Жанр: История
Чапаев
...ерзли?
- Холодно, кум. Село-то скоро ли, спрашиваю?
- Верст семь, надо быть, а то... и двенадцать! - свеселил ездовой, не оборачивая головы.
- Так делом-то - сколько же?
- А сколько же! - веселым зубоскальем хахакал возница.
- Как ты село-то называл?
- Ивантеевка будет...
- А с Ивантеевки до Пугачева - далеко?
- Да што же там останется?
Мужик деловито и строго скосил глаза, прикоченелый палец глубоко впустил в ноздрю.
Помолчал минутку. Сообщил:
- Ничего, можно сказать, не останется: к Таволожке осьнатцать да от Таволожки
двадцать две, - как есть к обеду на месте!
- А сам ты как - из Николаевки? - выщупывал Бочкин.
- Из нее, откуда ж ищо-то быть?
И в тоне мужичка послышалась словно обида. Какого, дескать, черта пустое брехать:
раз в Николаевке брал седоков - известно, и сам оттуда.
- Ну, отчего ж, дядя? Может, и ивантеевский ты, - возразил было Бочкин.
- Держи туже - ивантеевский...
И дядя как-то насмешливо чмокнул и без надобности заворошил торопливо вожжами.
У мужичков такая сложилась тут обычка: привезет, например, какой-нибудь Карп
Едреныч из Ивантеевки в Николаевку седока, а Едрен Карпычу из Николаевки в
Ивантеевку уже дан наряд везти другого. Так он не везет, не делает лишнего конца, а
передает седока Карпу, и тот на усталых лошадках ползет-ползет с ним бог весть сколько
времени. Тот ему потом, дяде-то Карпу, - услуга за услугу. Дядям это очень удобно, а вот
седокам - могила: какой-нибудь двадцативерстный перегонишко тянут коротким шажком
четыре-пять часов. И это несмотря ни на какие исключительные пункты мандата:
"Сверхсрочно... Без очередей... Экстренное назначение..."
Все эти ужасные слова трогали Карпов Едренычей очень мало, - они ухмылялись в
промерзлый ус, добродушно, и медлительно сдирали сосульки с шершавой бороды,
успокаивали волнливого седока:
- Прыток больно. А ты потерпи - помереть успеешь... милай!
Терентий слышал про эту обычку возницкую, вспомнил теперь и понял, отчего так
сладко и хитро причмокнул дядя.
- Знаю, брат, на обмен нашего брата возите...
- А то нет! - оживился возница. - Знаю, на обмен, - все оно полегше идет...
- Ну, кому как...
- Никому никак, а всем полегше... - рассеял он Терентьевы сомненья.
- Вам-то, знаю, легче... Кто про то говорит, - согласился Бочкин. - А нам вот от этих
порядков - чистая беда: на заморенных не больно прокатишь, протащимся целый день...
- Это у меня-то заморенные? - вдруг обиделся возница и круто обернул тулуп
спинищей, молодецки вскинул вожжами, с гиком пустил коней, только снег завихрил,
запушил в лицо. - Эй вы, черти! Фью, родимые... Ага-а-а... Недалеко уж... Нн-о...
соколики!
Мужичка не узнать: словно на гонках, распалился он над снежной пустынной степью.
И когда утолил обиду, поудержал разгорячившихся лошадок, повернул голову в высоком
вороту, глухо заметил:
- Вот те и мореные!
- Лихо, брат, лихо, - порадовали его седоки.
- То-то, лихо, - согласился дядя и степенно добавил: - А што устамши бывают, на то
причина - езда большая: свое справляй, наряды справляй, - дьявол, и тот устанет, не то
што лошадь...
- А много, знать, нарядов? - полюбопытствовал Лопарь.
- Мало ли нарядов, - живо отозвался мужик. - Тут шатается народу взад-вперед -
только давай... И чего это мечутся, сатаны, диву я даюсь: толь и шмыгают, толь и
шмыгают, а все лошадей! И кому задержал - тыкву дать норовит!
- Так уж и тыкву? - усомнился Лопарь.
- А то што, - аль пожалишься кому?
- Врать-то вы больно, мужики, горазды, - сказал он серьезно вознице.
- Ну, сам соври получше, - чуть обиделся дядя, трудно повертываясь на облучке.
- Черт-те знает что! - в раж входил Лопарь. - Выдумает себе вот человек какую-нибудь
историю, да и верит в нее... Верит себе и верит, - что ты станешь делать?
- Да... историю... - бурчал недовольный кучерило, разобиженный тем, что так круто и
недоброжелательно вдруг повернут был разговор.
- Били тебя самого-то когда? - спросил Лопарь.
- А нешто не били... Один такой вот, как ты, шашкой зубанул, сукин сын. Ладно, тулупто
крепок, а то бы до самой кишки секанул...
- Чего он, пьян, што ли, был, дурак?
- А видно, што пьян...
- Ну, с пьяного и спрашивать нечего, - будто невзначай уронил Лопарь слова.
- Так я и не спрашиваю...
Терентию захотелось разузнать, как тут дела с Советами, - крепки ли они, успешно ли
работают. Он перебил уклончивую речь возницы и стал задавать другие вопросы, но и
здесь услышал ту же невязку, недоговорку, уклончивость в ответах, словно мужичок чегото
опасался.
- А пущай... всего бывает... Чего же нам теперь... - получал Терентий завитушки слов
вместо серьезных и ясных ответов.
- Да не поймешь ничего, говори яснее, - не выдержал и раздражился Лопарь.
- Недогадлив больно, паренек. А ты подумай - может, и догадаешься...
- Нет, подожди ты, подожди, - остановил Терентий Лопаря, опасаясь, что тот сорвет
беседу. - Что Совет-то, спрашиваю, хорош тут али не больно: делом ли занимается?
- А чего ему не делать-то, известно... Наряды вот Горшков только неправильно...
- Неправильно? - И Лопарь на живое слово кинулся, как кошка на мясо.
- Так а што ж: тестя небось кажин раз норовит обойти, а нашему брату, знай,
подсыпает, когда и очередев-то нету никаких.
- А ты жаловаться бы, - подсказал Терентий. - В Совет иди, докажи, расскажи: ему,
негодяю, живо усы-то подкрутят.
- Да, подкрутят, - упадочным голосом сглушил мужичок и безнадежно прихлопнул по
крупу вожжами, - того гляди, подкрутят: сам как раз и угодишь, куда не надо...
- Ну, что это чушь-то молотишь? - осердился снова Лопарь.
- Не молотишь, а так точно навсегда, - сокрушенным голосом сказал возница, и голова
у него, словно у мертвой птички, свесилась на сторону.
- Случаи были? - крепко и прямо, словно следователь, спросил Терентий.
- То-то и дело, были...
- Ну, и что же?
- Ну, и ничего же, - повел мужичок заиндевелыми губами. - Было да и не было. "Жил
да помер до сроку - всего и проку"...
- А молчали что? - вгрызался Лопарь.
- Да так и молчали, чтоб тише было... - невозмутимо и тонко пояснял хитроватый
мужичок. - Как помолчишь - оно само отходит...
- Шутка шуткой, - отсек Лопарь, - а того... - И, словно спохватившись, прибавил
добродушно: - Да, впрочем, убыток ли еще тебе ехать-то, дядя? В Советах вон бумажки
висят везде: "Едешь - плати, што берешь - опять за все плати". Читал? Видал сам-то?
- Видал... пущай висит...
Лопарь плюнул досадно, уткнулся глубоко в потный ворот, смолк, - он привык
разговаривать в городе, с рабочими, в открытую, совсем по-иному, а так не умел:
уклончивые, невнятные, хитрецкие ответы раздражали его не на шутку. Во весь путь до
Ивантеевки он не сказал больше ни слова, а терпеливый Терентий Бочкин еще долгодолго
в потоке фальшивых и туманных мужичьих слов вылавливал, будто драгоценные
жемчужинки, отдельные мелкие факты, редкие мысли и соображения, которыми
оговаривался словоохотливый хитрый мужичок.
В санях у Федора и Андреева шел совсем иной разговор.
- Ты сам был, Гриша, у него в отряде? - спрашивал Федор парня.
- Так и ногу с ним навредил, - ткнул Гриша пальцем в сиденье. - Все лето по степям из
конца в другой гоняли: они за нами охотют, а мы норовим, как бы их обмануть... Ч е х а -
этот дурак, а вот к а з а р у не обманешь: сам здесь вырос - чего от его ждать?
Гриша, откинув ворот, боком сидел на облучке, и Федору было отчетливо видно его
загорелое, багровое лицо: мужественное, открытое, простое. Особо характерно и крепко
ложилась его верхняя губа, когда после волнующей речи опускал он ее, притискивая и
покрывая нижнюю. Расплюснутый, широкий нос, серые густые глаза, низкий лоб в
маслянистых морщинах, - ну, лицо как лицо: ничего примечательного! А в то же время
сила в нем чувствовалась ядреная, к о р е н н а я, настоящая. Грише было всего двадцать
два года, а, по лицу глядя, вы дали бы ему и тридцать пять: труды батрацкой жизни и
страданья с оторванной в бою левой ногой положили неизгладимые печати.
- Ну и что о н, молодой? - любопытствовал Федор, продолжая начатый раньше
разговор.
- Да, молодой совсем: тридцати годов, надо быть, нету...
- Из здешних, что ли, - казак?
- Какой казак... От Пугачева тут деревня будет Вязовка - в ней, надо быть, и жил. А
другие говорят - в Балакове жил, только приехал сюда. Кто их разберет...
- Из себя-то как? - жадно выпытывал Федор, и видно было по взволнованному лицу,
как его забрал разговор, как он боится проронить каждое слово.
- Да ведь што же сказать? Однем словом - герой! - как бы про себя рассуждал Гриша. -
Сидишь, положим, на возу, а ребята сдалька завидят:
"Чапаев идет, Чапаев идет..." Так уж на дню его, кажись, десять раз видишь, а все охота
посмотреть: такой, брат, человек! И поползешь это с возу-то, глядишь - словно будто на
чудо какое. А он усы, идет, сюда да туда расправляет, - любил усы-то, все расчесывался...
- Сидишь? - говорит.
- Сижу, мол, товарищ Чапаев...
- Ну, сиди, - и пройдет. Больше и слов от него никаких не надо, а сказал - и будто
радость тебе делается новая. Вот што значит н а с т о я щ и й он человек!
- Ну и герой... Действительно герой? - щупал Федор.
- Так кто про это говорит, - значительно мотнул головою Гриша. - Он у нас ищо как
спешил, к примеру, на Иващенковский завод? Уж как же ему и охота была рабочих
спасти: не удалось, не подоспел ко времю.
- Не успел? - вздрогнул Андреев.
- Не успел, - повторил со вздохом Гриша. - И не успел-то малость самую. А што уж
крови за это рабочей там было - н-ну!..
Гриша тихо махнул рукой и опрокинул тяжелую голову...
В грусти промолчали целую минуту. Потом Гриша тише обычного сказал:
- По-разному говорят, только уж самое будет малое, коли две тысячи считать. Так их
между корпусами рядами-то и выложили, весь двор завален был - и женщины там, и
ребятишки, ну, и старухи которые - однем словом скажу: всех без разбору. От как,
сволочь...
Он слышно скрежетнул зубами и дернул за вялые вожжи.
- Видел сам-то? - пытал его Федор.
- Как не видать... Да уж и говорить бы не надобно... Што же тут видеть: кровь да мясо в
грязной земле... Без разбору, подлецы, так на очередь и секли...
- Ну, а он-то как, сам Чапаев?
- Чего же ему оставалось? Во гнев вошел, и глаза блестят, и сам дрожит, как конь во
скаку. Шашку с размаху о камень полоснул: "Много будет, говорит, крови за эту кровь
пролито! И вовеки не забудем, и возьмем свое!.."
- А взял? - серьезно спросил Андреев.
- Да как еще взял! - быстро ответил Гриша. - Он, словно чумной, кидался по степи,
пленных брать не приказал ни казачишка. "Всех, - говорит, - кончать, подлецов:
Иващенкин завод не позабуду!".
И опять помолчали. Клычков опрашивал дальше охотливого Гришу:
- А што ж, Гриша, у него за народ был, бойцы-то: откуда они?
- Так, здешние, кому ж идти? Наш брат пошел, батрак, да победнее который... Бурлаки
опять же были, эти даже первее нас ушли...
- Што же, полк, што ли, чего у вас было?
- Да, был и полк, когда в Пугачах стоял, а потом все больше отрядом звали, - он и сам,
Чапаев, полком-то не любил прозывать: отряд, говорит, да отряд, это больше к делу идет...
- Н-да... Отряд... Ну, а раненые с отряда, убитые у вас - их-то куда девали?
- Девали, - раздумчиво протянул Гриша, собираясь с мыслями. - Всяко девали: то не
успеешь подобрать, этих казара докалывала, - небось, не оставит. А кого заберешь, - по
деревням совали: тут у нас везде народ свой. И здесь вот бывали, в Таволожке. Да где не
было - везде было...
- А лечили как?
- Тут и лечили, только лекарствов, надо быть, не было никаких, а чем бабушка
вздумает, тем и помогает... Коли другой в город сноровит - этому еще туда-сюда, а здесьто
по деревням - эге, как залечивали!.. Ну, и где же ей, бабе темной, ногу закрыть, коли от
ноги этой жилочки только болтаются да кости крошеные в погремушки хрустят... Какой
тут баба лекарь человеку?
- А были такие? - с дрожью в голосе справился Федор.
- Отчего же не быть: на то война!
- Вот правильно! - брякнул нежданно Андреев, все время сидевший молча, глубоко в
тулуп укутав голову, словно злой на кого али чем недовольный. - Верно говоришь! -
повторил он с силой и дружески хлопнул Гришу по тулупине.
- Ну, известно, - смахнул тот весело рукой. - Всего бывало!
- Гриша, - перебил Федор, - Гриша, а питались по деревням же?
- По деревням... - осанисто ответил парень, видимо очень довольный, что так им
интересуются. - С собой возили мы мало, - и где его возить, куда девать было? Тут все по
деревням: они придут - они берут, мы придем - опять берем. Деревень кругом пятнадцать
выходило, куда ни заверни!
- Да, тяжеленько было, - вздохнул и Клычков.
- Всем тяжело было... А нам рази легко? - подхватил Гришуха, словно боясь, что его
поймут неправильно.
- Конечно, не легко, - торопливо поддакнул Федор.
- То-то и оно, - успокоился Гриша. - Всяко было! Мало ли што, - откажутся там иной
раз хлеба, к примеру, дать, овса ли лошадям аль и лошадей сменить, коли своих невмоготу
уморим: надо было... Раз надо, значит, давай - разговор короткий. И, думаю я, одинаково
тут выходило, - што у нас, што у н и х... Чего выхваляться, будто очень все-де красиво
загибалось? И некрасиво бывало... Ты целые сутки не жрамши, скажем, да с походу, а тут
хлеба куска не дают, - где же она, красота-то, уляжется? Перво-наперво словом: дай, мол,
жрать хотим. А он тебе кукиш кажет. Дак в улыбку, што ли, с ним играть? Ну, тут под
арест кого, а что пузо потолще - и в морду заедешь, где с им рассусоливать...
- Били? - затаил дыхание Клычков.
- Били! - ответил просто и твердо Гриша. - Все били, на то война.
- Молодец, Гришуха! - снова и весело сорвался Андреев.
Андреев любил эту чистую, незамазанную, грубоватую правду.
- А меня не били? - обернулся Гриша. - Тоже били... да сам Чапаев единожды саданул.
Что будешь делать, коли надо?
- Как Чапаев, за што? - встрепенулся Федор, услышав (в который раз!) это магическое,
удивительное имя.
- А я на карауле, видишь ли, стоял, - докладывал Гриша, - что вот за Пугачами, вовсе
близко, станция какая-то тут... забыл ее звать. Стою, братец, стою, а надоело... Што ты,
мать твою так, думаю, за паршивое дело это - на карауле стоять. Тоска, одним словом,
заела. А у самого вокзала березки стоят, и на березках галок - гляжу - видимо-невидимо:
га-гага... Ишь раскричались! Пахну вот, не больно, мол, гакать станете! Спервоначалу-то
подумал смешком, а там и на самом деле: кто, дескать, тут увидит, - мало ли народу
стреляет по разным надобностям? Прицелился в кучу-то: бах, бах, бах... Да весь пяток и
выпалил сгоряча... Которых убил - попадали сверху, за сучки это крылышками-то, помню,
все задевали да трепыхались перед смертью. А што их было - тучами так и поднялись...
поднялись да и загалдели ядреным матом. Кто его знал, что о н у коменданта сидит,
Чапаев-то. Выходит - туча тучей.
- Ты стрелял?
- Нет, - говорю, - не стрелял: не я!
- А кто же галок-то поднял, хрен гороховый?
- Так, видно, сами, - говорю, - полетели!
- А ну, покажи! - и хвать за винтовку. За винтовку хвать - а она пустая.
- Што? - говорит. - А патроны где, - говорит, - возьмешь, сукин сын? Казаков чем
будешь бить, колода? Галка тебе страшнее казака? У, ч-черт! - да как двинет прикладом в
бок!
Молчу, чего ему сказать? Спохватился, да поздно, а надо бы по-иному мне: как норовил
это за винтовку, а мне бы отдернуть: не подходи, мол, застрелю: на карауле нельзя
винтовку щупать! Он бы туда-сюда, а не давать, да штык ему еще в живот нацелить:
любил, все бы простил разом...
- Любил? - прищурился любопытный Федор.
- И как любил: чем его крепче огорошишь, тем ласковее. Навсегда уважал твердого
человека, что бы он ему ни сделал: "Молодец, - говорит, - коли дух имеешь смелый..." Ну,
а где же все перескажешь? А вот она и Вантеевка, - обрадовался Гриша, пересел, как
подобает вознице, ударил звучно вожжами, сладко чмокнул, присвистнул и уж так
беспокоился вплоть до самого села. Только раз обернулся:
- На Совет подвозить-то?
- Да, да, к Совету, Гриша.
- А то к Парфенычу бы, он вот про Чапаева расскажет...
- Кто это, Парфеныч-то?
- А из наших, в отряде же был раньше меня. Да руку ему оборвало напрочь, с тем и
воротился...
- Здешний житель?
- Здешний, ну бесхозяйный же теперь, все начисто испортили казаки: избу разорили,
амбары сожгли, как есть нагишом мужика оставили... Поправил, да плохо.
- Укажи, проезжать-то будем, - на всякий случай напомнил Федор.
- Укажу...
Въехали в Ивантеевку - большое, просторное село с широко укатанными серебряными
улицами. Малую деревеньку зима обернет в берлогу - засыплет, закроет, снегами заметет.
А большому селу зимой только и покрасоваться. Гриша поддал ходу и мчал для форсу на
легкой рыси. В одну избушку ткнул пальцем, - это была Парфенычева изба. На другую
показал, обернулся быстро, щелкнул молча себя по шее, ухмыльнулся: надо было, видимо,
понимать, что в этой гонят самогонку. Подкатили к Совету; он, по общему правилу, на
главной площади, в доме бывшего правления. Выползли из саней, ступали робко на
занемелые ноги, сбросили оснеженные, заиндевелые тулупы, зацепили под мышку и в
руки свои корзиночки и узелки (жалкий скарбик: у каждого весом полпуда!), по
ступенькам поднялись в помещение Совета.
Совет как Совет: просторный, нескладный, неприютный, грязный и скучный. Еще рано,
в городе теперь еще никого не найдешь по учреждениям, а тут, гляди-ка, что народу
наползло! И чего только они с этаких позаранок делать хотят? Притулившись к
коричневой сальной стене, вертят цигарки, махорят, прованивают и без того несносный,
кислый воздух; жмутся по окнам, выцарапывают разное на обледенелых стеклах,
похлопывают с холодку рука об руку, отогреваются, вяло и будто невзначай
перекидываются скучными фразами... Видно, что многие, большинство, может быть, все -
толпятся без дела: некуда деться, нечего делать, - так и сползлись.
Увидя вошедших, повернулись в их сторону, осмотрели, высказали разные соображенья
насчет мороза, усталости, направления и цели поездки приехавших, трудности самой
езды, молвили про недохватки ячменя и овса, про то, что будет сегодня буран непременно
и ехать невозможно "ни в каких смыслах".
- Здорово, товарищи, - обратился Лопарь, задержавшийся чего-то на воле и входивший
теперь последним.
- Здравствуйте, - промычало несколько голосов.
- Председателя бы повидать...
- А вот сюда, - и указали на комнату в стороне за отгородкой.
Лопарь всю дорогу играл роль представителя едущей четверки, вел переговоры, получал
лошадей, узнавал, где можно остановиться, перекусить. И прочее и прочее.
Андреев тулупа не снял, подвинул бесцеремонно на подоконнике сидевшего мужичка,
закурил, молча дал закурить и тому. Терентий уж вклинился в толпу и вел разговоры,
расспрашивал, сколько живет на селе народу, как дела разные идут, как Совет работает,
довольны ли Советской властью, - словом, с места в карьер.
Федор полон был рассказами Гриши. Перед ним стояла неотвязно, волновала, мучила и
радовала сказочная фигура Чапаева, степного атамана.
"Это несомненный народный герой, - рассуждал он с собою, - герой из лагеря
вольницы - Емельки Пугачева, Стеньки Разина, Ермака Тимофеевича... Те в свое время
свои дела делали, а этому другое время дано - он и дела творит не те. По рассказам Гриши
можно заключить, что у него, у Чапаева, удаль и молодечество - главные в характере
черты. Он больше именно г е р о й, чем борец, больше страстный любитель приключений,
чем сознательный революционер. В нем преобладают, по-видимому, и возбуждены до
чрезмерности элементы беспокойства, жажды к смене впечатлений. Но какая это
оригинальная личность на фоне крестьянского повстанчества, какая самобытная, яркая,
колоритная фигура!"
Федор узнал от мужичков, как пройти к Парфенычу, и, когда Лопарь после разговоров с
председателем Совета повел компанию чаевничать, Федор с ними не пошел, объяснил
свою охоту и направился по указанному адресу.
Часа через полтора уезжали из Ивантеевки. Федор сидел - молчалив и мрачен:
Парфеныча не застал, тот уехал накануне в Пугачев. Андреев задал ему пару-другую
вопросов, хотел вызвать на разговор, но, увидев, что не клеится ничего, умолк. Терентий с
Лопарем сидели-сидели, надумали песни петь. Дуэт был примечательный: Лопарь не пел,
а только всхрипывал, Терентий визжал дичайшей фистулой. Получалось нечто жуткое,
путаное и резкое. Когда очень уж надоели, Андреев крикнул им из передней повозки,
чтобы перестали выть. Ребята, видимо, согласившись, смолкли. Продремали до самой
Таволожки. А приехав, не стали ждать нисколько, заказали лошадей, тронули на Пугачев.
Уж при выезде из Таволожки мужики-возницы посматривали косо на черные сочные
облака, дымившие по омраченному небу. Ветер дул резкий и неопределенный: он рвал без
направленья, со всех сторон, словно атаковал невидного врага, кидался на него, как пес
цепной, впивался, рвал остервенело, но каждый раз могучейшим пинком отшвыривался
вспять. И снова кидался - и снова отскакивал, озленный, с визгом, с лаем, с гневным
судорожным воем. По земле кружились, мчались и вертелись снежные вихрастые
воронки: пути забило, наглухо запорошило снегом. Опускались и быстро густели
буранные сумерки. Все настойчивее, крепче и резче ударял по бокам стервенеющий ветер,
все чернее небо, круче и быстрей взвиваются снежные хлопья, мечутся в вихре иглами,
льдинками, комьями прямо в лицо.
Как в норы кроты - глубоко в тулупы зарылись седоки. Чуть выглядывают возницы. От
встречного ветра заходится дыханье, жгучим морозом опаляет лицо. Долго ехали - и чем
дальше, тем пуще, вольней размахивался бешеный степной буран. Когда дорога пошла
лощиной, по оврагу, на высоком берегу которого тянулся тощий кустарник, - тут как
будто стало потише; но лишь выбрались вновь на равнину - тут буран бушевал, как
буйный хозяин в пьяном пиру: все, мол, мое, и что искалечу, за то ответ не держу!
Хмельно, весело, грозно было в буранной степи.
До Пугачева оставалось верст десяток. Навстречу колыхались караваны верблюдов,
попадались отдельные ездовые, - верно, многие из них не доехали в этот раз до родных
халуп: то вовсе погибли, то пролежали ночь в снегу; этих отрыли только наутро и кое-как
отходили от смерти.
"Такого бурана, - рассказывали степняки, - не было уж много лет. Не иначе, -
говорили, - бог послал его в наказанье за холодные молитвы, за то, что храмы божии
народ забвенью отдает".
Говорили, - но уж видно было, что слова эти - пустые слова, одна ф р а з а, ходячая и
обычная, говорят же ее мужички больше для христианской вежливости, а сами ни на грош
не верят тому, что говорят.
От бурана и на станцию посбилось народу изрядно. Когда подъехали ездоки наши и
снежными комьями вывалились из саней - тут уж не отсылали одного разведчика Лопаря,
а направились кто к станционному начальству, кто к коменданту, а милого Терешу
наладили по вьюжным путям искать составы, которые норовят идти на Уральск. Это
"разделение труда" было вызвано тем, что за время езды до Самары ребята стократ
убедились, как сознательно и бессознательно, мастерски обманывают железнодорожные
заправилы по части отправки поездов: если скажут, бывало, что состав идет "через час", -
это уж, будь покоен, до завтрашнего дня не тронешься с места, а коли скажут "только
наутро" - так и жди, что проскочит перед носом.
Долго ли, коротко ли искали, - наконец обрели вагонишко, в котором как раз до
Уральска снарядилась группа политических работников. Дотолковались, изъяснились,
вгрузились с вещишками. Но много еще пришлось помытариться, прежде чем добрались
до Уральска: под Ершовом занесло пути, - вылезали, расчищали сугробы снегов,
побранивались с комендантами, правдой и неправдой добывали дрова, согревали
промерзлый гробик. Ползли медленно и тошно. Только что заехали за Ершов, случилось
неладное с паровозом, - опять возня, опять высадка, долгое нервное ожидание. Потом с
буксами не заладилось - и тут приостановка, опять заботы, хлопоты, подорожные
ремонты, все новые-новые тревоги. От Пугачева до Уральска ехали целых два дня, а тут и
пути-то - рукой подать!
III. УРАЛЬСК
В Уральске со станции позвонили. От коменданта прислали двое розвальней,
погрузились ребята со скарбишком, поехали в Центральную гостиницу. Холод в
гостинице необычайный, в номерах и сыро, и грязно, и голо: не на что сесть, не на чем
лечь, не знаешь, куда что положить. Кое-как, однако ж, приладились, осмотрелись,
закрепили за собой номерок, - так вчетвером в одну комнату и вобрались: не хотелось
дружкам разбиваться. После того как с морозу оглушили пару самоваров подряд, -
бродили по городу, не знали, куда девать свободное время. Еще на станции узнали они,
что Фрунзе утром уехал ближе к позиции - руководить открывшимся наступленьем. В это
время ближние позиции находились от Уральска всего в двадцати верстах, надо было
торопиться отогнать неприятеля возможно дальше. Впрочем, эти первые бои для нас не
были особенно удачны, и отогнать казаков удалось не теперь, а только позже, - когда
разработан был и более широкий, и более осторожный план общего наступления разом с
нескольких сторон: не только от Уральска, но еще и со стороны Александрова-Гая на
станицу Сломихинскую и через нее вперерез большому пути - Уральск - Лбищенск -
Гурьев, - пути, по которому должны были гнать казаков красные части, наступавшие с
севера.
Но об этом потом, потом; всему свое время, - к страдному пути от Уральска на Гурьев
придется вернуться не раз.
У друзей наших были особые привычки, даже как бы специальности. Например,
Терентий Бочкин очень любил писать письма, и почти всегда в этих письмах преобладали
у него сведения хозяйственного порядка: разузнает непременно - где, что и почем, все это
запомнит, опишет, сравнит...
Клычков - этот вел исправно дневник. В любой обстановке и при любых условиях
изловчался и записывал самое важное. Не в книжечку, так на листках, иной раз отмечая
на ходу, пристроившись к забору, - но уж все занесет непременно. Приятели над ним
обычно подсмеи
...Закладка в соц.сетях
