петрович в раздумье почесал голову:
- Подкинуть, подкинуть! Бери вот мои, спробуй!
Капрал Еропкин заскакал по горнице, натягивая поручиков сапог. Натянул с грехом
пополам. Обещал:
- Дойду!
- То-то! Строй ребят!
Во дворе капрал закричал зверским голосом:
- Поторапливайся, мужики, до ночи не управитесь!
Афанасий Петрович невесело говорил Митеньке:
- Разве так службу цареву править можно? Ни тебе мушкетов справных, ни тебе
багинетов, ни пороху
...Закладка в соц.сетях
