Жанр: История
Звезды эгера
...и наполовину ослепленные, тоже яростно сражались.
Когда к ним вернулось зрение, они увидели, что Мекчеи отчаянно борется в воде с
плечистым турком. Гергей размахнулся и изо всех сил ударил турка по голове. Но у турка
башка крепкая. Он повернулся и так стукнул Гергея по плечу, что едва не сбил его с ног. Тут
Мекчеи вцепился в турка, схватив его за шею, погрузил в воду и держал до тех пор, пока тот не
захлебнулся.
11
Однажды в майский послеобеденный час перед воротами Семибашенного замка
появилось пять итальянцев: трое юношей в желтой бархатной одежде и две девушки в коротких
юбках. Один из юношей и девушка держали в руках лютни, вторая девушка несла под мышкой
бубен.
Страж, стоявший в тени под воротами, дремал, приподнимая веки только тогда, когда
возле него слышался топот солдатских башмаков. Но чужестранцев он все же заметил и взял
пику наперевес.
- Стой!
- Мы итальянские певцы. Идем к господину коменданту.
- Нельзя.
- А нам нужно.
- Нельзя.
- Почему же нельзя?
- Он переезжает.
Человек шесть солдат стояли и сидели на корточках у стены. Старуха-цыганка гадала им,
встряхивая в решете пестрые зерна фасоли.
Одна из девушек - та, что была помоложе, - смело подошла к цыганке и окликнула ее:
- Лалака! Стража не пускает нас. Пошли кого-нибудь к Вели-бею сказать, что мы ему
подарок принесли.
Цыганка дошла как раз до самого интересного места в своем гадании. Она разделила
фасоль на пять кучек и залопотала солдату:
- Вот теперь и показалось твое счастье! Да только я ничего не скажу, пока ты не
пойдешь к Вели-бею и не доложишь, что пришли итальянцы, принесли ему подарок.
Солдат даже раскраснелся от любопытства. Почесав в затылке, он встал и поспешно
направился в замок.
Не прошло и десяти минут, как он вернулся и подал знак итальянцам.
- Идите за мной.
Шагая впереди итальянцев, он повел их через сумрачный проход, потом через оранжерею,
мимо мельницы с большим колесом и через огород, где на грядках зеленели кустики салата.
Солдат сорвал вилок салата и тут же принялся уплетать его. Он угостил и девушек.
- Ешьте. Хороший салат. Латук.
Цыганка взяла листик и предложила своей подруге.
- Спасибо, Черхан, не хочется.
- Да ешь же! Вкусно.
- Знаю, что вкусно, но только мы не привыкли его так есть.
- А как же? С солью?
- С солью и с жареными цыплятами.
Один из итальянцев служил девушкам переводчиком. Но так как болтушки щебетали без
умолку, а толмач иногда отворачивался, то одна из девушек то и дело окликала его:
- Гергей, что сказала Черхан?
- Сад был разбит между двумя высокими кирпичными стенами. Крепость была обнесена
двойной стеной, а две средние башни были еще особо огорожены.
- У всех башен тоже двойные стены, - объяснила Гергею цыганка. - Один стражник
как-то рассказывал в корчме, что эти башни битком набиты золотом и серебром. Ему пришлось
там полы подметать, и он заглянул в замочную скважину.
- Потому и стережет их столько солдат, - заметил грустный Янчи.
Юноша был взволнован больше всех: то краснел, то бледнел, беспокойно озирался, ко
всему прислушивался.
Они дошли до жилья Вели-бея. Здесь, возле крепостной стены, стоял лишь один этот дом
да поставлены были в пятидесяти шагах друг от друга большие пушки. Возле пушек лежали
горки ржавых ядер величиной с арбуз.
Во дворе бея повсюду были раскиданы кованые сундуки и свернутые полотнища красного
шатра. На дорожках, посыпанных гравием, даже на цветочных клумбах - везде разбросано
было оружие, походная мебель и ковры. Видно, Вели-бей нисколько не заботился о своем
преемнике.
Десять - пятнадцать солдат укладывали сундуки.
Бей стоял между ними, уплетая латук, - он ел салат, как коза ест траву, а вовсе не в
качестве гарнира к жареным цыплятам.
Кивнув итальянцам, он сел на колесо пушки, дуло которой смотрело за стену, и,
продолжая жевать салат, весело спросил:
- Ну, что вам нужно?
Гергей выступил вперед. Держа шляпу в руке, он заговорил по-турецки:
- Эфенди, мы итальянские певцы. Ночью рыбачили неподалеку от крепости. Видишь ли,
господин, мы бедны, и вечерами нам приходится рыбачить. Но этой ночью мы поймали не
только рыбу. Когда вытянули сеть, в ней что-то блеснуло. Посмотрели - а там прекрасная
золотая тарелка...
- Что за чертовщина!
- Соблаговоли взглянуть. Видел ли ты что-нибудь прекраснее такого блюдечка?
Гергей сунул руку за пазуху и вытащил золотую тарелочку, на донышке которой были
вычеканены женские фигуры - резвящиеся наяды.
- Машаллах! - пролепетал бей, вытаращив глаза от удовольствия.
- Мы и сами такой красоты никогда не видели, - продолжал Гергей. - Вот и подумали:
что же нам делать с тарелочкой? Продавать станем - скажут: украли, и тогда беды не
оберешься. А не продадим - так к чему золотая тарелка людям, когда им есть нечего!
Бей повертел тарелку, даже взвесил на руке.
- Это не золото, а позолоченное серебро.
- А такие произведения искусства всегда делают из серебра.
- Но почему вы именно мне ее принесли?
- Вот про это я и хотел рассказать, господин бей. Когда мы размышляли, что делать с
тарелкой, нам пришло в голову, что здесь, в Семибашенном замке, заточен наш благодетель,
один венгерский вельможа. В детстве мы вместе с младшим братом были у него рабами...
Бей с улыбкой рассматривал тарелку.
- И хорошо он с вами обходился?
- Учил нас и любил, словно родных детей. Вот мы и подумали: попросим-ка у тебя
разрешения спеть ему песню.
- И ради этого принесли мне тарелку?
- Да.
Бей снова улыбнулся, глядя на тарелку, потом спрятал ее за пазуху.
- А вы хорошо поете? Дайте-ка я послушаю вас.
Пятеро итальянцев тут же встали в кружок, двое ударили по струнам лютни, и все вместе
начали:
Mamma, mamma,
Ora muoio, ora muoio!
Desio tal cosa,
Che all orto ci sta.
У девушек голоса звучали точно скрипки, у Гергея и Янчи - как флейты, у Мекчеи -
словно виолончель.
Бей перестал жевать салат и весь обратился в слух.
- Ангелы вы или джинны? - спросил он.
Певцы вместо ответа завели веселую плясовую. Цыганка выскочила на середину и,
потрясая бубном, завертелась, закружилась перед беем.
Бей встал.
- Смотрел бы я на вас три дня и три ночи, но завтра утром я должен отправиться в
Венгрию. Поедемте со мной. Хотите - прямо отсюда поедем вместе, хотите -
присоединяйтесь по дороге. Пока не покинете меня, всегда будете сыты, одеты и обуты. Денег
вам дам. И при мне не будете знать никаких забот.
Итальянцы нерешительно переглянулись.
- Господин, - ответил Гергей, - мы должны друг с другом посоветоваться. А прежде
ты разреши то, о чем мы тебя просили.
- Охотно. Но к кому же вы проситесь?
- К господину Балинту Тереку.
Бей развел руками.
- К Тереку? Это трудно. Он сейчас в стофунтовых.
- Что это такое - стофунтовые?
Бей досадливо махнул рукой.
- Он грубо обошелся с главным муфтием...
И все-таки бей выполнил просьбу итальянцев: поручил их одному солдату.
- Вынесите господина Балинта во двор. Итальянцы споют ему. Захочет он послушать
или нет, вы все-таки вынесите.
Открылись ворота внутреннего двора крепости. Двор этот был чуть побольше
Эржебетской площади в Пеште. По-прежнему сидели под платаном шахматисты, тут же Морэ
скучал позади игроков да позевывали несколько хорватских и албанских господ. Они даже на
шахматы не смотрели, но так как человек, подобно муравьям, гусям или овцам, не любит жить
в одиночестве, они тоже сидели вместе со всеми.
Майлад устроился на походном стуле у решетчатой двери темницы - чтобы
откликнуться, если господин Балинт скажет что-нибудь. Но за долгие годы заточения они уже
обо всем переговорили, и больше им говорить было не о чем. Только иногда тот или другой
спрашивал:
- О чем ты думаешь?
Итальянцев не пропустили в ворота, пока не доставили во двор господина Балинта. Его
вывели из-за железной решетки. Чтобы он мог идти, двое солдат несли его кандалы. Выставили
на середину двора топорный деревянный стул и подвели к нему Терека. Здесь старику
дозволили присесть. Да он все равно не мог бы сдвинуться с места - кандалы были толщиной
в руку.
Так он и сидел, не зная, зачем его посадили тут. Он был в летней холщовой одежде.
Шапки на голове у него не было, густая грива седых волос отросла до плеч. Кандалы, по
пятьдесят фунтов весом, оттягивали руки, и они бессильно повисли вдоль стула. Старческие,
ослабевшие руки уже не могли поднять такой тяжести. Лицо у Терека стало землистым, как у
человека, которого сняли с виселицы.
- Можете войти! - солдат подал знак певцам.
Они вошли в ворота. Встали в ряд шагах в пяти от Балинта Терека. Узник взирал на них
равнодушно и устало: "Как попали сюда эти незнакомцы?"
Шахматисты прекратили игру. Что это? Какое великолепное развлечение: итальянские
певцы в Семибашенном замке! Все встали за спиной Балинта Терека и ждали песен, а больше
всего плясок девушек.
- Та, что помоложе, не итальянка, - высказал предположение персидский принц.
- Цыганку признаешь из сотни девушек, - ответил Майлад.
- А остальные - итальянцы.
Случайно все они были смугловаты. Мекчеи был самым плечистым, Гергей - самый
стройным, Янчи - самым черноглазым. Эву выкрасили ореховым маслом. На голове у нее, как
и у остальных, был красный фригийский колпак.
Итальянцы остановились как вкопанные.
- Да пойте же! - подбодрил их солдат.
Но певцы стояли бледные и растерянные. По лицу самого молодого покатились слезы. За
ним заплакал и другой.
- Пойте, чертовы скоморохи! - понукал их нетерпеливый турок.
Но самый молодой из певцов покачнулся и рухнул к ногам закованного узника, обнял его
ноги.
- Отец! Родимый мой!..
На расстоянии полета стрелы от Еди-кулы, позади армянской больницы, одиноко стоит
захудалая корчма.
В давние времена, когда Константинополь еще назывался Византией, это был, вероятно,
загородный дом, красивая мраморная вилла. Но, увы, время и землетрясения сокрушают даже
мраморные плиты, обламывают алебастровые балюстрады террас и каменные цветы на
наличниках окон, разрушают лестницы, а ветер заносит в трещины колонн семена сорных трав.
Вилла превратилась в кабачок. Навещали этот кабачок самые разношерстные посетители.
Хозяин - звали его Мильциад - пополнял свои доходы скупкой краденого. Мильциад и
снабдил наших путников итальянской одеждой, предоставил им кров и продал за хорошие
деньги позолоченную тарелку.
Так как представление в Еди-куле окончилось неудачей, артисты чуть не попали в беду.
Солдат тут же доложил бею, что итальянцы, очевидно, родственники узника, так как плачут
возле него. Но бею было уже не до Еди-кулы. Все его мысли были заняты венгерским округом
(по-турецки - вилайетом), куда его посылали. В Еди-куле он и сам, в сущности, был узником:
жил в крепостных стенах и только раз в год имел право выйти на молебен в храм Айя-София.
- Осел! - выругал он солдата. - Итальянцы были рабами того господина, а сейчас они
мои рабы!
Бей как раз укладывал в сундук свою красивую порфировую чернильницу. Он вынул из
нее тростниковое перо, обмакнул его в губку с чернилами и, написав на листочке пергамента
величиной с ладонь несколько строк, протянул его обомлевшему солдату.
- На! Передай итальянцам и выведи их за ворота. Смотри, чтобы их никто не тронул.
Гергей тут же прочел бумажку, как только ему сунули ее в руки. В ней значилось:
"Предъявители сего, пять итальянских певцов, состоят в моей дружине.
Настоящий темесюк выдан мною для того, чтобы их никто не трогал, когда они не
находятся при мне.
Вели-бей".
Гергей с радостью спрятал листок. Потом взглянул на солдата. Где он видел эту
физиономию и эти круглые, как у сыча, глаза? Где?
Наконец вспомнил, что накануне вечером солдат пил у грека вместе с разными
поденщиками и корабельщиками. По багровому носу турка сразу было видно, что на судилище
Мохамеда он неизбежно попадет в число грешников.
- Ты тоже поедешь с беем? - спросил Гергей, когда они выходили из ворот, и сунул
солдату в руку серебряный талер.
- Нет, - ответил солдат, сразу повеселев. - Велибей берет с собой только подкопщиков
и дэли. У нас начальником с завтрашнего дня будет Измаил-бей.
- Он еще не переехал сюда?
- Нет. Пока еще живет вон в том доме, увитом диким виноградом.
И солдат указал на домик, притулившийся у старинной византийской крепостной стены.
Очевидно, он и выстроен был из ее камней.
Вечером сыч уже пропивал у грека свой серебряный талер.
Наши юноши в это время ужинали в опрятной комнате, облицованной мрамором. Они ели
плов с бараниной и совещались, вернуться ли им на родину вместе с беем или одним.
Грозная опасность ходила за ними по пятам - это было несомненно. Еще более
несомненно было, что освободить Балинта Терека им не удастся.
- Надо вернуться вместе с беем, - сказал Гергей. - Так будет разумнее всего.
- Я петь этому турку не стану, - проворчал Мекчеи. - Пусть ему гром гремучий поет!
- Что ж, притворись, будто ты охрип, - сказал Гергей, передернув плечами. - А
почему бы нам не петь для него? Пословица и то гласит: "На чьей телеге едешь - того и песню
поешь".
- А если дома узнают, что мы развлекали турка?
- Ну и что же? В Туретчине мы ему поем, а в Венгрии он у нас попляшет.
Янчи не вмешивался в разговор - он безмолвно смотрел вдаль глазами, полными слез.
Гергей положил ему руку на плечо.
- Не плачь, Янчика. Не век же отцу носить эти тяжелые кандалы! Когда-нибудь снимут
их.
- Я не мог даже поговорить с отцом. Он успел только спросить про брата. Я сказал, что
Ферко остался дома - на тот случай, если я погибну в пути. Чтобы у матери остался хоть один
сын.
Все глядели на юношу с молчаливым участием.
- Но что я за дурак! - воскликнул Янчи, содрогнувшись. - Прокрался к нему,
переодевшись бродячим скоморохом! А ведь я мог бы навестить его обычным путем. Теперь,
после всего случившегося, уже не пойдешь. Сразу узнают, что мы не итальянские певцы. И
тогда не спасет даже охранная грамота бея. Хоть бы деньги я ему передал!
Цыганка взяла опустевшее блюдо и вынесла его. В комнату заглянула луна, затмив огонек
светильника.
- Можно сделать еще одну попытку, - сказал Гергей. - Деньги у нас целы. У тебя,
Янчи, тысяча золотых, у меня триста. А тех денег, что у Мекчеи, нам хватит на дорогу домой. У
Эвы тоже есть деньги.
Цыганка вернулась.
- Пойдите взгляните на турецкого сыча, - сказала она. - Так пьян, что даже со стула
свалился. Шаркези пьет за его счет, но еще не напился. Они играют с Мати в кости.
Но, заметив, что друзьям не до смеха, девушка умолкла. Села на циновку вместе с
остальными и, подперев рукой подбородок, уставилась на Эву.
- Новый бей, - продолжал Гергей, - наверняка позарится на деньги. Такой же, поди,
взяточник, как и все другие. Может быть, он подсобит нам чем-нибудь? Деньги, говорят,
отмычка ко всем замкам.
- Я отдам все, что у меня есть! - радостно встрепенулся Янчи. - Жизнь свою и то бы
отдал!
- Что ж, отважимся на последнюю попытку.
- Как же ты ночью попадешь к бею?
- Он велит тебя схватить, - сказал Мекчеи. - Выслушает тебя, деньги возьмет и тебя
заберет в придачу к деньгам.
Гергей улыбнулся.
- Не такой я дурак. Не в своем же обличий пойду к нему.
- А как же?
- Переоденусь турецким солдатом.
Янчи схватил Гергея за руку.
- Ты хочешь это сделать, Гергей? Готов сделать?
- Сейчас же и сделаю. - Гергей встал и кликнул корчмаря Мильциада. - Хозяин, -
сказал он, - мне нужна турецкая солдатская одежда. Такая, какую носят солдаты
Семибашенного замка.
Грек потеребил свою лохматую черную бороду. Он уже привык к тому, что его
постояльцы все время меняют одежду, но привык и получать от них каждый день по два, по три
золотых. Черт с ними, грабители они или воры, главное - платят хорошо. Он даже предложил
им жить в подземном зале.
- А вот такой одежи у меня как раз и нет, - улыбнулся корчмарь, прищурив глаза. - Но
есть тут один пьяный турок, с него можно снять и плащ и тюрбан.
- Что ж, и это сойдет. Только мне еще и борода нужна.
- Этого добра у меня вволю.
- Но мне нужна именно такая борода, как у твоего пьяного солдата.
- И такая найдется.
Грек вышел, и не прошло пяти минут, как он принес самые разнообразные фальшивые
бороды, черную шерсть и клей.
- Приклеить?
- Приклей. Сделай мне такую же физиономию, как у того турка.
Гергей сел. Мильциад приступил к делу, беседуя за работой со своим постояльцем.
- Ты знаком с новым беем, который будет служить в Семибашенном замке? - спросил
Гергей.
- Конечно, знаком, - махнув рукой, ответил грек. - Он был топчу.
- А что ты знаешь о нем?
- Глуп как пень. Одну воду пьет. Оттого у него и мозги раскисли. Он даже писать не
умеет.
- Другие офицеры тоже не умеют, разве что читают, и то с грехом пополам.
- Измаил-бей спесив, как султанский конь, хотя и тот, верно, ученее его. Но если бей
увидит кого-нибудь повыше себя, так уж кланяется до земли, как тростинка на ветру.
- Он уже бывал в походах?
- В прошлом году ходил вместе с султаном. Под Эстергомом ему даже палок всыпали.
- Стало быть, он трус?
- Потому и сунули его сюда. Трус и дурак. Да и что хорошего ждать от человека,
который пьет только воду!
Гергей водил головой налево и направо. Клей был очень неприятен ему.
Борода так изменила его, что Мекчеи смеялся до упаду, увидев своего друга в одежде
турка.
Грек принес тюрбан, кончар и плащ.
- Аллаха эманет олсун! - шутливо кланялся Гергей.
Всем хотелось проводить его, но он позволил пойти только Янчи и Мекчеи. Янчи передал
ему по дороге свое золото. Вдруг Гергею пришло что-то на ум, и он отослал Янчи обратно,
оставив с собой одного Мекчеи.
- Ты тоже следуй за мной, только издали, - сказал он ему. - Чтобы никто и не
подумал, будто мы знакомы.
Не прошло и получаса, как Гергей стоял перед домом Измаил-бея. Он возвестил о себе,
ударив в медную тарелку, висевшую у ворот.
В глазке ворот появилось старческое, пухлое лицо евнуха, похожего на каплуна.
- Чего тебе?
- Сейчас же пошли бея в Еди-кулу. Там беда!
Пухлая физиономия исчезла. Гергей отошел, зная, что старик появится снова. Он смекнул,
что, не застав никого у дверей, старику некому будет передать вопросы бея. Повертится,
поворчит, но в конце концов вылезет за ворота. Потом вынужден будет вернуться к бею и
сказать ему, что солдат уже ушел. Тогда бей сам направится в Семибашенный замок.
Гергей, будто прогуливаясь, направился в сторону Еди-кулы. У Адрианопольских ворот
- так назывались северные ворота замка - он остановился.
Ворота были заперты. Возле них, примостившись на камне, спал стражник. Над головой
его горел фонарь, свисавший с железной балки, выступавшей из стены.
Кругом тишина и запах пшеницы. Должно быть, возили пшеницу на мельницу и
продрался один из мешков.
Мекчеи следовал за Гергеем в тридцати - сорока шагах, и когда Гергей остановился, он
тоже стал. Быть может, Гергей для того и задержался под фонарем, чтобы Мекчеи увидел его.
Минуты тянулись бесконечно. Гергей клял в душе турецкое время за то, что оно ползет
так медленно.
А так как человек, словно букашка, во тьме всегда обращается к свету, то и Гергей
взглянул на фонарь.
- Ей-богу, я поседею раньше, чем вылезет этот бей! - пробормотал он с нетерпением.
Бедный, добрый герой, милая, прекрасная звезда венгерской славы, не суждено тебе
дожить до седых волос в этой земной юдоли! Как переменился бы ты в лице, если бы небесная
рука откинула завесу грядущего и в зеркале его ты увидел бы себя как раз на этом месте -
узником, закованным в цепи, да увидел бы, как турецкий палач вяжет веревку петлей и,
готовясь повесить тебя, накидывает ее на ржавую перекладину, где висит у ворот фонарь!
В тишине улицы хлопнули двери. Гергей вздрогнул и поспешно направился в ту сторону,
откуда донесся стук.
По улице шел бей.
Он шел один, закутавшись в плащ. На голове его белела высокая чалма.
Гергей остановился на миг, прислушался, не идет ли кто-нибудь с беем.
Но с беем не было никого.
Тогда Гергей поспешил навстречу турку.
- Добрый вечер, господин бей! - сказал он, отдав честь по-турецки. - Тебя вызвал не
Вели-бей - я выманил тебя по важному делу.
Бей отпрянул, схватился за саблю.
- А ты кто такой?
Гергей тоже взялся за саблю, вытащил ее из ножен и протянул рукоятью бею.
- Возьми, если ты боишься меня.
Бей вложил свою саблю в ножны. То же сделал и Гергей.
- Я несу тебе больше приятного, чем ты думаешь, - сказал Гергей. Он вытащил из
внутреннего кармана плаща мешочек с деньгами и позвенел золотом. - Прими в качестве
вступления.
Бей подержал на ладони тяжелый мешочек, потом вернул его.
- Сперва я должен знать, кто ты такой и что тебе нужно.
Бей вошел в полосу тени, падавшей от дома. Там смутно белела каменная скамья. Турок
присел на нее и внимательно посмотрел в лицо Гергею.
Гергей тоже сел на скамью. Скрестив руки на груди и почесывая колючую фальшивую
бороду на подбородке, он заговорил тихо и вкрадчиво:
- Зовут меня Сто Тысяч Золотом. Думаю, имя достаточно благозвучное...
Бей улыбнулся.
- Уж не прозвище ли это?
- Ты можешь это вскоре установить. А тебя зовут Бедняк, хотя ты, бесспорно, удалец.
Всем известно, что ты участвовал в победоносном походе на Венгрию...
- Вижу, что ты знаешь меня.
- Так вот, для скорости отбросим всякие обиняки. С завтрашнего утра ты будешь
комендантом Еди-кулы - иными словами, тоже будешь узником, только узником за плату.
Лишь один раз в году разрешат тебе выходить в город. И если аллах ниспошлет тебе
долголетие, ты за всю свою жизнь только двадцать или тридцать раз увидишь
Константинополь. Будешь сидеть в крепости, растолстеешь, как Вели-бей...
- Дальше.
- От тебя зависит избрать себе лучшую и вольную жизнь.
- Слушаю тебя.
- В Еди-куле заточен один узник, богатейший венгерский вельможа Балинт Терек...
- Ты хочешь освободить его?
- Я этого не говорил. Но, допустим, хочу.
- Слушаю тебя.
- Ты приведешь с собой нескольких новых солдат, пусть это будут твои слуги. Что, если
б завтра вечером ты вывел господина Балинта из крепости под тем предлогом, будто его зовет
султан?
- После заката солнца даже коменданту не разрешается выходить из крепости.
- По приказу султана разрешается. Ну, скажем, Балинт выйдет днем вместе с тобой и
двумя солдатами. Улицы здесь безлюдны. Солдат ты отошлешь обратно, и дальше вы пойдете
вдвоем с Балинтом. Но вместо того чтобы направиться к сералю, ты поведешь названного
узника на корабль, который станет в гавани под оранжевым флагом. Не исключено, что это
будет фелюга для перевозки пшеницы, барка или даже обыкновенная лодка. Их не так-то много
стоит в этих местах. Вот я и говорю: в крайнем случае вы перемените одежду, плащи и оба
взойдете на корабль.
- Вот и все?
- Нет, не совсем. Как только корабль отчалит, тебе отсчитывают в руки триста золотых,
говоря по-турецки - три тысячи курушей, или пиастров. Потом водой или сушей мы поедем в
Текирдаг. Там тебя будет поджидать человек с добрыми конями и пятьюстами золотых. Это
еще пять тысяч курушей. Мы поедем в Афины, оттуда в Италию, как только вступим на
итальянский берег, тебе отсчитают еще пятьсот золотых.
- Тысяча триста.
- Пока - да. Это, кажется, твое жалованье за десять лет. Но это, разумеется, не все.
Подумай сам: неужели человек, владеющий Дебреценом, Сигетваром и Вайда-Хунядом,
управляющий королевским имением и почти всей Задунайщиной, - неужели он не даст тебе с
легкостью хотя бы и девяносто девять тысяч золотых, даже если ему пришлось бы расстаться
для этого с половиной своего состояния!
- А если я не увижу и первой тысячи?
- Хочешь, я сейчас ее отдам тебе?
Бей задумчиво смотрел в темноту.
Гергей пожал плечами.
- Если увидишь, что мы обманываем тебя - хотя, думаю, венгра-обманщика ты никогда
еще не встречал, - у тебя всегда хватит времени обвинить Балинта Терека в попытке бежать из
крепости и заявить, что ты один погнался за ним и поймал на корабле. Приведешь его обратно с
корабля или с суши - тебе все равно поверят, ибо ты его привел.
Бей задумался.
- Хорошо, - сказал он наконец. - Пусть завтра, за час до заката, в заливе стоит корабль
с оранжевым флагом на расстоянии полета стрелы от Семибашенного замка. Жди меня на
берегу. Как я узнаю тебя?
- Присмотрись ко мне хорошенько при свете луны. Если завтра не признаешь по лицу, то
по тюрбану узнаешь. На мне будет желтый, как сера, тюрбан.
- За час до захода солнца.
- Ровно в одиннадцать часов, - ответил Гергей.
По турецкому времени заход солнца бывает в двенадцать часов.
Было уже за полночь, когда Гергей и Мекчеи вернулись.
- Сыч еще здесь? - спросил Гергей, входя в корчму.
- Спит, - ответил Мильциад.
- Ты можешь сделать так, чтобы он проспал завтра часов до одиннадцати?
- Могу, - ответил корчмарь.
Он взял стакан, налил в него воды, насыпал какого-то порошка. Порошок растворился, как
соль.
Потом корчмарь принялся трясти турка.
- Эй, Байгук! Не пора ли домой?
Турок поднял голову, посмотрел вокруг мутными глазами и зевнул.
- На, выпей воды и ступай восвояси.
Турок даже не взглянул на стакан, только протянул руку.
Он залпом выпил воду и уставился глазами в одну точку. Попытался подняться, но опять
свалился.
Гергей сунул корчмарю в руку пять золотых.
- Можешь быть совершенно спокоен, - подмигнул Мильциад. - Этот молодец не
сдвинется отсюда хоть до завтрашней ночи.
Нанять судно было легко. Они выбрали в Золотом Роге четырехвесельную греческую
фелюгу, зафрахтовав ее до самого Текирдага, который был в двадцати четырех часах пути от
Константинополя. Корабельщику принесли оранжевый флаг и дали в задаток два золотых.
Вскоре после обеда лодка уже стояла там, куда ее привел Гергей. Флаг подняли за два часа до
заката.
Гергей побежал в корчму. Турка разбудили и сказали, что бей велел ему пойти и встать на
берегу у корабля, поднявшего оранжевый флаг.
У турка все еще не прошел дурман. Шаркези пришлось проводить его. И бедняга,
шатаясь, поплелся в своем желтом тюрбане. Он не мог сообразить, утро ли, вечер ли, и
запомнил только одно: бей велел ему подойти к какому-то судну на берегу.
Гергей и его друзья шли все порознь, на большом
...Закладка в соц.сетях
