Жанр: История
Лисы в винограднике
...ванный Пьер немедленно присоединился к ним.
- Ну, скажите на милость, месье, - рассуждал Морепа, прихлебывая
маленькими глотками кофе, уже вторую чашку, - разве наша Франция не самая
терпимая страна в мире? Абсолютная монархия, тирания, как любят выражаться
ваши современные философы, а вот мы сидим - революционер справа,
революционер слева и первый слуга тирании посередке - и, мирно болтая,
попиваем кофе, в то время как нам заботливо прислуживают сыны Дальнего
Востока. И это во время кровопролитной воины.
Франклин с удовольствием вставил бы сейчас несколько подходящих
анекдотов, но, видя, что министру доставляет удовольствие говорить,
отказался от своего намерения, чтобы не мешать Морепа.
Однако Морепа скоро прервали. Одетые по-китайски музыканты заиграли
"Malbrough s'en va-t-en guerre" и запели под эту мелодию романс Пьера "Que
mon coeur, mon coeur a de peine", - и вся публика стала им подпевать, а
когда песня кончилась, принялась аплодировать Пьеру.
Морепа счел это прекрасным случаем, чтобы оправдаться перед Пьером и
продемонстрировать ему свои высокие душевные качества. Он захлопал вместе
с остальными и бесстрашно сказал:
- Какая досада, мой милый, что ваш очаровательный романс нельзя слушать
со сцены. Но в этом повинны единственно вы, или, верней, ваши обожатели.
Ошеломленный столь явным искажением бесспорных фактов, Пьер смотрел на
него разинув рот.
- Да, да, так оно и есть, и вы это прекрасно знаете, - сказал Морепа и
лукаво погрозил ему пальцем. - А кроме того, вы выставили меня на старости
лет лжепророком.
- Ваше превосходительство, - с искренним удивлением сказал Пьер, - я
ничего не понимаю.
Но Морепа уже успел сочинить свою версию запрета комедии и преподнес ее
собеседникам.
- Видите ли, доктор Франклин, я, собственно говоря, заверил мосье де
Бомарше, что если его комедия будет поставлена в частном доме, как
закрытый спектакль, то высочайшая инстанция посмотрит на это сквозь
пальцы. У меня были достаточные основания для такого предположения. И что
же делает наш юный друг? Как вы думаете, доктор Франклин? Он пушечными
выстрелами оповещает об этих закрытых репетициях. Как же может не услышать
о них монарх, даже если он заткнет себе уши обеими руками?
Морепа оживился и снова обратился к Пьеру.
- Только что, - объяснил он ему, - я прочел нашему уважаемому доктору
Франклину маленькую лекцию о преимуществах скромности. Революции должны
происходить, как духовные, так и политические, и это вовсе не плохо, но
при одном условии - они должны происходить незаметно, скромно, тихо.
Постепенно тоже можно прийти к цели, и чем лучше бегун, тем неслышней он
бежит. К чему этот шум, мосье? Поверьте старику, сегодня, за кофе и
спокойной мужской беседой, мы сделали для Соединенных Штатов и для
"Фигаро" больше, чем сделали все громкие речи на набережной Театен и в
Меню-Плезир.
Пьер был счастлив, что Морепа поставил в один ряд Америку и "Фигаро".
Да, старик умел признавать заслуги людей, у которых есть заслуги. Сейчас
он явственно дал понять, что причисляет его, Пьера, к основателям
Американской республики наравне с доктором Франклином.
- Из вашего разговора, господа, - сказал Пьер, - я почерпнул больше,
чем из некоторых толстых философских сочинений.
Он поднялся с места, изящно отвесил низкий поклон и вышел из зала.
Старики тоже вскоре поднялись. Их слегка познабливало; и оба втайне
боялись простудиться.
На другое утро Морена тщательно ощупал себя, откашлялся, потер
ревматические ноги. Нет, здоровье его было как нельзя лучше. Кажется,
вечер в "Редут Шинуаз" прошел удачно.
Он, конечно, заметил, какое впечатление произвел на Франклина, когда
намекнул, что Жерар по поручению французского правительства добивается
сейчас в Филадельфии назначения Франклина единственным полномочным послом.
Вержену, пожалуй, не понравится, что он проговорился об этом доктору. Но
без его, Морепа, санкции Жерар не получил бы соответствующего приказа.
Показав себя перед лицом истории прогрессивным политиком, имеет же он
право констатировать это перед доктором Франклином и перед самим собой.
Более пространные рассуждения по этому поводу он продиктовал для мемуаров
своему верному Салле. Вообще же, сказал он себе, прежде чем снова
надоедать своему раздражительному питомцу просьбой об американском займе,
он может со спокойной совестью дожидаться известий о том, какой результат
возымели старания его посла.
Франклин тоже превосходно чувствовал себя на следующее утро. Он тоже
был доволен результатами вчерашнего вечера. Чем дольше он думал о
сообщении Морепа насчет вмешательства Жерара, тем большее удовлетворение
испытывал. Вержен проявил такт, избавив его от стеснительной обязанности
реагировать на это сообщение. Но Морена своим неожиданным доверием оказал
ему еще большую услугу. Франклин узнал из уст руководящего
государственного деятеля, что одно только присутствие господ Ли и Адамса в
Париже грозит срывом отношений между Соединенными Штатами и французской
короной. То, от чего он до сих пор отмахивался, стало теперь его прямой
обязанностью. Он обязан заставить медлительный Конгресс отозвать наконец
этих людей. Или их, или его.
Франклин написал мистеру Джемсу Лауэллу, который возглавлял комитет
внешних сношений при Конгрессе. Обрисовав сначала деятельность делегатов,
он продолжал: "Говоря о делегатах во множественном числе, я спрашиваю
себя, должен ли Конгресс держать трех представителей при французском
дворе? Собственно говоря, нас даже пятеро, считая господина, который
назначен в Тоскану, но пока находится здесь и весьма обижен тем, что во
время переговоров о пакте не спрашивали его советов, и венского посла,
которого не впускают в Вену, отчего он тоже застрял в Париже. Поверьте,
расходы на то, чтобы нас мало-мальски прилично содержать, весьма
значительны. Хотелось бы, чтобы и польза была такой же. Говоря серьезно,
деятельность пяти лиц не способствует успеху нашей миссии. Напротив, при
дворе, где каждому слову придается вес и значение, авторитет делегации
страдает, если не все делегаты придерживаются единого мнения и не
формулируют его в одних и тех же выражениях. А когда каждого приходится
опрашивать по поводу каждого пункта и каждый обижается, если в
каком-нибудь пустячном вопросе действуют без его санкции, это ведет к
раздорам и к затягиванию дел. Недостатки эти было бы легче устранить, живи
все делегаты в одном доме. Но почти невозможно найти пять человек,
обладающих таким душевным равновесием и так любящих общество, беседу и
поведение своих коллег, чтобы суметь жить в мире и согласии. Принимая во
внимание все эти обстоятельства, я хотел бы, чтобы Конгресс разлучил нас".
Франклин перечитал написанное и нашел, что письмо сдержанно и ясно.
Конгресс, наверно, решит отозвать двух делегатов, и очень возможно, что
единственным полномочным представителем в Париже оставят Адамса или Ли. За
каждым из них стояла влиятельная партия и все самоуверенные дураки, какие
только имелись в Америке. За ним, за Франклином, числились только его
заслуги и разум, то есть силы, остающиеся обычно в меньшинстве. Во всяком
случае, вмешательство французского посланника заставит сейчас джентльменов
из противной партии призадуматься. Франклин запечатал письмо. Что бы ни
решили в Филадельфии, он сделал все от себя зависящее и может ждать
спокойно.
И спокойно и весело встретил Франклин своих гостей 4 июля 1778 года, в
день второй годовщины провозглашения независимости.
Положение в Соединенных Штатах было теперь иным, чем год тому назад, и
у Франклина по сравнению с тем временем было гораздо меньше забот.
Впереди, правда, предстояло еще много трудностей, но одно было несомненно:
независимость Америки завоевана. Америки, зависящей от Лондона, быть уже
не может. Сын Франклина Вильям никогда больше не будет губернатором
Нью-Джерси. До конца дней своих он останется "бывшим губернатором".
Делегаты сочли уместным устроить большое и пышное торжество в честь
национального праздника государства, которое теперь было признано
Францией, и доктор Франклин созвал в свой просторный дом множество гостей.
Дом был украшен по-праздничному, всюду виднелись американские флаги и
фригийские колпаки, для каждого гостя были приготовлены маленькие
сюрпризы, красивые подарки. Пестрой, веселой толпой, болтая о серьезном и
о пустяках, гости заполнили дом и сад. Этикет не соблюдался. Как и в
прошлом году, устроительницей праздника была мадам Гельвеций, а всюду, где
бы она ни появлялась, гостей заражала ее жизнерадостность. В доме сразу
воцарился дух безалаберной беззаботности и веселья. Повсюду раздавались
громкие, радостные голоса мадам Гельвеций, ее дочерей, ее аббатов, ее
собак.
Правда, сегодня ей пришлось примириться с присутствием других дам, и
среди них было много очень хорошеньких. Тут были мадам Брийон, молодая,
красивая принцесса д'Анвиль, графиня д'Удето.
Граф Вержен никак не мог решиться на встречу с бесцеремонными господами
Адамсом и Ли. Он послал вместо себя мосье де Рейнваля, который занимал
теперь пост мосье де Жерара. Из аристократов Франклин пригласил только
надежных друзей, которые с самого начала поддерживали Америку, - Тюрго,
Кондорсе, де Ларошфуко, Ноайля, супругу маршала де Муши. Зато на этот раз
он пригласил и представителей французской буржуазии отпраздновать большой
день Америки. Прибыл делегат даже из Нанта, затем из Марселя, некий мосье
Мариус Лерука, шумный, крикливо одетый, очень подвижной господин. Он
рассказал, что в Марселе открылся клуб, члены которого собираются
ежемесячно и торжественно отмечают победы и доблестные дела Америки. Мосье
Лерука привез много рукописей и печатных статей, в которых марсельцы
прославляли пути развития Нового Света. Артур Ли не преминул и на этот раз
явиться в сопровождении своего мрачного мистера Рида. Таким образом, здесь
был даже представитель от свободомыслящей Англии. Но больше всего
собралось философов, ученых, художников - Гюден, Леруа, Дюплесси, почти
все выдающиеся умы Франции. "Здесь можно открыть заседание Академии", -
пошутил Тюрго.
Присутствующие слышали, что из Америки пришли неблагоприятные известия,
но вера их не поколебалась. Конечно, может пройти еще много времени,
прежде чем союз Америки с могущественнейшим государством Европы принесет
плоды. Но благодаря этому союзу победа предрешена. Гости Франклина
полностью разделяли спокойную уверенность своего хозяина. Ca ira!
Тюрго не хватало его друга Дюбура, ему очень хотелось бы с ним
поспорить. Сейчас никто уже не упрекал его в том, что в бытность свою
министром он отказал американцам в кредите, и ему не нужно было
оправдываться и объяснять, почему он не хотел, чтобы чистое дело Америки
было осквернено деньгами прогнившей монархии. Зато теперь он
разглагольствовал перед молодыми французами. Он объяснял им, что рад
союзу, но сожалеет, что эта связь наносит ущерб моральному престижу
Соединенных Штатов. Он не признает компромиссов, ему было бы больше по
душе, если бы Америка освободила себя собственными силами. Но пакт
заключен, и остается только надеяться, что Соединенные Штаты не пострадают
от этого осквернения.
- Сегодня, - горячо говорил Тюрго, - американский народ является
надеждой всего человечества, он должен стать примером для человечества.
Америка обязана на деле доказать миру, что люди могут быть свободными и в
то же время умеренными, сильными, спокойными, сдержанными. Тираны и
шарлатаны всех мастей заявляют, что благополучие человечества покоится на
принуждении, на зависимости, на подчинении королям и прелатам. Америка
должна доказать, что, безусловно, возможно сбросить с себя цепи и после
этого достичь полного расцвета. Ради себя и ради всего мира Америка должна
стать оплотом свободы. Она предоставит убежище угнетенным всех наций, она
явится утешением вселенной. И тогда свобода воцарится во всем мире.
Возможность воспользоваться таким убежищем и уйти из-под власти дурных
правителей заставит все правительства стать на путь справедливости и
просвещения.
Франклин слушал эту речь с неудовольствием. Он опасался, что подобные
высказывания отнюдь не улучшат отношений между Соединенными Штатами и
французским правительством. Еще меньшее удовольствие доставили ему речи
делегата из Марселя, усиленно жестикулировавшего мосье Лерука. К счастью,
мосье Рейнваль, представитель правительства, постарался пропустить мимо
ушей эти крикливые речи. Сейчас этот марселец принялся декламировать
нескольким молодым людям фанатического вида, сгруппировавшимся вокруг
мистера Рида, свое стихотворное "Послание к бостонцам". Доктору Франклину
уже приходилось слышать его раньше.
- "Я сам, - декламировал мосье Лерука, - взираю с завистью на то, как
вы, не слушая воплей, ополчились на цезаризм, из-за которого мы отстали на
две тысячи лет. Вы, нелояльные люди, мятежники, вы, у которых нет ни пап,
ни королей, ни королев, вы пляшете, а на человечестве все еще тяготеют
цепи. Вы уверенно ломаете традиции и не боитесь смеяться в лицо всему
свету и быть свободными".
Мистер Рид аплодировал, исполненный мрачного восторга, аплодировали и
все его единомышленники. Аплодировал и Пьер, с добродушной иронией
внимавший этим исполненным благих намерений, но не слишком удачным стихам.
Да, Пьер и Тереза тоже были здесь. Получив приглашение от Франклина,
Пьер так обрадовался, что даже сам удивился. На красиво напечатанном
пригласительном билете доктор написал несколько строк от руки: он просил
мосье де Бомарше привезти свою очаровательную супругу. После вечера в
"Редут Шинуаз" Пьер уже перестал сердиться на Франклина. Теперь он был
преисполнен благодарности, он знал с самого начала, что Франклин не сможет
долго ненавидеть Бомарше.
Пьер всячески старался выказать доктору свою глубокую и благоговейную
симпатию. Он с интересом спросил, где же тот милый, умный мальчик, с
которым он так приятно беседовал в прошлом году, маленький внук Франклина;
его, кажется, тоже зовут Вениамин? Хотя старик тут же сказал себе, что
болтовня мосье Карона - это только обычная французская вежливость,
все-таки Карон был первым, кто осведомился о его внуке Вениамине.
Франклину это было приятно, и он стал подробно рассказывать Пьеру.
Кроме того, Франклин так усердно ухаживал за мадам де Бомарше, что
мадам Гельвеций с превеликим шумом обратила на это внимание всех гостей.
Тереза улыбалась спокойно и приветливо, не слишком тронутая стараниями
Франклина. Она знала, как мало они значили. Зато Пьер был очень горд и
оставил их вдвоем, чтобы не стеснять Франклина.
Пьер бродил по всему большому дому. Он много слышал об
Отель-Валантинуа, который философ и историк Давид Юм причислял к
двенадцати красивейшим зданиям Парижа. Пьер нашел, что дом неплохой, но
несколько старомодный и запущенный и ни в коем случае не может идти в
сравнение с его собственным домом.
Наконец он очутился в Зеленой библиотеке. Увидел бюст Гудона. Увидел, и
все мелкие мысли исчезли тотчас же. Склонный к быстрой смене чувств, он
поддался очарованию этой мраморной головы. Восхищение его было
безгранично. В течение всей своей жизни он встретил лишь одного человека,
более великого, чем Франклин. Человек этот умер. Теперь величайший среди
живущих - Вениамин Франклин. Как бы ни обидел Франклин его, Пьера, это не
могло быть несправедливостью, Франклин не мог совершить несправедливость.
И вдруг он вспомнил о своем пари с актером Превилем. В ближайшие дни
скульптор Гудон собирался начать работу, но не было ли дерзостью со
стороны Пьера заказать свое изображение создателю этого бюста?
Движением холеной, мясистой руки он отмел эти сомнения. Разумеется,
есть люди более знаменитые, чем он, но автор "Фигаро" обязан оставить
потомкам свое изображение, сделанное руками лучшего из мастеров.
Он вернулся в главный зал. Его окликнули несколько человек из числа
окружавших Франклина. Тот объяснял устройство печи, которую велел
построить для зала. Речь зашла о различных изобретениях, Пьер рассказал,
что в юности он внес одно техническое усовершенствование в часовой
механизм; это усовершенствование сейчас применяется повсюду. Как всегда в
его жизни, ему и тут пришлось немедленно вступить в борьбу. Некий мосье
Лепот попытался присвоить его изобретение. Начался процесс, полемика в
газетах, экспертиза в Академии, покуда наконец признали приоритет Пьера.
Франклин стал задавать ему вопросы о деталях его изобретения.
Когда Пьер сделал это открытие и вокруг него разгорелись первые бурные
споры, Пьера пригласили продемонстрировать его изобретение королю и двору.
Это было четверть века назад, ему минул двадцать один год, он горел
честолюбием и бешеной жаждой жизни; он из кожи вон лез, чтобы произвести
впечатление на короля. Но сейчас, чтобы блеснуть перед Франклином, он
старался еще больше. Он объяснял понятно и интересно. Как специалист
специалисту, он подробно разъяснил доктору, в чем заключалось это
изобретение, каким было устройство механизма часов раньше и что
усовершенствовано в нем теперь, и продемонстрировал это на часах Франклина
и на своих собственных. Франклин был искренне заинтересован, он задавал
вопросы и почувствовал уважение и симпатию к часовщику Карону, так хорошо
знающему свое дело.
- Вы весьма многосторонни, мосье, - сказал он с похвалой.
- Говорят, вы тоже, - ответил Пьер.
- Вероятно, так оно и есть, - заметил доктор. - Я пробовал себя во
многих областях, был коммерсантом, политиком, писателем, печатником.
- Я тоже перепробовал все эти профессии, - заметил Пьер, - а кроме
того, был еще адвокатом, судостроителем и, как уже говорил, часовщиком и
музыкантом.
- А мыловаром? - спросил Франклин. - А учителем плавания, а
рисовальщиком ассигнаций? Вот видите, я могу состязаться с вами. Но вы еще
молоды.
Доктор направился к другой группе гостей. Там воинственный Тюрго спорил
с воинственным мистером Адамсом.
- Нет, - говорил Тюрго, - не нравятся мне эти конституции, которые вы
смастерили для ваших Штатов. В Пенсильвании всякий, кто хочет вступить в
палату представителей, должен принести религиозную присягу. И это, мосье,
называется свободой совести? Где-то, кажется, в Джерси, кандидат вынужден
еще поклясться в том, что верует в божественность Христа. Нет, мосье, не
такой воображал я свободу мысли. А в народ вы вообще не верите. Вам просто
не хватает мужества поверить в естественный разум простого народа. Иначе
вы не стали бы так слепо обезьянничать, подражая английским порядкам.
Почему вы не предоставите всю полноту власти одному народному
представительству? А я вам скажу, сударь, почему! Потому что в Англии есть
король и верхняя и нижняя палаты. Вы рабски подражаете этой стране, и в
каждом из ваших тринадцати штатов непременно должен быть свой губернатор,
свой сенат, своя палата депутатов. Нечего сказать, хороша вера в народ!
Мистер Адамс собрался было возражать, но Тюрго не дал ему и рта
раскрыть. Незаметно проскользнув мимо них, Франклин подошел к другой
группе гостей.
Здесь говорили о мосье де Сартине, недавно умершем министре
военно-морского флота. Мосье де Шомон считал, что флот, который теперь
отличился в войне, не был бы создан без организаторского таланта министра.
Кондорсе и де Ларошфуко, напротив, жестоко бранили покойного. Его
беспардонность привела к тому, что государственная казна пуста; утверждая,
что корабли нужно строить любыми средствами, он помогал жадным дельцам
опустошать кассу короля.
Но мосье де Шомон взял под защиту покойного:
- Самое главное, что корабли существуют. И добился этого он. А вот
другие, честные, не добились.
- И что бы ни делал мосье де Сартин, - улыбаясь, поддержал Шомона мосье
де Рейнваль, - он все делал весело, изящно. Он был аристократом, даже
когда воровал и грабил.
- Вы напомнили мне об одной надгробной надписи, - сказал доктор
Франклин, - которую мне однажды показал мой друг Эразм Дарвин на
Личфилдском кладбище в Англии. На камне было высечено: "Здесь покоится
Роджер Джексон, политик и аристократ". Я спросил доктора Дарвина: разве у
вас на кладбище так мало места, что вам приходится помещать трех мертвецов
в одной могиле?
- Вы, кажется, не слишком высокого мнения о профессии, которой мы оба
занимаемся? - улыбаясь, заметил мосье де Рейнваль.
- Я бываю политиком, - возразил Франклин, - но я пользуюсь всегда
совершенно не свойственным политике методом. - И, усмехаясь, он с
таинственным видом попросил его: - Не выдавайте меня, мосье де Рейнваль. Я
всегда говорю только правду. А этому никто не верит.
Он оставил и эту группу гостей. Почувствовав себя утомленным и увидев,
что в Коричневой библиотеке никого нет, он направился туда и сел в кресло.
С кровавого поля боя взирал на него генерал Вашингтон, длинноносый, с
крупным, странно неподвижным лицом, которым его наградил мосье Прюнье.
Франклин в душе роптал, что в том же доме, где стоял бюст Гудона, он
должен терпеть эту бездарную мазню. "Вынесу-ка ее на чердак, - решил он. -
Как только останусь один, так первым делом и займусь этим". Франклин
закрыл глаза. "Как я устал, - думал он. - Собственно говоря, мне надо
занимать гостей. Нет, не буду с ними возиться. Я имею право устать. Это
был очень трудный год, и сегодня, четвертого июля, я могу не утешать
малодушных. Ca ira!"
В комнату вошли гости, братья Ли и Ральф Изард. Их тянуло в Коричневую
библиотеку, где им случалось так долго и так бурно ссориться.
Франклин счел себя обязанным как хозяин дома перекинуться с ними
несколькими словами. Он спросил, приятно ли им многочисленное общество,
которое собралось здесь, чтобы отпраздновать независимость Америки.
Народу собралось немало, отвечал Ральф Изард. Но если говорить не о
количестве, а о качестве, то, к сожалению, нужно заметить, что многие
представители старых благородных фамилий предпочли не присутствовать. Это
подтверждает его, Изарда, мнение, что французская аристократия теперь, как
и прежде, со злобным скептицизмом старается держаться подальше от
американцев.
- Вы неправильно толкуете отсутствие этих людей, - вежливо возразил
Франклин, - их нет здесь просто потому, что я их не пригласил. Теперь,
когда пакт заключен, мне кажется важнее еще раз напомнить миру, что нас
признают Тюрго и Кондорсе, Мореле и Гудон, Дюплесси и, - закончил он,
слегка улыбаясь, - автор "Фигаро".
Артур Ли скрестил руки на груди и, глядя исподлобья, собрался начать
одну из своих резких политических речей, но Франклин перебил его; указав
на портрет Вашингтона, доктор дружелюбно и озабоченно спросил:
- Как вы думаете, мистер Ли? Как вам кажется? Восходит над генералом
Вашингтоном солнце или заходит?
Мистер Ли с превеликим трудом подавил свою антипатию к доктору honoris
causa.
- Простите, - ответил он сухо, - но мне кажется, что эмиссарам
Конгресса Соединенных Штатов нужно решать другие проблемы.
Секретарь Мегрон решил, что его уже достаточно водили за нос. Сегодня,
несмотря на то что мосье де Бомарше беседовал с Гюденом, он настоял, чтобы
его наконец выслушали. Пьер покорился со вздохом, но сказал:
- Останьтесь, Филипп. Тогда наш Мегрон скорее кончит.
Собака Каприс вскочила, она терпеть не могла Мегрона.
- Тише, Каприс, - сказал Пьер. - Итак, что у вас там? - спросил он,
барабаня пальцами по столу.
Секретарь сухо разъяснил, что фирма "Горталес" не в состоянии оплатить
вексель на сто двенадцать тысяч ливров, срок которого истекает в пятницу.
Вся выручка идет в залог, занять деньги под американский кредит
невозможно.
- Это все? - спросил Пьер.
- Да, - ответил Мегрон, потухшее лицо которого казалось лицом самой
судьбы.
- Что вы предлагаете? - спросил Пьер.
- На вашем месте я объявил бы наконец банкротство фирмы, - ответил
Мегрон.
На несколько секунд Пьер задумался.
- "Промышленное общество Шинона" предоставит вам эти сто двенадцать
тысяч ливров, - решил он затем с величественным видом.
- Это было бы нецелесообразно, - возразил Мегрон. - "Промышленное
общество" всегда было независимо от других ваших предприятий, и это
единственно здоровый принцип, который мы неуклонно проводили в жизнь.
Нецелесообразно его теперь нарушать.
Он сказал это своим обычным бесстрастным тоном.
Гюден счел своим долгом рассмотреть создавшуюся ситуацию с философской
точки зрения.
- Когда философ Фалес Милетский впал в нищету, - сказал Гюден, - то он
купил, как нам повествует Аристотель, в рассрочку все прессы для
оливкового масла, какие были в Милете, ввел за пользование ими монопольные
цены и разбогател. А сделал он это, дабы доказать, что философы, если
только захотят, прекрасно могут делать деньги и что живут в бедности по
доброй воле и лишь потому, что у них есть занятия получше, чем погоня за
барышами.
- Ваш философ, мосье Гюден, - деловито заметил Мегрон, - находился в
более выгодном положении, чем мосье де Бомарше. Не представляю себе, где
мо
...Поділитися у соцмережах
