Жанр: История
Лисы в винограднике
... близким другом.
Многие говорили, что мальчик очень на него похож, говорили, лишь бы
польстить ему; ибо Вильям очень красив, красивее, чем был Вениамин даже в
годы расцвета. В Вильяме есть непринужденное изящество, которого не
хватает ему, старику. Вообще же природа и постоянное общение с отцом
наделили Вильяма многими чертами Вениамина. Вильям рассказывал те же
анекдоты, с тем же выражением, что и отец, и эти подчас рискованные и
непристойные истории звучали в устах элегантного губернатора особенно
впечатляюще. У Вильяма было так много общего с отцом в походке, в манере
держать себя, в мельчайших жестах, в интонациях. Во многих второстепенных
вопросах Вильям поступал так же, как поступил бы он, Вениамин. А вот в
главном Вильям повел себя отвратительно, глупо, эгоистически подло, как
предатель и трус. Именно эта схожесть и в то же время несхожесть удваивала
злость Франклина на сына. Он не любил громких слов и все-таки часто думал:
"Он растоптал мне сердце, и поделом ему, пусть и у него болит сердце".
В этот вечер Франклин выпил больше обычного, больше, чем ему
разрешалось; он пил, чтобы заснуть. Но заснул он с трудом, спал плохо, и
наутро его мучила подагра. "В этом тоже виноват Вильям", - подумал он и,
подумав, улыбнулся.
Юный Вильям Темпль, сияющий и важный, влетел в комнату.
- Он здесь, - возвестил он, - они несут его.
Франклин знал, что он - это его бюст, бюст работы Гудона. Тяжелое
каменное изваяние - бюст и цоколь - втащили в "Зеленую библиотеку",
любимую комнату Франклина. Они стояли перед ним втроем, Франклин, молодой
Вильям и де ла Мотт. Никто не произнес ни слова, да и что значили слова
перед таким творением. Постояв, молодые люди, словно сговорившись,
тихонько удалились и оставили Франклина наедине с бюстом, со своей славой.
Бюст был небольшой, но, казалось, заполнял всю комнату. Он
реалистически воспроизводил выпуклый череп, резкие складки поперек лба и
возле носа, тяжелый двойной подбородок, густые брови, глубокие морщины под
глазами. Художник не приукрасил эту голову, но никакой мелочной точности
не было тут и в помине. Это был тот Вениамин Франклин, которого любил и
которым восхищался Париж. В этом произведении не было той манерной
красивости, которая, зародившись в Версале, распространилась по всему
миру. Каждая складка лица дышала величием и благородной простотой.
Франклин сидел в удобном кресле, развалившись, ощущая во всем теле
усталость от бессонной ночи. Белая мраморная голова с задумчивыми и все же
зоркими глазами - и загорелая живая, с печальными глазами, смотрели друг
на друга. Кто же из них настоящий Франклин? Мраморный, с его ясностью и
чистотой, или подагрический старик с расплывшимся дряблым телом, усталый,
полный внутреннего смятения?
Мрамор говорил не всю правду. Мрамор лгал. Старый Вениамин Франклин был
вовсе не просветленным, исполненным достоинства и величия героем. Его
терзали мрачные желания и страсти.
Он думал, что навсегда покончил с мыслями о сыне. А всю ночь напролет
его мучили эти мысли, и теперь, при взгляде на бюст, они вновь не дают ему
покоя.
Годы заключения и смерть жены, вероятно, научили Вильяма уму-разуму.
Некоторое время он будет вести себя не так нагло, и при ближайшем обмене
пленными его доставят на английскую территорию. Там он с удвоенным жаром
станет бороться против "мятежников", против него, старика. И английским
газетам опять будет о чем писать, они подымут крик о том, как горячо и
энергично защищает губернатор Франклин дело его британского величества и
как это трагикомично, что старый бунтовщик Франклин не смог перетянуть на
свою сторону даже собственного сына. И Вильям будет злорадствовать: это
причинит отцу такую боль.
Нет, он не причинит ему боли. Он, Вениамин Франклин, вырвет сына из
своих мыслей и из своего сердца.
Он уже вырвал его. И всеми силами он старается подавить мысли о
Вильяме. Франклин выпрямляется, сжимает губы, глаза его становятся жестче.
Сам того не подозревая, он становится похож на бюст.
Но это длится недолго. У него болит нога. Он снимает башмак и чулок и,
тихонько охая, растирает ногу. Бессмысленно сваливать вину за все
случившееся на одного Вильяма. Теперь, когда каменные глаза бюста
устремлены на него, он понимает, что, злясь на Вильяма, он злится на
самого себя. Он очень хорошо обращался с мальчиком, как настоящий отец,
как настоящий друг. Он желал ему добра и не допускал, чтобы мальчик
встречался с матерью. Но это было неправильно, это было тяжелой ошибкой.
Воспоминание о матери, о служанке Барбаре, было не из приятных. Десять
фунтов годового жалованья получала служанка Барбара, он добавил еще два
фунта и внушил ей, что ни при каких обстоятельствах ребенок не должен
догадываться, что она его мать. Вспоминая сейчас Барбару, неуклюжую,
глупую и некрасивую, он не понимал, как мог он с ней сойтись. В пору,
когда его терзали вожделения юности, у него было много таких женщин. Это
были мимолетные, страстные и тайные связи. Но все эти доступные женщины,
служанки, проститутки, ему не нравились. По утрам он всякий раз давал себе
слово обуздать себя, а вечером снова бежал к ним. Он стыдился Барбары,
потому что стыдился себя. Но у него был и особый повод скрывать их
отношения: к нему могли применить действовавший тогда еще закон, и он
получил бы сто двадцать один удар плетью у позорного столба в Филадельфии.
Впрочем, не будь даже этой угрозы, он постарался бы скрыть свою связь со
служанкой Барбарой. Он был непомерно горд и заносчив в то время.
Барбара забеременела в марте тридцатого года; В этом месяце он был у
нее четыре раза. О декабре того года, о неделях до и после ее родов он не
мог вспомнить без тяжелого чувства. Барбара не восстала против него, да и
вряд ли могла восстать, - она всецело от него зависела. Она согласилась на
два фунта прибавки к жалованью и подчинилась его желанию, его приказанию
молчать. Разумеется, кое-какие слухи просочились. Ему не раз намекали на
его предосудительный образ жизни, и когда служанка Барбара умерла, он
вздохнул с облегчением. Он любил писать эпитафии, но ей он не посвятил
надписи ни в стихах, ни в прозе. Он даже не положил камня на ее безымянную
могилу. Она лежала в сырой земле, ее погребли и забыли.
Он не хотел, чтобы сын знал, кто его мать. Но он не мог помешать своей
жене Деборе, которая в порыве ярости обрушивалась на ребенка. Она осыпала
его самыми грубыми ругательствами, называла ублюдком и кричала, что от
сына такой твари, дряни, шлюхи и девки нельзя ждать ничего хорошего. В
конце концов все обошлось. Дебора была, по существу, добрая женщина, и
после того, как он увез сына из дому, мальчик и мачеха стали прекрасно
ладить друг с другом. И если Вильяму в детстве пришлось много страдать,
слушая, как его ругают ублюдком, то впоследствии Вениамин воздал ему
сторицей за все огорчения. Он добился от короля и университета титулов и
должностей, которые вознаградили юношу за перенесенные оскорбления. Но
"ублюдок" ничего не забыл. Он не отдал своих титулов и постов, когда их
потребовали обратно, он ожесточенно за них держался.
Мраморный Франклин терпеливо, как мудрый патриарх, взирал на живого.
Вожделения даны нам для радости, если только возможно их утолять не во
вред другим. Нельзя представить себе великого человека, будь то
государственный деятель или ученый, лишенный чувственности. Но если он,
Франклин, научился владеть собой и знать меру во всем, то эту страсть, так
мучившую его в юности, эту благословенную и проклятую страсть, он не
научился ни умерять, ни подавлять, он и в семьдесят два года не умеет ее
обуздывать. Возможно, что его большая голова бывает иногда похожа на эту
мраморную, что стоит перед ним. Но то, что происходит в этой живой голове,
вовсе не всегда можно показывать миру.
Теперь, после смерти Элизы, Вильям, конечно, вспомнил о кончине своей
мачехи, жены старого Вениамина. Она тоже умерла в одиночестве. Он,
Франклин, был тогда за океаном. Вильям, сообщивший ему о смерти Деборы,
писал: "Я очень надеялся, что ты вернешься осенью. По-моему, то, что ты не
приехал, было для нее страшным ударом".
Франклин женился на Деборе из трезвых побуждений. Он не желал, чтобы
тяжелые, непреодолимые приступы вожделения толкали его на все новые
грязные связи, и ему хотелось, чтобы рядом с ним был человек, который
ведал бы его домом и средствами. Они жили в мире и прощали друг другу
недостатки. Она звала его "папочка", вся Филадельфия стала в конце концов
звать его "папочкой", и он никогда ни слова не сказал ей, как это его
раздражает. Он терпел все ее недостатки. Но, разумеется, и он доставлял ей
немало огорчений. Ей, несомненно, не нравилось, что он так много времени
проводил в разъездах. Правда, он всегда предлагал ей сопровождать его, и
не его вина, если она так боялась морской болезни. Конечно, в глубине души
он был рад, что она оставалась дома. Дебору нельзя было назвать
представительной, и ее присутствие вряд ли способствовало бы успеху его
лондонских и парижских дел. Но такие мысли он тщательно от нее скрывал,
всячески выказывая ей свою преданность.
Разве он не сочинил для нее песни? Слегка улыбаясь, он вспоминал эти
стихи, которые сохранила его великолепная память:
У каждого есть недостатки;
И Дебси не лучше других.
Но ее недостатки ничтожны,
И я не страдаю от них.
Я с ними отлично свыкся,
Я с ними сжился вполне.
Точь-в-точь как мои собственные,
Они незаметны мне.
И явись молодая принцесса,
Богаче всех и знатней,
И скажи, что заменит мне Дебси, -
Не расстанусь я с Дебси моей.
Но пока он припоминал эти старые, посвященные Дебси стихи, в памяти его
всплыли другие строки, те, что он посвятил блаженной памяти доктору Смиту,
своему врагу:
Он беспредельно добр
К людскому роду. Но его дела -
Удар жестокий ближнему в лицо.
Чепуха, никогда не давал он повода своей милой Дебси усомниться в
искренности чувств, выраженных в его доморощенных стихах. Как раз,
находясь в отъезде, он делал все, чтобы у нее не возникало таких сомнений.
Он баловал ее письмами, подарками, бесконечными знаками внимания. Нет,
совершенно исключено, что она могла заподозрить, будто он стыдится ее.
Все-таки удивительно, что и в этом судьба его сына повторила его
собственную. Элиза, жена Вильяма, умерла в одиночестве, так же, как и его
Дебора. Старик издал слабый стон, полный горечи и протеста.
Вот они вместе в Зеленой библиотеке - мраморный Франклин на цоколе и
живой в кресле. Они смотрят друг на друга, и живой Франклин растирает и
разминает свою голую, больную ногу.
"Вениамин Франклин" - написано на бюсте, и ничего больше. Скульптор
Гудон не добавил ни одного из обычных напыщенных эпитетов. Вениамин - "Сын
десницы, сын счастья" означает его имя в Библии. Весь мир считает, что он
оказал честь своему имени. Действительно, он старался поступать по
справедливости, но душа его редко бывала так безмятежна, как то
необоснованно утверждала скульптура.
Он был стар, Вениамин Франклин, измучен недугами, очень популярен;
очень мудр, мудрее большинства людей, и, пожалуй, добродетельней, в
широком значении этого слова. И был порочней, и он это знал, хотя и
маскировал свои пороки перед самим собой.
Разве этот мраморный портрет, стоящий перед ним, настоящий Франклин?
Сократ, несомненно, был не всегда тем Сократом, которого изображают
Платон и Ксенофонт. Но если он бывал таким хоть _иногда_, это уже много. А
раз он бывал таким, значит, Сократ Платона и Ксенофонта и есть настоящий
Сократ; а каким он был на самом деле, не имеет ровно никакого значения.
Все, что представлял собой некогда Вениамин Франклин, не унесло с собой
время, все это живет в нем и сегодня: сластолюбец с нечистой совестью,
который, таясь по углам, жил со служанкой Барбарой, и сребролюбец,
торговавший рабами, и обжора, съедавший по две порции взбитых сливок, хотя
и знал, что это ему вредно. Все это продолжало жить в светском человеке,
прославленном мудреце, в хитром и приветливом старом господине, который
вел галантный разговор с дамой в синей маске, в скромном и достойном
посланнике, который заключил великий договор с Францией на благо своей
страны. Но тень не затмевает света, свет сияет и во тьме. И живому
Франклину не приходится опускать глаза перед беломраморным.
Он сел перед бюстом и сочинил себе эпитафию.
Тело
Вениамина Франклина
Наборщика
Подобно переплету старой книги.
Книга вырвана,
На переплете слиняли буквы и позолота,
И вот он лежит - пищею для червей.
Но Труд не пропадет,
Ибо, как Франклин предполагает,
Он появится снова,
В новом и лучшем издании,
Проверенном и исправленном
Автором.
Франко-американский союз только родился, но ему уже пришлось выдержать
суровые испытания. Флот, который Франция послала за океан, прибыл слишком
поздно. Он не успел перехватить эскадру адмирала Хау. Американцы грубо и
злобно осуждали французов, трения не прекращались, и адмирал д'Эстен в
гневных выражениях докладывал своему правительству, что с американцами
работать невозможно.
А тут еще, как нарочно, мистер Адамс не переставал надоедать
французским министрам по поводу займа. Франклин с тревогой наблюдал за
мрачным выражением лица своего коллеги и ждал, что Адамс вот-вот сообщит
ему что-то неприятное.
Действительно, мистер Адамс вскоре попросил у доктора аудиенции.
- Я был прав, - сказал он, - эти французы - скупые торгаши. Я так и
сказал Вержену.
Франклин испугался, но скрыл свой страх.
- И после этого вы получили заем? - спросил он.
- Какое там! - сердито и смущенно признался Адамс. - Дело дошло до
того, что меня, полномочного представителя Соединенных Штатов, не пускают
в министерство на набережной Театен. Мне не отвечают даже на письма.
Беседа происходила в мрачной Коричневой библиотеке, и Франклин поднял
взгляд на своего друга Вашингтона, которому тоже приходилось вечно воевать
с Конгрессом и который, конечно, понимал его заботы.
- Просто трагедия, что Соединенные Штаты были вынуждены пойти на союз с
этим народом и с этим двором, - продолжал горячиться Адамс.
- Что вы думаете делать дальше? - спросил Франклин, не отвечая на его
слова.
- Самое простое, - ответил Адамс, - продолжить переговоры вам, доктор
Франклин. Вы лучше умеете обходиться с этой публикой.
- Боюсь, - возразил Франклин, - что при нынешнем положении вещей
разговаривать о займе бессмысленно.
- Но, по крайней мере, - горячо перебил его Адамс, - эти лягушатники
должны придерживаться элементарных правил вежливости по отношению к нам,
делегатам. Я был бы весьма обязан вам, коллега, если бы вы втолковали им
это.
- Я сделаю все, что в моих силах, - сказал Франклин.
Граф Вержен принял его любезно. Французский посол в Филадельфии, мосье
де Жерар, подробно информировал министра о приеме, оказанном ему
Конгрессом в Филадельфии. Посмеиваясь, Вержен рассказал об этом Франклину.
Почти две недели обсуждался церемониал. Члены Конгресса, приехавшие с Юга,
хотели подчеркнуть значение того факта, что величайшая республика планеты
торжественно принимает представителя могущественнейшего монарха Европы.
Делегаты северных штатов, не желая, чтобы их обвинили в
низкопоклонничестве, настаивали на республиканской простоте. Делегаты
спорили о количестве лошадей для кареты мосье де Жерара, о количестве
ступенек у его почетного кресла, о покрое жабо для встречавших его членов
Конгресса.
Франклин любезно улыбался и тоже поделился забавной подробностью, о
которой узнал из американских сообщений. Деликатесы и вина, подававшиеся
во время обеда в честь прибытия французских послов, были дарами Англии. Их
привезла делегация, которая была послана в Америку английским парламентом
немедленно после получения французских сообщений о предстоящем пакте,
чтобы сделать последние предложения о мире и предотвратить заключение
союза.
- Во всяком случае, господин граф, - сказал Франклин, - из приема,
оказанного вашему послу, вы можете заключить, что Конгресс понимает все
значение этого пакта.
Вержен прикрыл глаза, и его лицо приняло надменное выражение.
- Боюсь, - ответил он, - что ваш вывод не вполне правилен. Мосье де
Жерар, к сожалению, рассказывает не только забавные анекдоты. В
Филадельфии, сообщает он, наблюдаются разногласия и расхождения почти по
всем вопросам франко-американской политики. Многие ваши деятели отнюдь не
склонны признать великодушие моего монарха, они полны зависти и недоверия.
Ожидаемая нами просьба о посылке французского вспомогательного корпуса до
сих пор не поступила, и мы объясняем это именно недоверием к нам.
Единственное, чего желают от нас господа американцы, - презрительно и с
горечью заключил министр, - это только денег.
- Мосье де Жерар, по-видимому, докладывал вам также, - осторожно
возразил Франклин, - что так настроена лишь небольшая часть Конгресса.
Прошу вас принять во внимание наши стесненные финансовые обстоятельства.
Разве непонятно, что эти обстоятельства мешают моим соотечественникам
прийти к правильному решению?
Вержен помолчал.
- Король полагает, - сурово сказал затем министр, - что очень много
сделал для вашей страны. И, по его мнению, мягко выражаясь, нескромно
являться к нему с новыми требованиями именно теперь, когда он опять
взвалил на себя безмерные тяготы ради Америки. А ваш мосье Адамс
потребовал от меня колоссальную сумму на неопределенный срок. Он
недвусмысленно дал мне понять, что чувства, какие питают к нам ваши
соотечественники, весьма далеки от ожидаемого нами чувства благодарности.
И более того, он в угрожающем тоне поучал меня, что мой прямой долг
предоставить вашей стране миллионы. Назвать такое поведение настоящим
именем мне запрещает французская вежливость. Скажем, что оно было
неуместно, mal a propos.
Франклин молчал, и Вержен продолжал более мягко:
- Я самый искренний друг вашей страны, вы это знаете, доктор Франклин,
и поэтому я лишь слегка намекнул о своей неприятной беседе с мистером
Адамсом. Но больше я не хотел бы вести подобные разговоры, они вредят
моему здоровью. Поэтому я решил, что для мосье Адамса меня впредь не будет
дома.
Он от всего сердца благодарен графу за откровенность, отвечал Франклин,
и сожалеет о бестактности коллеги Адамса. Однако он подчеркивает, что заем
имеет огромное значение для Соединенных Штатов, и надеется, что последнее
слово по этому вопросу еще не сказано.
Вержен задумчиво играл своим пером.
- Король считает, - медленно, взвешивая каждое слово, произнес он
наконец, - король считает, что проявил чрезвычайную щедрость и что дальше
так продолжаться не может. Только исключительно веские аргументы могут
заставить его величество дать еще денег. Конечно, он, Вержен, ничего не
решает один, ему нужна поддержка со стороны Морена, но Морена отнюдь не
склонен навлекать на себя немилость монарха и использует необдуманные речи
мосье Адамса как прекрасный предлог для отказа.
- При нынешних обстоятельствах, - заключил Вержен, - я в кабинете
единственный, кто согласен вести дальнейшие переговоры по поводу займа
Америке. На меня, уважаемый доктор Франклин, вы можете рассчитывать,
несмотря на то что при вас состоят господа Адамс и Ли.
Франклину, которого, следовательно, отсылали к Морепа, было ясно, что,
явившись к министру в качестве официального лица, он ничего не добьется.
Нужно попытаться найти какой-нибудь невинный предлог и встретиться в
непринужденной светской обстановке.
Как раз в эти дни открылся "Редут Шинуаз", о котором говорил весь
Париж, ресторан и казино, оборудованные в новом стиле. От знакомых старого
герцога де Ришелье Франклин знал, что Морепа охотно пошел бы туда, но
опасался, что его, такого старого человека, осудят за посещение этого
модного ресторана. Франклин решил, что, поскольку он тоже пользуется
репутацией почтенного старца, старый премьер-министр будет чувствовать
себя в его обществе свободнее. Он пригласил премьера поужинать в "Редут
Шинуаз". Морепа принял приглашение.
- Надеюсь, - заметил де ла Мотт, усаживая в карету Франклина, который
должен был заехать за Морепа, - надеюсь, доктор, что вам посчастливится
исправить сегодня то, что испортил мосье Недотепа.
- Не будьте слишком нескромны, молодой человек, - сказал, улыбаясь,
Франклин.
"Редут Шинуаз" находился на небольшом холме, возвышавшемся на площади
Сен-Лоран. В холме был вырыт искусственный грот. К вершине холма вели
галереи, на небольшом пространстве возник в удивительной полноте азиатский
Восток... Тут были караван-сарай, базар, кофейня, купы деревьев,
экзотические ландшафты, а также место для игры в меледу и маленький театр.
Китайские фонарики разливали мягкий полусвет. Швейцарами, лакеями, слугами
были китайцы, настоящие или переодетые, но все с косами.
Когда в этом "Китае" появился Морепа - Нестор (*94) Франции и доктор
Франклин - патриарх Нового Света, хозяин и слуги сделали вид, что не
узнают высоких гостей, а публика принялась разглядывать их украдкой, но
очень внимательно. Усевшись в караван-сарае, гости отведали китайских
кушаний и с аппетитом принялись за французские. Они взялись было за
палочки, но предпочли есть обычными вилками и ножами. Потом пригубили
рисовой водки и китайского чая и с наслаждением пили бургундское.
При этом они вели любезную беседу, Франклин выразил надежду, что мосье
де Морена не слишком жестоко обошелся в своих мемуарах с господами Адамсом
и Ли. Морепа, явно обрадованный тем, что Франклин упомянул его мемуары,
удобно откинулся в кресле и дал волю своей страсти острить.
- Вы, люди Запада, - начал он, - ужасно шумливы и выступаете всегда
целыми ордами. Мы, со своими двадцатью пятью миллионами жителей, направили
к вам одного-единственного посла, а вы, с вашими тремя миллионами, сажаете
нам на шею трех полномочных министров да еще двух титулованных советников
в придачу, не слишком ли это много?
Франклин пытался выловить палочкой фрикадельку из супа.
- Просто мы хотим от вас большего, чем вы от нас, - ответил он мягко и
откровенно.
Но Морепа продолжал его поучать:
- Существует много способов вытянуть что-либо из Версаля: хитрость,
обман, немая угроза, нажим, непрерывные и упорные нижайшие просьбы,
веселая дерзость. Но один способ - грозное, добродетельное мычание -
решительно никуда не годится.
- Мой покойный друг Дюбур, - вежливо согласился Франклин, - имел
обыкновение цитировать Аристотеля: "Чрезмерная добродетельность так же
вредна для правительства, как и чрезмерная порочность".
- Нет, серьезно, доктор, - продолжал Морепа, - ваши делегаты становятся
назойливыми. Они, кажется, считают, что вызывающие манеры являются
существенным атрибутом свободы. Привычка этих господ класть ноги на стол у
нас неуместна.
Франклин выжидательно посмотрел на него большими, спокойными, выпуклыми
глазами, и от его взгляда Морепа заговорил искренней.
- Если бы нам приходилось иметь дело только с вами, доктор Франклин, мы
быстро договорились бы по всем спорным вопросам. Я это знаю. Ведь каждый
день, когда я завтракаю с моей милой графиней, я вижу прямо перед собой
ваш портрет, который говорит мне "Ecce vir. - Вот муж". А с мужем мы,
несомненно, можем прийти к соглашению. Коллега Вержен разделяет мое
мнение. - И с изящной небрежностью, словно мимоходом, он признался: - Если
не ошибаюсь, Вержен уже дал соответствующее указание нашему мосье Жерару.
Французский посланник, несомненно, сделает все от него зависящее, чтобы
информировать о нашем мнении господ в Филадельфии.
Сумеречный свет в "Редут Шинуаз" помог Франклину скрыть свое волнение.
Может быть, в Филадельфии поймут наконец, что некоторым делегатам не место
в Париже. Тогда переговоры о займе, которые ведет мосье Недотепа, могут
принять неожиданный, но благоприятный оборот.
- Я с благодарностью убеждаюсь, господин граф, - ответил Франклин, - в
том, как хорошо вы относитесь к моей стране.
Метрдотель почтительно спросил, не угодно ли им выпить кофе в гроте, и,
провожаемые толпой услужливых китайцев, щегольски одетый Морепа и Франклин
в своем коричневом сюртуке направились в грот. Несмотря на указания
управляющего, оркестр не сдержался и приветствовал их бравурной мелодией.
Все посетители поднялись со своих мест и захлопали. Оба старика
раскланялись, но эта демонстрация была им неприятна. К тому же в гроте
было прохладно. Несколько расстроенные, они молча принялись за горячий
кофе. Они устали и обменивались односложными замечаниями, ожидая, пока
кофе окажет свое бодрящее действие.
Вдруг к ним подошел господин, сияющий и в прекрасном настроении: Пьер.
Правда, у него были причины злиться на министра. Ведь Морепа, после того
как сам надоумил его поставить спектакль в Меню-Плезир, умыл руки в
критическую минуту. Но Пьер был великодушен, а кроме того, он считал, что
будет умней не припоминать этого Морепа.
Он рассчитал правильно. После шутки, которую вынужден был сыграть с ним
министр, последний старался продемонстрировать Пьеру свой либерализм и
свою прогрессивность.
- Выпейте с нами кофе, мосье, - предложил Морепа, и чрезвычайно
обрадо
...Поділитися у соцмережах
