Жанр: История
Чапаев
...то за работа в полку? Разная: зависит от того, где полк находится и что делает. В
тылу, на отдыхе - одно дело, тут можно и по системе заняться, и безграмотность изо дня в
день изничтожать, лекции ставить, хоть и не в очень крупном масштабе, чтения
организовать по часам - да мало ли что можно сделать? И делали. А в походе, в боях - тут
газета в руки неделями не попадала, тут не до лекций, не до митингов. В боях, так уж в
боях! А на отдыхе - брякнуться, заснуть бы, что ли, поскорее, отоспаться, отдохнуть или
заплатать вот дырявые сапоги, прикрутить отлетевшую подметку, оправиться,
подготовиться к утреннему новому походу.
При объездах полков обычно случалось само собою - молчаливо, без предварительного
уговора - так, что Федор ке успевал перетолковать со всеми командирами, а Чапаев не
успевал ознакомиться с ячейкой и политической работой. Но что не успевал сделать один
- непременно успевал другой. А когда ехали дальше и беседовали в пути - вся жизнь
полка была как на ладони. Дружно, ладно жили. Ладно, дружно работали.
Когда открылось общее наступление на Колчака, была уже полная ростепель, начали
трескаться и вскрываться реки; на пригорках, а потом быстро и в долинах обнажалась
земля; ручьи и ручейки размыли дороги; по грязи, смешанной со снегом, по тонкому льду
не только артиллерии - невозможно было ехать конному, а местами и пешему не пройти.
Весна входила в полные права.
Движение было затруднено до последней степени - этим и можно отчасти объяснить
первоначальное медленное продвижение красных войск. Но только отчасти, - причины
были и в чем-то другом. От первых же столкновений передовые колчаковские войска
остановились как бы в раздумье. А тут удар за ударом посыпались с разных сторон.
Перешедший к нам "полк Тараса Шевченко" спутал у них в этом месте карты и сразу
ободрил бившиеся здесь красноармейские части. Не давая врагу опомниться, все дружней,
все настойчивей стали напирать красные войска. Неприятельский фронт был поколеблен.
Инициатива была уже выхвачена. Поворотный момент чувствовался и был заметен уже не
одному только прозорливому взору. Росли надежды. Прибавлялась сила. Развивавшееся
наступление сулило победу.
X. В БУГУРУСЛАН
В памятный день открылся уже общий фронтовой поход, а отдельные схватки,
разумеется, были и все время до того.
На фронте антрактов не бывает.
В двадцатых числах апреля, в пасхальные дни, произошли первые встречи с
противником; он продолжал свое победоносное шествие от Бугуруслана на Бузулук.
Бригада Еланя удерживала этот напор, разбившись полками по левому берегу Боровки.
Сюда полкам добраться стоило больших трудов: не позволяли распустившиеся дороги,
бурные, глубокие весенние ручьи. Не только орудия везти было невозможно, даже
пулеметы переправлялись в разобранном виде, ссыпанные в мешки. И как только
добрались до Боровки, завязались бои, уже не прекращавшиеся все время вплоть до самой
Уфы.
В одной операции под Бугурусланом Елань едва не попал самолично в лапы белым -
спасла счастливая случайность. Он с Вихорем да человек семьдесят конных пробрались в
неприятельский тыл и заметили двигавшуюся по лощине батарею. Поскакали, но лишь
только приблизились, как артиллеристы-офицеры, поняв, что это за всадники, стали на
картечь расстреливать красноармейцев. Видно уже было, как "номера" (стоявшие у
орудий солдаты) отказывались стрелять, как офицеры колотили иных шашками и
рукоятками револьверов, но невозможно было ничего поделать. И вот, отослав большую
часть отряда в обход, отвлекши внимание, сам Елань, Вихорь да кучка кавалеристов,
пробравшись по другой лощине, во весь карьер вынеслись почти к самым орудиям.
Опешившие офицеры вскинули было на руки маузеры, но уже было поздно, - одному
Вихорь с налета раскроил голову, другого сбили лошадью, а остальных своих же "номера",
поваливши, мяли на земле или держали с закрученными за спину руками. Все
совершилось с поразительной быстротой; "номера" будто только и ждали того, чтобы
всадники подскочили к орудиям. Те, что держали офицеров, умоляющими взглядами
просили о пощаде, остальные застыли с поднятыми руками. Офицеров не осталось, солдат
не тронули ни одного. Батарею направили на полк, к которому она торопилась на
подмогу; а полк этот, увидев безнадежность положения, сдался тем красным частям, что
на него наступали. Этой операцией остался руководить Вихорь, а сам Елань с десятком
ординарцев поскакал дальше, в обоз, и когда мчались мимо повозок, груженных обувью и
солдатскими гимнастерками, занимало дух от радостной мысли, что все это достанется
красноармейцам. Обозники не сопротивлялись: одни обалдели от неожиданности, другие
не понимали ничего, посчитав скакавших за "своих", подумав, что их повертывают куданибудь
"по назначению", - так весь обоз в несколько сот возов и достался на поживу
обнищавшим красным полкам.
Неподалеку от обозов стоял штаб дивизии; там поднялся переполох: в подобных случаях
о размерах налета всегда создается преувеличенное представление - этим объясняется и
паника, которая дает в руки "налетчикам" дешевую победу, а часто и обильную добычу.
Точь-в-точь, как и всегда, получилось и теперь: никто ничего и никого не думал
организовать, никто ничего не хотел, не стремился рассмотреть и разузнать - каждому
впору было думать о спасении лишь собственной шкуры. Одним из первых выскочил на
волю начальник дивизии, полковник Золотозубов; он вместе с дивизионным попом
впрыгнул в дежурившую таратайку и бросился наутек. Всюду беготня, крики, путаница,
торопливые ругательства, угрозы...
А десяток конных красноармейцев носился среди перепуганной штабной публики,
гиканьем, стрельбой и криками о сдаче усиливая и без того неудержимую панику. За
начдивом поскакал Елань и уже настигал с занесенной шашкой, когда "батюшка"
обернулся из пролетки и выстрелил; пуля попала коню в переднюю ногу, он захромал,
начал отставать. Тогда остановилась и пролетка, полковник соскочил на землю и с руки
начал бить из маузера. Вторая же пуля угодила коню в голову, он покачнулся и упал,
только Елань успел при падении высвободить ногу и как соскочил - ударился бежать в
соседний перелесок. На самой опушке крестьянин в телеге правит парой здоровых
рабочих лошадей. Елань к нему. Тут растабарывать некогда, показал ему дуло револьвера,
вскочил на ближнюю упряжную, отрубил постромки и помчался прочь, назад, туда, где
остались товарищи. Но уже паника улеглась, там поняли, что гроза наскочила нестрашная,
- товарищей, видимо, угнали, а может, и переколотили, - не было никого; только
проносясь мимо избушки, где был штаб, увидел Елань одного из ординарцев без коня, с
окровавленной щекой. Кинулся к нему и крикнул, чтобы вскакивал сзади на широкий
круп здоровенной лошади. Не долго думая, тот с размаху влетел и уцепился за Еланя, чуть
не сдернул на землю.
Так скакали вдвоем сзади обозов, сзади избушек, оборвав красноармейские значки,
скакали на дальний пригорок, к которому должен был подходить, по расчетам Еланя, свой
полк. Впереди группа конных - стоят на самом пути, объехать некуда. Что за люди? Когда
подскакали ближе, увидели, что свои; сбившиеся здесь из обоза не знают теперь, как
через поляну, под обстрелом, пронестись к своему полку, колыхавшемуся на равнине. У
Еланя конь хоть и здоровый, а для такого дела не годится. Понял это Яшка Галах - один
из лучших, храбрейших ординарцев.
- Товарищ командир, - говорит, - бери мою лошадь, а я слезу, пешком пойду. Ежели
заберут - скажу, что мобилизованный, авось не тронут - бывает, что и не трогают...
Раздумывать нечего. Соскочил Елань с широкой доброй кобылы, оставил на ней
спутника, а сам пересел на шустрого Яшкина меринка. Вытянулись цепочкой и
помчались. Остался Яшка Галах один, поплелся назад, уплел в обоз. (Он воротился только
через три недели; рассказывал, что скрывался у них же в обозе - солдаты-мужички не
трогали и не доносили; убежать не удалось сразу, потому что угнали его на тех подводах,
что успели скрыться от красного полка.)
По полю мчались карьером. Как пчелы, звенели, шумели, свистели быстрые пули; двух
всадников положили они на широком лугу, остальные доскакали. Доскакал и Елань.
Быстро перекинули с другого фланга конную разведку, и она впереди полка помчалась
отрезать уходивший обоз. Часть успела отступить, но больше того досталось полку: этим
добром тогда немало подкрепили босую, ободранную еланьевскую бригаду.
Не лишнее будет заметить, что добычу свою полки, бригады и дивизии очень не
любили передавать выше "для общего распределения", - оставляли обычно у себя,
накапливали даже иной раз, удовлетворялись до насыщения (что было редко) и уж только
безусловно ненужные, обременительные излишки передавали "вверх". Это относится не
только к одежде, обуви, продовольствию - то же было можно наблюдать и по части
винтовок, патронов, пулеметов и даже... орудий. Так складывалось иногда, что в одном
полку еле-еле пулеметов с десяток наберется, а в другом, смотришь, под целую сотню
подкатило - и молчат, никогда не скажут, что сотня у них, даже при ревизиях сумеют
скрыть, а уж во всяких "отчетах и донесениях" и думать не думают о настоящих цифрах!
Секретность тут была настолько большая, что даже ни один командир бригады "самому
Чапаеву" правды не говорил. Да Чапаев, впрочем, никогда правды этой и не добивался, а,
отдавая приказы, - хоть про то официально и не заявлял, - постоянно имел в виду десятка
два-три лишних пулеметов, а иной раз и "неучтенное" орудие, которое где-нибудь
случайно заметил или про которое услышал от проболтавшихся полковых простофиль.
Цифра наличного оружия подолгу оставалась в донесениях одна и та же. Но не следует
думать, что не было никогда потерь - они были, только доносить о них было невыгодно, а
пожалуй что и зазорно, поэтому про потери молчали и возмещали их из таинственных
неисчерпаемых своих "резервов". Если ничего не говорили про потери, то не все говорили
и про добычу - тут проявляли своеобразную "дальнозоркость": не гнались за мимолетной
славой, ради расширения "резерва" - цифру добытого уменьшали вдвое, втрое, а то и
больше, смотря по нужде.
Куда же девалось это накопление? Как отчитывались в нем?
А тут обычно появлялся всякий "брак, лом и хлам": в дивизии сдавали только воистину
негодное, а что получше - оставляли неизменно у себя. Когда этот прием стал известен и
Федору, он уже меньше расстраивался при горьких воплях на всякие недостатки, зная, что
вопли обычно идут "авансом", голосить начинают далеко перед тем, как подступает
настоящая нужда. Понимать приходилось так:
"Дивизия, помогай! Нужда крадется к моим тайным резервам!.."
И действительно, вслед за воплями росла, усиливалась, близилась настоящая нужда.
Теперь вот свою добычу бригада Еланя тоже распотрошила почти сплошь у себя, - мало
что досталось в дивизию, а про армию и говорить нечего.
Федор Клычков все это узнал и сделал свои выводы впервые лишь на этом примере
еланьевской победы.
"Во-первых, - подумал он, - это буду иметь в виду каждый раз при учете сил, а вовторых,
постараюсь сократить командирское вранье".
Забегая вперед, скажем, что примерно через полгода он и в самом деле кой-чего
добился, но в общем мало, очень мало. Тогда же он отметил и другое обстоятельство:
командир бригады Елань с группой ординарцев работал в неприятельском тылу. Работал,
правда, успешно: отбил батарею, ускорил гибель неприятельского полка, спутал все в
обозе, едва не зацепил начальника белой дивизии.
Это все отлично, но... Уже тогда родилось у него это "но". И тогда же сделал он
логический, неопровержимый, такой убедительный и ясный вывод: командиру никогда не
нужно увлекаться частным делом, он всегда должен иметь перед собою ц е л о е - и
операцию ц е л у ю и войска свои в ц е л о м, а отдельные задачи кому-то поручать.
Личное мужество Еланя могло привести к печальному концу, может быть, целую бригаду,
если бы только его подстрелил Золотозубов, а заместитель, скажем к примеру, не сумел
бы справиться с управлением полками.
Эту мысль Федор крепко усвоил тогда же, но усвоил ее как-то отвлеченно, а на деле и
сам от нее отступал неоднократно и никогда не порицал того, кому удавалась лихая затея
- пусть она была почти безрассудная, только бы окончилась хорошо. Так велико обаяние
исключительного подвига!
Как только слышно стало, что у Еланя заварилось дело, поехали навестить его Чапаев с
Федором, Кочнев, Петька Исаев, конных человек пятнадцать; в одиночку показываться тут
было невозможно, - шальные неприятельские разъезды могли объявиться в любом месте,
да и кулачки деревенские не очень-то жаловали красноармейцев, тем паче "начальство".
День светлый, чистый, праздничный. По селам в ярких сарафанах, в цветных рубахах
гуляет, поет, играет зеленая молодежь, - даже удивительно все это видеть. На завалинках
сидят, покряхтывают сгорбленные старухи; ради теплого праздника вырядились в
тяжелые шубы, как жабы, выползли из нор, маячат здесь и там, словно мраморные черные
статуи. У Совета толпится народ, не зная, куда подевать свободное время. Чапаев указал
им верный путь, как избавиться от праздничной скуки. По деревням ручьи глубокими
вымоинами изрезали во всех направлениях дорогу; на этих вымоинах приходилось
застревать не одному десятку бригадных телег, порывая гужи, ломая колеса... В каждом
поселке вызывали председателя Совета, давали ему распоряжение провести спешную
мобилизацию и выправить дорогу... Подымался гвалт, протестовали, не брались, но уже
на обратном пути было можно видеть, что дорога на самом деле устроена и починена. Так
- от деревни к деревне, от села к селу - выправили весь путь до последних, дальних
полков.
Еланя застали в штабе. По общему правилу, по привычке, он сейчас же раскинул по
столу разукрашенную, исчерченную карту и начал указывать разные пункты, где, по
последним сведениям, расположился неприятель. Скоро к штабу подъехало человек
десять конных, забрызганных грязью, мокрых, - видно, что крепко усталые... Оказалось,
группа эта, во главе с комиссаром бригады Буровым, ходила в разведку, побывала на этом
берегу в четырех деревнях, переправлялась даже и на тот берег вплавь через реку,
привезла немало ценных сведений... Вытащив записную книжонку, припрятанную где-то
под самым горлом, чтобы не замочило, Буров шаг за шагом развертывал
присутствовавшим обстановку за рекой... Неприятель готовился предупредить
наступление красной стороны, сосредоточивая свои силы, подвозил артиллерию,
перегруппировывал части, гнал торопливо в разные стороны длинные тучные обозы...
Маленькая книжонка раскрыла большие дела. Что узнали - передали дальше, через штаб
дивизии, в армию...
Федор с гордостью, с радостью смотрел на комиссара - этого рослого сильного
чумазого детину, оказавшегося питерским слесарем, добровольно ушедшим на фронт еще
в прошлом, 1918 году.
Отошли в сторону, разговорились.
- Как политическая-то работа? - спросил Федор.
- Да што, - махнул комиссар, - скажу вам откровенно, товарищ Клычков, ничего не
делаю, ей-богу, ничего. Ругайте - не ругайте, а некогда. Што бы делать? Или вот за реку
ехать, или программу учить?.. За реку нужней.
- Верно, - сказал Федор. - Да я и не о том... Что обстановка нам диктует - кто скажет
против того? Ну, а бывают же моменты, когда можно?
- Никогда! - отрубил уверенно Буров, скручивая на пальце цигарку.
- Это вы уж слишком... - недоверчиво возразил Федор, - слишком... Моменты бывают -
неправда, их только ловить надо уметь...
- А попробуйте с ребятами-то нашими, - усмехнулся Буров.
- Это иной вопрос...
- Да што иной... попробуйте, - как бы донимал тот Клычкова. - Оно тово, скажу вам,
очень тово...
И он знаменательно поднял палец вверх, как будто загнул загадку и ждал разрешения.
- Трудно? - спросил Федор участливо.
Тот молча наклонил голову, а потом брякнул:
- Не только трудно - нельзя! Совсем нельзя! Мы, говорят, воевать пришли, а книжки
читать потом будем... Когда войну кончим, тогда и книжки, вот што...
- Так вот тут-то ваша задача и начинается, - не дал ему докончить Клычков. - Комиссар
как раз должен убедить в другом: должен убедить, что без политики воевать нельзя... Что
же за армия будет, коли не знает, куда и за что воевать идет? И время на это можно
найти... не верю, что нельзя... Попробуйте... В будущий раз сами сознаетесь, что можно...
Только расшевелите всех тут - полковых комиссаров, ячейки... Да и сам... От вас - ой, как
много зависит...
- Я-то - видите, - он показал на мокрую, забрызганную грязью тужурку.
- Не только, - отмахнулся серьезно Федор. - Этого мало. Тут-то как раз ваша разница с
командиром и начинается. Ведь получается впечатление, что вы - лишь вояка хороший, а
больше и ничего...
- Им главное это, - убеждал комиссар. - Как с ними не будешь - фью. На черта ты им
нужен. Говорить - говоришь, а сам, говорят, не делаешь. Сам, говорит...
- Да погодите, погодите, - остановил его Федор. - Снова повторяю: надо... Но н е
о д н о э т о надо, не одно... Кто же, кроме нас, армию-то просвещать будет? Поймите, что
м а л о б ы т ь с м е л ы м в о и н о м, н а д о б ы т ь е щ е и с о з н а т е л ь н ы м...
И он стал доказывать Бурову необходимость и возможность ведения политической
работы даже в самой сложной обстановке. Тот не протестовал больше, но видно было, что
результатов больших на этой задаче от него не будет... Командир? Да, командиром он
будет отличным.
Через короткое время этому товарищу дали командную должность, а комиссаром на его
место назначили другого.
Закончили разговор, подошли к столу. Елань рассказывал вчерашний случай.
- ...Человек пятнадцать... Одеты как полагается, а отличий нет никаких: солдаты и
солдаты. Только у командира звезда была красная - так в карман убрал. Приехали в
деревню - к Совету: где председатель? А мужиков тут с полсотни набралось, шепчутся
чего-то, в сторону норовят, боятся...
- Вы колчаки, што ли, солдатики? - спрашивают.
- Колчаки, - говорят ребята: прикинуться задумали, посмотреть, что из этого выйдет.
- А сюда пошто, воюете?
- Воюем, братцы, да красных вот ищем: где они тут, кому известно?
И стали мужиков расспрашивать, какие, дескать, тут воинские части у красных, да где
они находятся, куда идут, как обращаются с крестьянами...
А те носы повесили да и слова путного не говорят:
- Вот Иван Парфеныч пускай расскажет, он у нас знает все - в председателях сидит...
Иван Парфеныч показался в дверях, этак пудов на одиннадцать мужчина... - обвел
рассказчик руками вокруг живота, показывая, какая была солидность у Ивана Парфеныча.
Все рассмеялись.
- Да, да, - подтвердил Елань. - Тут по Советам сколько угодно таких встретишь... Не
рассмотрели еще мужики, в чем дело, да и робеют... так сволочь разную иной и выберут...
Так вот, спускается с крылечка... Даже и глазом не моргнул, не оробел Иван-то
Парфеныч, шествует к "колчакам" за мое почтение, кланяется от самой двери, руку под
козырек берет, улыбается. "Здравия, говорит, желаю".
- Ты председатель? - спрашивают ребята.
- Так точно, - говорит и опять смеется, сукин сын... - Посадили вон, подлецы, -
говорит, - и сижу... Ждали вас, родимых, на той неделе... Вот... слава богу, пришли - всю
душу-то размотали...
А ребята как будто не верят, значит.
- Да что ты, дескать, нам дуру-то навертываешь, - рассказывай дело: где "ваши"?
- Какие это наши? - вытаращил глаза председатель.
- Ну, што - какие; красные где? Рассказывай, красный черт.
Тут председатель в ноги, оправдываться, свидетелей троих из толпы-то (пудов по
восемь); те за него.
- Да где же, мол... Иван Парфеныч - человек положительный, он никогда с этим не
связывался, мужики его заставили в Совет залезать.
Ребята с коней, зашли в Совет, написали все его показанья, дали подписать: хотим,
говорят, господам офицерам материалы привезти...
Все подписал, подлец... Тут его с тремя-то защитниками на повозку да и сюда. Как
понял, так и завыл: я, Христом богом, говорит, сам в большевиках состою... А мужики
перепугались - говорить не знают што... Совсем оробел народ, - махнул рукой Елань в
заключение рассказа.
- А где теперь? - спросил Федор.
- Всех четырех в трибунал послали... Што народ у фронта с толку сбился, это верно: на
неделе по четыре раза встречали и белых и красных, спутались, кто первым приходил, кто
последним, кто обижал крепко, а кто и не трогал... Лошадей што поугнали - и не счесть, а
телег поломано, сараев сожжено, посуды разбито, растащено - лучше и не помнить. Со
скотиной, положим, крестьяне узнали, как спасаться: загонят в чащу лесную целые
табуны, да так и не выводят оттуда, корм по ночам таскают. А солдаты придут: лошади
где, коровы?
- Всех угнали... подчистую.
- Кто угнал?
Тут ежели белым - так на красных говорят, а красным - на белых. Сходило. Но не
всегда и тут сходило, дознаваться потом стали, разведку по лесам пускали... Отыщут табун
- пригонят, а деревня - реветь... Только что же слезы поделают, когда и кровь нипочем?!
По пути к полкам заехали в какое-то село:
- Совет есть?
- Совет? - ёжились мужики. - Да был Совет...
- Где был?
- А, надо быть, в этом доме, - показывают на большой заколоченный дом.
- Теперь-то где?
- Теперь-то? А кто его знает... На селе... Там вон где-то... в конце...
- Так што же вы, ребята, неужто не знаете?
- Да чего нам... нет, не знаем ничего. Поезжайте вон на тот конец, там, может, скажут...
- Вы же сами - здешние?
- Как же - тут все живем.
- И не знаете, есть ли Совет?
- Надо быть, есть...
- А староста есть?
- И староста есть.
- А молоко есть?
- И молоко есть.
- Ну-ка, кринку, поскорее, да холодного!
- Это можно... Ванюшка, эй!
Отрядили мальчишку, послали за молоком; не знали, как держаться, о чем говорить.
Нашлись двое - признали Чапаева. Но еще долго, упорно не верили, что приехавшие "не
из офицеров будут". Наконец по разным признакам, по фактам, по общим воспоминаниям
- поверили. Стали говорить охотно и легко. В разговоре сквозило сочувствие, но
усталость, усталость... И перепуг... глубокий, хронический, заматерелый...
Мужички толковали про то, чтобы "оставили в покое - ото всех, мол, тошно, выходит...
Война-то кругом тяжела мужичку..."
Отдыхая, проговорили больше часу, и, когда собрались уезжать, крестьяне провожали
дружно, напутствовали по-товарищески...
На самом берегу Боровки, в деревне, остановился Михайлов со своим полком, - сюда
проехать было можно только берегом, а с той стороны, из-за сырта, где лежали
неприятельские цепи, шла непрерывная пальба: как завидят - и пошла и пошла... До
деревни оставалось уже совсем недалеко: видны были овины, когда неприятель усилил
огонь... Зазвенели торопливые пули, одному из спутников пробило ногу. Ударили по
коням - в карьер!.. Разбились гуськом, один от другого шагах в двадцати. Федору
вспомнилось, как он спасался в сломихинском бою, и сразу почувствовал перемену:
теперь уже не было того панического страха, как тогда... Пусть там разрывы, здесь - пули;
и пули бывают страшнее снарядов. Все страшно по-своему: "пуля - для тела, шрапнель -
для души". Он скакал и никак не верил, не допускал, что пуля может задеть и его. "Соседа
- конечно... может... а меня - едва ли..." Отчего были такие мысли - и сам не знал.
На скаку поранило двух лошадей, одному из ординарцев пробило шапку... Спрятались
за высокие стога сена, спешились, один за другим, от стога к стогу, от овина к овину
начали перебегать в деревню. Чапаев перебегал последним. Федор, чтобы наблюдать,
спрятался и следил, как тот сначала рванулся и побежал, но вдруг повернулся обратно и
юркнул снова за стог. Потом переждал и уже не пытался перебегать прямо к деревне, а
взял в обратную сторону, окружным путем, и к штабу явился последним...
Федор любопытствовал:
- Что это ты, Василий Иванович, сдрейфил как будто? За овином-то, словно трус,
мотался?
- Пулю шальную не люблю, - серьезно ответил Чапаев. - Ненавижу... Глупой смерти не
хочу!.. В бою - давай, там можно... а тут... - И он плюнул энергично и зло.
К штабу было пройти нелегко: деревня обстреливалась с высокого заречного сырта. Как
только заметят кого в прогоне меж домами, так и жарят по этому месту чуть не целыми
пачками. Красноармейцы тоже в обиду не даются: залезли на овины, попрятались на
крышах, за плетнями, понаделали дырок в стенах у сараев - наблюдают зорко, что
делается на том берегу. И лишь зачернеет, запрыгает фигурка или голова где-нибудь
высунется за бугром, - открывают огонь. Тут идет не сражение, а настоящая взаимная
охота, огонь по "случайной цели". И - удивительное дело - по деревне гуляют девушки в
праздничных цветных костюмах, местами песни поют, забавляются... Ребята тоже не
зевают - вьются возле них, подпевают, а один так и с гармоникой подсыпается...
Надо сказать, что река тут неширока, и из-за сырта видно - боец идет или крестьянин,
девушка ли подпрыгивает... Пальба в переулках шла только по красноармейцам.
Крестьяне ходили как ни в чем не бывало - спокойные, неторопливые... И если бы не
перестрелка, трудно было подумать, глядя на них, что кругом ежесекундно витает смерть:
деревня будто где-то в глубочайшем тылу и в совершенном покое справляла свою
традиционную пасху...
Михайлову хотели посоветовать, чтобы разведку сделал через реку, а он ее, оказалось,
услал еще поутру, ждет теперь с минуты на минуту. Разведка действительно вернулась
скоро, двоих похоронила на том берегу - убили их в последние минуты, когда уже
спускались к броду. На фронте редко что дается даром! Сообщение выслушали, держали
совет и порешили ночью же сделать налет. Знали, что брод этот будет охраняться, - надо
было засветло искать другой. Операцией Михайлов брался руководить самолично. Надежд
на успех было много, и главная надежда заключалась в том, что белые части уже
наполовину были подготовлены, сагитированы заранее. Своеобразная агитация эта
производилась простым и оригинальным способом: человек десять коммунистов
выползают на животах почти с средины деревни и пробираются через те самые прол
...Закладка в соц.сетях
