Жанр: История
Магистр жак де моле
...тнанным коричневой грязью.
А по пятам ордена все последние годы шел королевский легат Гийом де
Ногаре. Он собирал на всякий случай показания ненадежных людишек. Однако
жемчужиной его "коллекции" были признания Эскена де Флойрана. С них и начали
свой рост бесчисленные тома будущих обвинений.
По законам тогдашнего судопроизводства, ни о какой презумпции невиновности
и речи не могло быть. Раз Адам и Ева совершили некогда первородный грех, то
печать его неизбежно ложилась на каждого, а, следовательно, любой из смертных
был виновен уже с самого рождения и поэтому признавать его первоначальную
невиновность, как это делали проклятые римские язычники, не имело никакого
смысла.
По мнению одного из идеологов инквизиции, Парамо, первым инквизитором был
Бог, а образцом инквизиторского судопроизводства можно считать осуждение Адама и
Евы.
Приведем лишь небольшой отрывок из "Молота ведьм", книжицы, написанной
двумя учеными монахами, Яковом Шпенгером и Генрихом Инститорисом. Упомянутые
монахи в сотрудничестве с демонологами Нидером и де Лепином выработали систему
правил, при помощи которых инквизиторы могли обнаруживать виновных. По мнению
историков, это была одна из самых гибельных книг, которые когда либо знавала
всемирная история. Она стала катехизисом инквизиции, и с тех пор смертоносные
костры запылали по всей Европе. В течение двух слишним столетий на эти костры
было возведено около девяти миллионов человек.
Итак, что же писали монахи Яков и Генрих по поводу презумпции
невиновности:
ОБЪЯСНЕНИЕ, ПОЧЕМУ БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ НЕ СОТВОРИЛ БЕЗГРЕШНУЮ ПРИРОДУ СОЗДАНИЙ.
"Если бы было возможно одарить природу человека безгрешием, что, однако,
не исключено, то Вселенная не была бы совершенной. А совершенство её заключается
в том, что все возможные блага созданий даны им.
Создав человека, Бог оставил его в руке его совета и дал ему свободную
волю. Ему свойственно по желанию приступить к работе и оставить её, бояться
падения или не бояться. Так как иметь возможность грешить - значит иметь
возможность по своему желанию отдаляться от Бога, то поэтому ни человек, ни
ангел не могут приобрести по своей природе совершенство безгрешности. Бог не мог
этого им дать вместе со свободой воли. Свободу воли и безгрешность по своей
природе столь же трудно совместить человеку в его несовершенстве, как указать
что-нибудь, что было бы и мертво, и живо в одно и то же время".
Считалось, что истязание плоти помогает освободиться душе от власти
дьявола. Пытки были официально признаны в 1252 году папой Иннокентием III. Они
воспринимались юристами того времени как особое искусство, не лишенное изящества
и требующее знаний в области психологии и богатой интуиции у того, кто пытался
добиться истины, поджаривая человека на медленном огне, или выворачивая ему
суставы на дыбе. Вся процедура была рассчитана до мелочей и имела целью сломить
сопротивление даже очень сильного человека, обладающего крепким здоровьем и
железной волей. В идеале палачи должны были добиться признания в ереси даже у
самого святого Антония, не говоря уже о простом смертном.
Так, по началу подозреваемому лишь показывали орудий пыток, детально
знакомя его при этом с том или иным нехитрым устройством. Уже одно подобное
знакомство вносило в душу осужденного огромное смятение.
Если первая превентивная мера не помогала, то перед подозреваемым
открывалась перспектива пройти все этапы этого дьявольского представления, в
котором главным действующим лицом был, конечно, сам истязаемый. Палачи почти
всегда относились к нему с особым почтением, как хороший скульптор, который был
обязан подготовить и полюбить тот материал, из которого ему предстояло высечь
или вылепить портрет, бюст или человеческую фигуру в полный рост.
Эскен оказался настолько слаб, а вина его была столь очевидна, что он
возопил о пощаде и признался во всех грехах как свершенных, так и воображаемых,
лишь увидев дыбу. Отметим, что это нехитрое приспособление с воротом,
прикрепленным к потолку, и веревкой не считалось гвоздем программы, которую
всегда готовы были продемонстрировать в полной мере славные мастера цеха
палачей.
От испуга Эскен вдруг впал в транс и с трудом уже мог различать, где
кончается реальность, а где начинается то состояние священного бреда, в который,
по замыслу инквизиторов, и должен был впасть каждый, кто в той или иной мере, в
зависимости от силы духа, имел случай познакомиться с их бессмертным искусством.
В этот бред испытуемый чаще всего впадал уже в тот момент, когда он
оставался наедине с собой в камере. Часы, проведенные после пытки или после
обычного предварительного устрашения, считались, может быть, самыми важными.
Непосредственно ни боли, ни страха уже не было, но их неизгладимый след начинал
производить в душе самую важную работу. Священный страх перед болью или
физическое ощущение таковой в подобные часы словно давал душе особую возможность
увидеть происшедшее в ином, неземном, мистическом свете.
И тогда наступал час писцов. Они записывали все бредовые и невероятные
показания. Такие признания не стал бы рассматривать ни один даже самый
предвзятый современный суд. Но дело в том, что инквизиция, которая самого Бога
считала своим почетным судьей, не имела дело с земными проблемами. Эти
откровения на уровне видений и считались истиной. И чем необычнее, с точки
зрения здравого смысла, чем таинственнее и парадоксальнее были подобные
признания, тем большее удовлетворение испытывал и палач, и сам инквизитор.
Оставшись наедине с самим собой, Эскен вдруг почувствовал некое чужеродное
присутствие. В бреду он решил, что это сам дьявол проник сквозь толстые тюремные
стены. Эскен уже ясно видел, как душа его пылает в адском огне. Он бросился на
колени и стал молиться.
- Исповедуйся, исповедуйся, сын мой, - произнес вдруг мрачный голос,
который донесся из противоположного угла камеры. - Милость Господа нашего не
знает границ.
Эскен замолчал на полуслове, чувствуя, как холодный пот покрыл все его
тело. Он медленно обернулся в ту сторону, откуда донесся этот замогильный голос.
Там ничего нельзя было различить кроме густого непроницаемого мрака. Священный
бред как естественное последствие общения со святой инквизицией набирал силу.
Сейчас из темного угла должен был явиться сам сатана и унести душу Эскена в ад.
- Кто!? - закричал Тамплиер во весь голос, сам удивляясь себе. - Кто
говорит со мной из тьмы? Явись! Я жду!
И вновь мертвая тишина. И вновь бедный Эскен изо всех сил пытался
разглядеть хоть что-нибудь.
- Отвечай! - закричал заключенный. - Кто ты: демон или ангел?
"Демон или ангел", - успел записать скриптор, который сидел у слухового
окна с противоположной стороны тюремной стены и аккуратно записывал важные
показания подсудимого. Его первое признание, сделанное поду угрозой пытки, не
удовлетворило судью, и душа инквизитора начала испытывать страшные мучения.
Судье вдруг показалось, что он сам готов подпасть под обаяние дьявольских чар, и
поэтому инквизитор решил записать откровения заключенного уже тогда, когда его
подопечный по всем законам должен был впасть в состояние откровения.
Отвечай! - не унимался Эскен.
Я всего лишь бедный Храмовник, втайне обвиненный своими братьями, -
отозвался
Эскен встал с колен и медленно пошел на голос.
Скриптор не мог записывать реплики того, чей голос для него просто не
существовал. Душа грешника пролетала сейчас по своим, только ей знакомым
лабиринтам и закоулкам. Переписчик лишь фиксировал земную, осязаемую часть
разговора, то есть слова Эскена и больше ничего. Завтра инквизитор обязательно
напомнит заключенному об этом странном разговоре с призраком и потребует
признаний. Картина станет полной, две половинки сойдутся и мир видимый м мир
невидимый дополнят друг друга в общих показаниях обвиняемого. Инквизитор и его
жертва в этом сложном процессе шли рука об руку, и каждый из них мог с легкостью
впасть в ересь.
Когда Эскен скрылся в тени, то он смог различить во тьме фигуру старика,
больше похожего на мертвеца. Лишь немигающие, глубокопосаженные глаза смотрели
на заключенного из темноты, словно излучая из себя странный свет. Голос вновь
произнес:
Не бойся меня, сын мой. Я никто иной, как дряхлый старец, который давно
уже не видел дневного света. Назови мне свое имя.
Эскен...Эскен де Флойран.
Каковыми бы ни были грехи твои, сын мой, они все равно не идут ни в какое
сравнение с тем, что свершили наши братья по ордену. Ордену Храма. Не бойся.
Ничего не бойся, ибо всегда приятно осознавать, что есть грешники, куда более
виновнее тебя перед ликом Божьим, - произнес старец, и глаза его, казалось,
стали светиться ещё больше. - Приблизься ко мне, сын мой. Мне осталось слишком
мало жить на этой земле. Небо послало тебя ко мне. Ты, как дуновение ветра,
ветра надежды, как слеза, которая должна смягчить очерствевшую душу. Прояви
милость ко мне и тебе воздастся сторицей. Приблизься, приблизься, сын мой, и
внимай. Мне многое, очень многое следует рассказать тебе.
Как же я могу принять Вашу исповедь? - слабым дрожащим голосом возразил
было Эскен. - Я не являюсь капелланом. Я могу впасть в грех
Эти слова скриптор записал с особым вниманием и даже выделил их.
Инквизитор обязательно спросит у заключенного, о каком грехе шла речь во время
ночного разговора с тем, кто явился из мрака.
- Бог простит и это, сын мой, - произнес старик. - Он всегда всех прощает.
Эскену показалось, будто время прекратило свой бег. Сейчас он находился в
другом мире. Святые отцы рассказывали о подобном опыте общения с потусторонними
существами. Пере ним сидел не человек, а его тень, отражение, спектр давно
минувшей жизни. Старик был настолько дряхлым, что напоминал истлевший лист
пергамента. Одно неловкое движение, и от этого свидетельства прошлого ничего не
останется. Лишь пыль поднимется в воздух. Если это действительно был Тамплиер,
то по своему древнему виду он должен был помнить ещё самого основателя ордена
Гуго де Пайена. Призрак заговорил.
Я брат Тьерри. Я хочу исповедаться перед тобой. Я один из самых старых
Тамплиеров. Все мои ровесники уже давно в могиле. Да - я воин Христов, может
быть, самый верный воин на свете. Впрочем, и орден наш далеко не молод. Я
настолько стар, что иногда мне кажется, будто меня просто забыли похоронить.
Затем голос вновь замолчал. Казалось, говорящий набирался сил, чтобы
продолжить свою исповедь.
Сын мой, приблизься ко мне еще. Ты не представляешь, как тяжело моему
голосу преодолевать даже самое малое расстояние. Тебе кажется, что я говорю
очень тихо, а мне - будто кричу во всю мочь. Ты не представляешь, как долго я
был здесь один, сколько лет не видел я ни одного человеческого существа.
Наклонись. Я не властен над моим голосом. То, что я хочу поведать тебе, слишком
важно, чтобы пропустить хоть одно слово.
И вновь наступила пауза. Эскен наклонился совсем близко к своему
собеседнику, но к удивлению своему он не ощутил ни малейшего движения воздуха,
которое обычно бывает, когда собеседник говорит тебе прямо в ухо.
Думая о том, что мне предстоит сейчас поведать, я чувствую, как мои седины
начинают шевелиться.
Опять пауза, и опять Эскен был поражен тем, что не ощутил ни малейших
признаков дыхания.
Мне было двадцать лет от роду, когда я решил вступить в орден. Стать
Тамплиером для меня означало принадлежать другому, более счастливому и славному
миру. Я мечтал отправиться за чужеземные моря в далекую Палестину воевать Гроб
Господень. Сколько благородных юношей могли лишь мечтать о таком.
Старик вновь замолчал. Действительно, голос его становился все слабее и
слабее. Эти передышки ему были просто необходимы.
Я хорошо помню день моего вступления в орден. Мне кажется, что это было
только вчера. "Господин мой, вот предстал я перед Господом моим и перед братьями
моими и молю Вас ради Спасителя нашего, Иисуса Христа, ради пречистой Девы Марии
примите меня в свое братство и дайте мне кров и приют в доме Вашем". Произнося
сии слова, я стоял коленопреклоненным перед своим наставником, одетым во все
черное, а рядом стояли братья в белых мантиях с вышитыми красными крестами.
"Возлюбленный брат, - ответил мне наставник. - Сейчас Вы способны увидеть жизнь
ордена лишь с внешней стороны: прекрасные лошади, богатая сбруя, обильные
угощения за столом, да добрый приветливый нрав. Но Вы ничего не ведаете о тех
суровых заповедях, которыми живет орден и по которым Вы, человек, считающий себя
господином своих поступков и желаний, обязаны будете превратиться в раба,
полностью отказавшегося от своей воли и принадлежащего только другим. Самым
тяжким наказанием для Вас будет никогда и ничего не делать в соответствии только
с Вашей собственной волей. Например, если Вам очень захочется остаться в
Триполи, или в Антиохе, или в Армении, то по первому приказу Вы обязаны будете
отправиться в Пуйи, на Сицилию, в Ломбардию, во Францию, в Бургонь или в Англию,
а также во многие другие земли, где у ордена есть свои владения. А если Вам
захотелось отдохнуть и поспать, то орден разбудит Вас, а если пришла охота
бодрствовать, то орден вполне может приказать Вам остаться в постели. Какое
место Вам предназначено будет за столом и что подадут на обет - это все только
заботы ордена, но не Ваши. А теперь ещё раз внимательно вглядитесь в тех
братьев, что стоят рядом с Вами, и задайте себе откровенный вопрос: способны ли
Вы выдержать все эти трудности, а, главное, способны ли полностью отказаться от
собственной воли?
Да, господин мой, - не задумываясь ответил я, - я вынесу все, что будет
угодно Господу нашему ниспослать мне в качестве испытаний.
Мне казалось, что произнесенные слова сами слетели с моих уст.
На этом старик вновь замолчал, и огромные глаза его на какое-то мгновение
погасли. Затем он заговорил вновь.
- Перед внутренним взором моим вновь предстают своды часовни, где
совершался обряд посвящения. Как сейчас вижу строгое и даже суровое выражение
лица дорогого наставника моего Великого Магистра, слышу его сильный и слегка
дрожащий голос, слышу запах свечей, чей дым, виясь, уходит под самые своды. И в
этом полупризрачном освещении лица окружающих представляются мне высеченными из
камня.
Первые лучи солнца робко касаются голых и холодных камней часовни. Я стою
на коленях перед своим наставником и произношу вместе с ним клятву, которую даю
Господу нашему, Иисусу Христу, в том, что всегда буду соблюдать обед бедности,
монашеского смирения ради спасения собственной души. Затем Магистру подали белую
мантию с крестом, и он торжественно возложил её мне на плечи, произнеся при
этом: "Возрадуйся - вот ты и стал нашим братом". И прикосновение мантии сей было
для меня как елей, которым смазали голову мою, и который потек по бороде, бороде
Аарода, смочив всю одежду его до самого низу. Небесная мантия моя была для меня
росой, росой небесной, что сошла на гору Сион...
Старик вновь замолчал, словно пытаясь справиться с неожиданно нахлынувшими
на него воспоминаниями. Затем он продолжил.
- Впоследствии я стал рыцарем свиты сенешаля ордена, брата Гийома. В одной
из битв в Святой Земле стрела пронзила ему бок. Казалось, что Гийом готов был в
любую минуту предстать перед Богом. Мне удалось вытащить своего друга с поля боя
и поместить его в покоях нашей крепости. Несмотря на рану, десница Гийома попрежнему
крепко сжимала рукоять меча и, казалось, что он ещё продолжает вести
неравный бой с сарацинами. Шуя же покорно лежала на груди, словно брат мой
молили Господа о милости. Рана оказалась очень опасной и доставляла несчастному
немало страданий. Мне удалось вытащить наконечник стрелы, и кровь обильно
потекла из образовавшегося отверстия. Брат Гийом был намного старше меня, но
несмотря на свой возраст сохранил ещё много сил. Он считался прекрасным воином,
который не раз выказывал свою доблесть в борьбе с неверными. Как сейчас помню
взгляд его глаз, горящих лихорадочным блеском. Схватив меня за руку и чувствуя,
что ему отпущено не так уж много времени, Гийом сделал в тот день признание,
которое перевернуло всю мою душу до основания. "Дорогой брат мой, - сказал мне
Гийом, - я знаю, что должен умереть". Я пытался, как мог, его разуверить в этом
и говорил, что очень скоро он вновь сможет сесть в седло. "Нет, нет, - отвечал
на все это Гийом. - Я прекрасно знаю, что час мой близок". Несчастный попытался
улыбнуться, но улыбка тут же перешла в гримасу страдания и боли. "Кажется,
Господь избрал тебя, чтобы сделать средством спасения моей души. Господь наш,
который ведает обо всех движениях сердца нашего, знает прекрасно, что происходит
у меня сейчас внутри. В своей бесконечной милости он не обойдет и меня. Уже не
осталось времени для поисков капеллана, поэтому только ты сможешь выслушать мою
исповедь. Я должен очиститься, чтобы предстать перед Его престолом как подобает
доброму христианину. Так слушай. Мы, рыцари Храма, как никакой другой орден,
должны хранить веру в сердцах своих. Но сколько лет приходилось нам
странствовать по землям ислама? Подобные испытания не могли пройти бесследно. И
наши Магистры пришли к идее создать некий План, в соответствии с которым, все
земли христианского мира должны уподобиться Святой Земле. Они решили основать
древнюю власть жрецов, которая была известна ещё в Египте. За спиной короля и
его министров страной и миром станут управлять жрецы, посвященные, члены нашего
ордена, которые и будут направлять общую жизнь людей в том направлении, в каком
они сочтут нужным. Но для осуществления этой цели ордену следовало уничтожить
власть королей и церкви.
На следующий день на допросе Эскен поведал инквизитору о своем ночном
собеседнике и получил отпущение грехов. Гийом де Ногаре не преминул
воспользоваться этими показаниями.
X
КОРОЛЕВСКИЙ СОВЕТ В МОБИССОНЕ
Итак, мессир де Мариньи, какие новости?
Ни одной плохой, Ваше Величество. Я только что из Парижа. Бунт усмирен. В
Тампле после Вашего отъезда все по-прежнему. Рыцарям ещё раз был обещан
протекторат папы.
Филипп сидел сейчас в своем любимом кресле, рассматривая на
противоположной стене фламандский ковер, который украшал покои в Мобиссонском
аббатстве. Король собрал своих верных слуг накануне государственного совета,
чтобы обсудить с ними важные дела. При словах Мариньи Филипп резким движением
вскочил из кресла и заходил широким решительным шагом из угла в угол. Затем он
остановился перед своим камергером, которого с недавних пор начал называть
суперинтендантом королевства, и пристально посмотрел на Мариньи.
Мы должны заставить Магистра подчиниться королевской власти! - неожиданно
громко произнес Филипп. Выдержав небольшую паузу, властитель Франции продолжил.
- Глупый старик. Он все ещё хочет играть в эти игры и считает себя совершенно
независимым. Что ж, придется показать ему, кто является истинным правителем в
этой стране. Я слушал, будто Тамплиеры собирались мое королевство после падения
Святой Земли сделать своей резиденцией. Тевтонские рыцари покинули Восток, чтобы
основать свое государство среди язычников на северо-востоке Европы. Может быть,
Тамплиеры хотят сделать нечто подобное по отношению к югу Франции, чтобы быть
поближе к Риму? НЕ случайно их подозревали в сношениях с катарами?
Сир, я думаю, что это досужие домыслы, - неожиданно вмешался в разговор
Гийом де Ногаре.
Почему Вы так уверены?
По Вашей милости, являясь Вашим представителем при папском престоле ещё в
правление еретика Бонифация VIII, могу сказать, что подробнейшим образом изучил
дела инквизиции относительно катаров. И мне не удалось обнаружить никакого
намека, даже самого слабого, на то, что эти отношения могли иметь место.
Хорошо, хорошо! Я Вам верю, Ногаре. Но слухи то же не возникают без
причины. Кому как не нам знать об этом.
И король вновь принялся выхаживать по комнате.
План, который я собираюсь обсудить сейчас с Вами, по моему разумению,
должен быть осуществлен как можно скорее и любой ценой. Надо наказать, наказать
этих возгордившихся предателей. Это по вине Тамплиеров было сорвано взятие
крепости Аскалон. Тогдашний Магистр, желая разграбить город с помощью только
своего ордена и тем самым получить наибольшую добычу, приказал завалить пролом в
стене, и победа буквально уплыла из рук христиан. А вспомните Фридриха II?
Император был настолько недоволен поведением Тамплиеров во время крестового
похода, что решил изгнать их из Сицилии и конфисковать и конфисковать владения
рыцарей. Я уж не говорю о Людовике Святом, моем славном деде. Тамплиеры и тогда
решили устроить торг за его спиной.
Сир, - желая подлить масла в огонь, начал Ногаре. Известие о том, что
король скрылся во время денежного бунта в замке Тампль, сильно его озадачило.
Ногаре даже стал подумывать о побеге. Филипп вполне мог выследить своего легата
и обнаружить приверженность последнего ереси катаров. Но, кажется, все опасения
были напрасными. Во время бунта король был сам напуган, и его появление в Тампле
объяснялось лишь игрой слепого случая. А сейчас повелитель хочет просто
выместить свое унижение на тех, кто стал невольным свидетелем королевского
позора. - Сир, позвольте напомнить Вам о возмущениях самой церкви относительно
непристойного поведения некоторых служителей ордена Храма. В качестве
собирателей податей рыцари принимают в свои ряды всех, кому не лень, лишь бы
платили соответствующий вступительный взнос. Так вот, один из таких служителей,
будучи неграмотным мирянином и ведущим беспорядочный образ жизни, избил в кровь
викария одной церкви.
Спаси и сохрани! - быстро перекрестился король, моментально впадая при
подобных "страшных" рассказах в свою обычную набожность, которая не раз помешала
ему вырвать у англичан даже самую верную победу. - И дальше, дальше что было?
Ногаре, не тяните.
А дальше он совершил ещё более дерзкий проступок, - продолжил легат,
радуясь, что нащупал нужную тему и сумел завладеть вниманием короля. - Когда
епископ запретил провинившемуся присутствовать при богослужении, пока он не
очистится, собиратель податей, пользующийся как Храмовник привилегией
неприкосновенности, силой заставил священника отслужить обедню. Говорят, что
епископ совершенно случайно избежал позорного избиения. А вспомните Иннокентия
III. Папа часто говорил, что его апостольский слух постоянно возмущается
жалобами на поступки рыцарей.
Напомните, напомните мне об этом, Ногаре. Я вижу, что не зря сделал Вас
послом в Риме. Вы сумели узнать там немало полезного.
Ногаре любезно поклонился и продолжил.
Папа Иннокентий III говорил, что рыцари Храма, нарушая божеский закон,
позоря Церковь, с вызывающей надменностью злоупотребляют огромными привилегиями,
которые были представлены им. Они дают свой крест всякому бродяге, который
соглашается платить им ежегодно два или три денье, и думают, что подобные
служители могут выполнять обязанности духовенства и имеют право на христианское
погребение даже тогда, когда над ними тяготеет отлучение от Церкви. Совращенные
таким образом демоном, они, в свою очередь, совращают души верных.
Спаси и сохрани! Спаси и сохрани! - вновь начал осенять себя крестным
знаменем Филипп Красивый.
Мариньи, чувствуя, что уступил пальму первенства в своем влиянии на короля
Ногаре, решил вступить в разговор и продемонстрировать свои познания и в этой
области, а не только в том, что касалось финансов.
Сир, я знаю, что при своем основании орден ещё не проявлял никаких
признаков опасной ереси. Сам святой Бернар благословил рыцарей. Все началось с
того, когда один из Магистров попал в плен к Вавилонскому султану. Он получил
свободу при условии, что введет в орден антихристианские обряды. А ещё я слышал,
что впервые времена два Тамплиера ездили верхом на одной и той же лошади. В
одной из битв сидевший спереди поручил себя Христу и был тяжело ранен; другой
поручил себя тому, кто лучше поможет ему, и остался невредим. Этот второй был,
говорили, демоном, принявшим человеческий образ; он сказал своему раненому
другу, что если бы он захотел уверовать в него, то могущество и богатство ордена
увеличились бы. Тамплиер дал себя совратить, и с этого дня нечестие и
заблуждения воцарились среди Храмовников.
Наивно, Мариньи, но вполне в народном духе. Можно распространить как слух.
Позаботьтесь об этом, - отметил король. К этому моменту Филипп уже перестал
ходить из угла в угол. Он застыл посреди комнаты, обдумывая что-то очень важное.
- Дорогой Ногаре, я поручил Вам как-то допросить этого перебежчика. Забыл, как
его звали...
Эскен де Флойран, Сир.
Вот-вот. Расскажите, что поведал Вам этот Эскен.
Ногаре с трудом сейчас сдерживал охватившее его радостное волнение.
Неужели все складывалось именно так, как он хотел? Допрос состоялся уже давно, в
1304 году, то есть два года назад, и Гийом даже решил, что король забыл о своем
поручении. Но вот все сомнения позади. Филипп не на шутку заинтересовался делом
Храмовников. А тогда в июне 1304 года король Франции демонстративно подтвердил
все привилегии Тамплиеров и, несмотря на признания Эскена де Флойрана, в октябре
того же года издал указ, которым рыцарям Храма предоставлялись новые привилегии,
да ещё в горячих выражениях восхвалялись их заслуги перед христианским миром.
Тогда Ногаре потерял всякую надежду в скором времени расправиться с ненавистными
рыцарями с помощью короля. Значит, что-то очень существенное, что-то очень
важное заставило Филиппа изменить свое отношение к ордену. Подул ветер удачи и
теперь остается лишь молиться Богу Света всех катаров, чтобы ветер этот не
изменил направления. Теперь держись, последний бастион папства! Пожалуй, ему,
Гийому де Ногаре, удастся все-таки раздуть очистительный пламень мести и сжечь в
нем сначала Тамплиеров, а затем и все остальное.
Сир, - произнес вслух королевский легат и поперхнулся. - Сир! Упомянутый
Вами Эскен де Флойран говорил на допросе, что орден давно вынашивал план
упразднения королевской и папской власти. Утратив свои владения в Святой Земле,
они решили подчинить себе весь христи
...Закладка в соц.сетях
