Жанр: История
Ермак
...новится покорным", - успокаивал он ее и потащил пленницу к
костру.
Серебристое сияние северной ночи угасло, начинался день, когда
вздремнувший воевода открыл глаза. С дозорной башни прибежал запыхавшийся
стрелец и оповестил:
- Пелымец опять у врат, а с ними - девка! Хочет с тобой, воевода,
говорить!
Перепелицын напялил кафтан и пошел за дозорным. По скрипучей лестнице
поднялся на вышку. И впрямь: на дороге конный князек, а позади на аркане
девка.
- Ты кто? - крикнул ей воевода.
- Нагишская... Бегла упредить починок, чтобы уходили в парму.
Кихек дернул аркан, девушка охнула, притихла. Стояля она в страшной
тоске, понимая, что для нее все кончено. Князек крикнул воеводе:
- Открой и впусти нас! Не пустишь - Чердынь сожгу, дочь твою уведу.
Спроси ее: нас много, русских мало!
- Брешет злодей! - оживиилась пленница. - Не отчиняй ворот, воевода,
стой крепко. Не взять им города! У... проклятый! - девушка плюнула князю в
лицо.
- Хек-к! - выкрикнул пелымец, поднял на дыбы коня и погнал прочь от
Чердыни. Полонянка упала, и тело ее поволокли на аркане к лесу.
Не знал воевода ни имени девки, ни роду, ни племени, видел впервые
эту простолюдинку, но снял шапку, истово перекрестился:
- Успокой ее, господи! Сгибла сердешная за Русь...
Чердынцы исправили стену и снова ждали врага.
Печальный звон плыл над окрестностями: горожане хоронили павших в
битве. В этот и на другой день Кихек не решился на слом. Безмолвие лежало
над Колвой-рекой, над пажитями, только костры дымили и по дорогам рыскали
дозоры.
Воевода Перепелицын с дозорной башни разглядывал вражье становище и
раздраженно думал: "Все Строгановы натворили! Назвали воровских казаков и
задирали пелымцев, а теперь эколь горя!"
И такая досада была у воеводы, что он не находил себе места. "Что
сделали с великой Пермью? - восклицал он горько. - Нет, пора о деяниях
Строгановых довести до царя! Погоди, вы у меня закукарекаете!" - пригрозил
он знатным солеварам. Воевода вспомнил, как он ездил в Орел-городок и как
неприветливо его встретил Семен Строганов. На осторожные намеки о дарах
воеводе хозяин развел руками и, усмехнувшись, сказал: "Остался без денег,
весь худенек. Как-то жить надо, дело ставить, а кругом человеческие души
корысть, да зависть гложет". - "Это кого же корысть гложет?" - с дрожью в
голосе спросил воевода. "Не тебя, не тебя!" - замахал крючковатыми руками
Семен Аникиевич. Сутуло и грузно сидел он за тесовым столом и угощал гостя
редькой да квасом. Лукавый взгляд его нескрываемо облил Перепелицына
ненавистью. "И с чего тебе вязаться с нами, коли мы в своих вотчинах сами
тиуны и сами приказные" - говорил этот взгляд.
Скупой хозяин не проводил гостя до ворот. Едва воевода сошел с
крыльца, как позади, за его спиной, загремели запоры.
Вспоминая свою глубокую обиду, Перепелицын сердито пообещал:
- Вот коли пришла пора посчитаться со Строгановыми!
Кругом разливалось благоухание цветущей земли. Оно проникало всюду,
во все поры, и волновало все живое. Среди этого ликования весны чудовищно
дикими казались кровь и гибель людей.
Неделю простоял под городом Кихек со своими толпами, пролил немало
крови своих и русских воинов, но так и не взял Чердынь. На росистой заре
воевода поднялся на дозорную башню и увидел дороги пустынными. Только
пламень пожаров окрестных погостов и починков говорил о набеге извечного
врага.
Спустя день Перепелицын взобрался на коня и объехал пермские волости.
Везде пепел и запустение, груды обгорелых бревен и растерзанные тела
поселян. Возвратясь из объезда, воевода закрылся в своей избе и стал
писать челобитную царю, обвиняя Строгановых в черной измене родине:
"Строгановы до сей поры держат у себя воровских казаков, и те казаки
задирают вогуличей, остяков и пелымцев и тем задиром ссорят русских с
сибирским ханом", - сообщал он Грозному.
Между тем, потерпев поражение под Чердынью, Кихек отправился в
строгановские вотчины. По дороге к его толпам пристали иньвенские пермяки
и обвинские остяки, поднявшиеся против своих притеснителей - купцов
Строгановых. Яростное пламя вохмущения охватило тихие берега Прикамья.
Солевары, углежоги, рудознатцы - весь черный люд побросал работу. По
куреням и варницам ловили приказчиков, управителей и казнили их, вымещая
перенесенные обиды. С косами, серпами, рогатинами и кольями работные
двинулись к острогам, разбивая их и выпуская колодников, заточенных
Строгановыми в сырые погреба. Куземка Лихачев вел толпы солеваров на слом:
- Жги, рушь все! Сердце скипелось от горести! - кричал он, потрясая
рогатиной.
Соликамск разорили, полисады и солеварни сожгли. Строгановы, спасаясь
от гнева, заперлись в Кергедане.
Тем временем вогульский мурза Бегбелей Агтаков с ордой в восемьсот
вогулов и остяков подступил к Чусовским городкам и Силвенскому острожку.
Украдкой он напал на окрестные деревеньки, пожег их до тла и полонил много
работных, женок и детей. Но порубежные воины и стрельцы не испугались толп
Бегбелея, вышли внезапно ему навстречу и разбили его. Сам Бегбелей был
пленен, закован в цепи и привезен в Чусовской городок. Рать его
разбежалась по лесам.
Кихек со своими головорезами дошел до Кая-городка, отсюда повернул на
Кергедан городок.
За высокими тынами набралось много бежавшего народа. Максим
Строганов, мрачный, злой, ходил по хоромам, в которых каждое слюдяное окно
розовело от зловещего зарева. Дядя Семен Аникиевич смотрел зверем,
жаловался:
- Поднялись холопишки. Боюсь, побьют они нас.
И хотя у дубовых заплотов и на башнях сторожили меткие пищальники,
все же было страшно. Издалека нарастал гул: шли и ехали толпы. В ночной
тьме слышалось их тяжелое движение. Внезапно вспыхнуло пламя и озарило
черное небо.
"Жгут слободу!" - догадался Максим и выбежал на площадь.
Шум волной нахлестнул на него. За тыном кричали истошно, страшно.
Просили слезно:
- Браты, откройте, спасите от злодеев.
Пищальник, стоявший на воротной башне, сгреб с лохматой головы шапку
и замахал ею:
- Айда-те, открывай! Наших бьют, женок бесчестят. Да кто же мы?
- А у меня там бабы остались! - закричал мужик в посконных портах и
рваной рубахе.
- А у меня робяты малые! - заорал другой. - Отчиняй ворота. Со
скрипом распахнулись ворота, и охочие люди вырвались на простор. Из-за
реки к ним перебирались толпы. Впереди них торопился на кауром коне
Куземка Лихачев.
- Неужто свои русские против нас? - закричал мужик в посконных
портах, но Куземка откликнулся:
- Браты, браты, бей подлюг. Кихек-князь русских удумал всех под
корень вывести. Бей!..
И тут Максим Строганов увидел с дозорной башни, как его холопы и
дозорные люди схватились с врагом. Претерпевшие беды строгановские
посельники били вогулов, пелымцев дубьем, топорами, не милуя никого. Видя
гибель орды, Кихек бросил награбленное добро и ускакал на своем бысром
коне с поля схватки, куда глаза глядят.
Все лето шло умиротворение в Перми великой. В эти же дни челобитная
чердынского воеводы была подана царю. Иван Васильевич пришел в гнев и
повелел немедля написать Максиму и Никите Строгановым опальную грамоту.
Думный дьяк Андрей Щелкалов неторопливо и зло написал ее и скрепил черной
печатью.
Повез эту грамоту в Чердынь вновь назначенный соправителем воеводы
Воин Оничков. Всю дорогу он мрачно поглядывал по сторонам. Перед ним
простиралась пустынная выжженная страна, обугленные остовы изб,
потоптанные хлеба. Вместо изб - сырые землянки, в которых приютились
голодные, измученные поселяне, еле прикрытые рубищами.
Оничков добрался до Кергедана и вручил царскую грамоту Строгановым. В
грозной грамоте царя сообщалось: "Писал к нам из Перми Василий
Перепелицын, что послали вы из острогов своих волжских атаманов и казаков
Ермака с товарищи воевать Вотяги и Вогуличей, и Пелымские и Сибирские
места сентября в 1 день, а в тот же день собрался Пелымский князь с
сибирскими людьми и с Вогуличи приходил войною на наши Пермские места, и к
городу Чердыни к острогу приступал, и наших людей побили, и многие убытки
нашим людям причинили, и то сделалось вашею изменою: вы Вогулич и Вотяков
и Пелымцев от нашего жалованья отвели и их задирали, и войною на них
приходили, да тем задиром с Сибирским салтаном ссорили нас, а Волжских
атаманов, к себе призвав, наняли в свои остроги без нашего указу, а те
атаманы и казаки прежде того ссорили нас с Ногайской ордой, послов
ногайских на Волге на переволоке бивали... и им было вины свои покрыти
тем, что было нашу Пермскую землю оберегать, и они с вами вместе потому-ж,
как на Волге чинили и воровали... и то все сталось вашим воровством и
изменой... не вышлите из острогов своих в Пермь валжских казаков, атамана
Ермака Тимофеева с товарищи... и нам в том на вас опала положена
большая!.. А атаманов и казаков, которые слушали вас и вам служили, а нашу
землю выдали - велим перевешать!"
Строгановы пришли в большое смятение. Максим все время следил
беспокойными и злыми глазами за чтецом царского указа - управителем
конторы. Желтые, обрюзгшие щеки и брезгливое выражение губ сильно старили
Максима. По виду он казался беспомощным. Но вдруг большой и сильный кулак
его с грохотом опустился на тесовый стол:
- Это все Васька Перепелицын наробил! - налившись гневом, закричал
он. - Погоди же ты, ябедник. Не ведает того, что сибирцы нас до тла
разорили!
Никита встревоженно взглянул на брата.
- Не в том сейчас докука, как досадить воеводе, - спокойно сказал он.
- Поразмыслить надобно, как беду отвести. Царь-то грозен!
В горнице наступила гнетущая тишина. За слюдяными окошками опускался
звонкий зимний вечер, и в хоромы отчетливо доносился скрип шагов по
морозному снегу.
- По всему выходит, надо ехать в Москву и просить милости царской, -
придя в себя, вымолвил Максим. - Ну что ж, коли так, прошу тебя, братец,
собираться в дальнюю дорогу! Никто, кроме тебя, не сладит сего дела.
Никита угрюмо откашлялся в руку, коротким движением огладил бороду,
точно смахнул с нее пыль, и ответил мрачно:
- Ладно, еду: семи смертям не бывать, а одной не миновать!..
Вопрос - посылать или не посылать Кольцо в Москву - обсуждался на
казачьем кругу. Разгорелись споры, разгулялись былые страсти. Долго
спорили повольники о том, как быть? И тут сказалось разное. Многие из тех,
что татарок взяли в женки, ни за что не хотели оставить Сибири.
- Гляди, братки, не ноне так завтра шустрые детки от нового корня
побегут! - гудел Ильин. - Куда пойдешь-покатишься, когда и тут сердце
согрето?
Казаки из беглых пахотников, указывая на просторы, восторгались:
- Земли - ширь необъятная привалила! И все твое - ни боярина, ни
ярыжки, - паши и хлебушко свой ешь!
Донцы же в перекор кричали:
- Пропадай моя волюшка, золотая долюшка! Так, что ли? Лапотнику что,
- соха да борона, да хлеба кус, да бабу кряжистую, вот и все! А казаку -
боевое полюшко да конь быстрый, и э-ге-гей-гуляй!.. Не идем ни в Москву,
ни к Строгановым с поклоном. Царь и купцы сами по себе, мы на особицу!
Точно кипень-волна сорвала Ермака с места. Вскочил он на колоду и
зычно крикнул казачеству:
- А про Русь забыли? - скулы атамана ходили на обветренном крепком
лице, глаза были гневны. - Не на гульбу мы вышли! - горячо продолжал он. -
Нужды тяжкие были, труды непомерные, так что ж, все даром пустить? В набег
все превратить? Так слушайте же меня, казаки! Без Руси пропадем. Кучум еще
покажет себя, а с Русью - все наше здесь, все русское будет! - Ермак со
страстной верой в свои слова высказал повольникам все свои думы - и о
казацком царстве, и о единении с Москвой. Убежденность его в правоте своих
дум была такой, что казаки, как и обычно, когда слушали атамана,
покорились его силе, согласились с ним во всем.
- Батька, не укоряй нас, не терзай нашу душу! - заговорили в ответ
казаки. - Сами видим, не то сказали! Не хотим видеть погибшим свой труд,
вспоенный горем. Закрепим свой подвиг. Поклонимся Руси, всему народу
царством Сибирским. Савва, где ты? Иди, грамотей!..
Поп Савва могучими плечами раздвинул толпу, вошел в круг. Одетый в
остяцкую меховую шапку, он выглядел былинным богатырем. Поклоничсь
казачеству, Савва громовым басом оповестил на всю площадь:
- Браты, приказывайте, послушник я ваш! А может и грамоту зачитать?
- Да когда ты управился, леший? - удивились казаки.
Поп лукаво переглянулся с Ермаком.
- Ночи-то зимние долгие, все передумаешь, - сказал он и развернул
свиток. - Вот и начертал. Батька ведает то и одобрил...
- Читай, читай челобитную! - нетерпеливо закричали казаки.
Поп громко откашлялся и стал читать, выговаривая четко и раздельно
каждое слово:
"Всемилостивого, в троице славимого бога. - Савва осенил себя истовым
крестом, за ним перекрестились Ермак, атаманы и все казаки. - Бога и
пречистые его богоматери и великих чудотворцев всей России молитвами, -
тебе же государя и великого князя Иоанна Васильевича всея России праведною
молитвою ко всещедрому богу и счастием - царство Сибирское взяша, царя
Кучума и вои его победиша и под твою царскую высокую руку покориша многих
живущих иноземцев"...
Налетел студеный ветер, шевельнул хоругви. Савва закашлялся. Казаки
заторопили его:
- Читай дале, - "иноземчев..."
В тон им поп возгласил: "Татар и остяков и вогулич, и к шерти их, по
их вере, привели многих, чтобы быти им под твоею государсткою высокою
рукою до века, покамест бог изволит вселенной стояти, - и ясак давати тебе
великому государю всегда, во все лета, беспрекословно. А на русских людей
им зла никакого не мыслити, а которые похотят в твою государскую службу -
и тем твоя государская служба служити прямо, недругам твоим государстким
не спускать, елико бог помощи сподаст, а самем им не изменить, к царю
Кучуму и в иные орды и усулы не отъехать, и зла на всяких русских людей
никакова не думать и во всем правом постоянстве стояти"...
Савва смолк и пытливо оглядел казаков.
- Умен поп! Разумен! - закричали со всех сторон. Но тут вперед
протолкался Гроза и поклонился казакам:
- Браты, батька, писал поп вельми умудренно. Нельзя ли простецки,
скажем так: "Мы, донские казаки, бьем тебе, царь Иван, царством
Сибирским"...
Тут разом заорали сотни глоток:
- Строчи так, Савка, крупче будет!
- Будет так, - согласился поп.
- А еще об обидах. Пусть простит нас!
- Будет и это!..
Каждый сказал свое слово, и Савва запоминал его. Наконец, вышел
Иванко Кольцо и, низко поклонясь казачеству, обратился с красным словом:
- Братцы, присудили атаманы и батька ехать на Москву мне! Будут ли
среди вас супротивники против меня? - Живые, веселые глаза Иванки обежали
майдан. - Царем осужден я на плаху, ехать ли мне?
Вышел Ильин и от всего круга закричал:
- Тебе и ехать, Колечко! В рубашке ты родился и сухим из беды всегда
выскочишь. Батька, посылай его!
И опять разом рявкнули сотни сильных голосов, от которых сидевшие на
заиндевелой березе вороны всполошилсь и рванулись с гаем прочь.
- Кольцо! Эй-гей, пусть едет Иванко!..
На Искер надвигались синие сумерки, когда казаки стали расходиться с
майдана. Возвращались они просветленные, облегченные: каждый, как
драгоценную влагу, нес теплое хорошее чувство о русской родной стороне.
Долго потом говорили казаки:
- Ихх, и батько Ермак Тимофеевич! Как повернул он дело, на радость
всему народу! Крепко сшил он казачью рать, и вон куда метнул! Нет ему
равного!..
И думалось повольникам: вот пройдет зима, сбегут с косогоров буйные
весенние воды, наполнятся первым щебетом леса и рощи, - и пойдут они тогда
дальше "встречь солнца", отыскивая для Руси новое, еще неведомое приволье.
И если им самим не доведется это сделать, то другие придут и завершат их
трудное дело...
Матвей Мещеряк неторопливо, по-хозяйски, собирал Ивана Кольцо и
сопровождавших его казаков в путь-дорогу. Проснувшиеся в Алемасове татары
были поражены скопищем оленей, запряженных в легкие нарты. Ветер доносил
звонкие голоса погонщиков. Вот когда князец Ишбердей пригодился казакам!
Размахивая длинным хореем, поднимая алмазную снежную пыль, он лихо вымчал
на длинных нартах на майдан и круто осадил оленей. Князец важно сошел с
нарт и неторопливо ступил на крылечко войсковой избы. И без того узкие,
глаза Ишбердея прищурены и в щелочки брызжут веселые искорки. Он довольно
попыхивает сизым дымком, который вьется из его короткой глиняной трубки.
Ермак вышел князьцу навстречу и обнял его.
- Давно поджидал тебя, - с жаром объявил Ермак.
- Мой всегда держит шесть, - рассудительно ответил Ишбердей. - Мой
один только знает волчью дорогу и никому не скажет, куда торопятся
русские. Эх-ха!..
Крепко облапив за плечо малорослого гостя, Ермак привел его в избу.
Тут татарка Хасима - женка Ильина, опрятная, смуглая молодка с веселыми
глазами, поставила перед князем котел вареной баранины, налила в большой
ковш аракчи и неловко, по-бабьи, поклонилась.
Тут же в избе, на скамье, сидел Ильин и любовался женой. Он с
нескрываемой радостью глядел то на малиновое пламя, которое рвалось из
чела печи, то на красивые добрые глаза татарки и одобрительно думал:
"Добра, ой и добра! Как русская баба, с рогачами справляется... Буду
батьку просить, пусть Савва окрестит и обзаконит нас... Дуняшкой
назову..."
Ермак сидел против князьца и ждал, когда тот насытится. Он изредка
поглядывал в окно, отодвигая слюдяное "глядельце". Мещеряк во дворе
возился с укладкой добра на нарты - все примерял, ощупывал и резал острым
ножом пометки на бирках.
Атаман мысленно подсчитывал, сколько уйдет из кладовых рухляди. Царю
отложили шестьдесят сороков самых лучших соболей с серебристой искрой,
двадцать сороков черных лисиц. Ох, и что за мех: мягкий, легкий, поведи по
нему ладонью - мелкие молнии посыпятся! Пятьдесят сороков бобровых шкур!
Скуп Мещеряк, расчерлив, но понимает важность дела: отложил еще рухляди
первых статей на поклоны боярам да дьякам на поминки, вздохнул - и при
кинул еще на подьячих, приказных и ярыжек. Кому-кому, а уж ему-то ведом
алчный характер служилых людей! Да и Ермак наказал.
Ишбердей рыгнул от сытости и тем прервал размышления атамана. Глаза
князьца сияли. Ермак спросил его:
- Скажи мне, Ишбердеюшка, как ты проведешь моих людей через Югорский
камень.
Вытирая жирный рот, князец ответил:
- Дорога будет трудной, звериной, оттого и кличется - "Волчья
дорога".
- То мне ведомо, - вымолвил атаман. - Ты скажи-ка про места...
- Ой, кругом пусто: леса, ущелья, овраги. Путь лежит по речкам. Надо
добираться до Лозьвы, а оттуда Ивдель, потом Жальтин течет... Течет до
Камня, а там через горы... А с гор в Почмогу, она течет в Велсуй. По
Велсую к Вишере, а там по Вишете и Ковде до Чердыни. Тут и есть воевода.
Большой воевода, о!..
"Хорош путь, хоть и велик и труден, зато тих. Безлюдье!" - одобрил
про себя Ермак и сказал Ишбердею:
- Ну, коли так, с богом, князь!
- Эй-ла, будь спокоен, доведу твоих...
Двадцать второго декабря тысяча пятьсот восемьдесят второго года
оленьи упряжки вытянулись вдоль улицы. На крыльцо вышел Ермак, а с ним
Иван Кольцо, одетый в добрую шубу. Пять казаков - отчаянных головушек -
поджидали посланца.
Ишбердей, что-то неразборчиво бормоча, торопливо взобрался на
передние нарты; олени зафыркали, чуя дорогу. Казаки стали усаживаться.
Козырем сел Иван Кольцо. Ермак смахнул с головы треух.
- Путь-дорога, браты!
Ишбердей взмахнул хореем и пронзительно выкрикнул:
- Эй-ла!
Словно вихрь подхватил оленей и понес по дороге. Ермак взошел на
дозорную башню и долго-долго глядел вслед обозу, пока он не исчез в
белесой мути морозного утра. По холмам и буграм, на иртышском ледяном
просторе и в понизях стлалась поземка. Кругом лежало великое безмолвие и
пустыня, а в ушах Ермака все еще звучал гортанный выкрик Ишбердея:
- Эй-ла!..
5
Поздняя северная весна буйствовала и ликовала, - торопилась
наверстать упущенное. С грохотом взломало льды на Иртыше и унесло к
Студеному морю. Засинели дали, а в небе вереницей, лебяжьей стаей, поплыли
легкие белоснежные облака, и бегущие тени их скользили по тайге. На бугре,
как темные утесы, среди зеленой поросли высились громадные кедры и
раскидистые лиственницы с густозеленой хвоей. Утро начиналось их веселым
шумом. Всходило солнце, - и рощи, перелески, заросли на реке Сибирке
оглашались неумолкаемым пением птиц. Воздух пропитался запахом смолы,
сырости и прелых мхов. Маленькая Сибирка в эти дни могуче гремела
взбешенными талыми водами, которые врывались в Иртыш. На перекатах
нерестовала рыба, началось движение зверей. Все наливалось силой, цвело,
пело, кричало и будоражило кровь. Казаки ходили, словно хмельные. Хотелось
большими сильными руками переворошить всю землю и дремучую тайгу. В
могучем казацком теле проснулось озорство. Оно, словно пламень, зажигало
неспокойную кровь.
Когда на землю падали мягкие сумерки и появлялась первая звезда над
Искером, иные тайно перелезали тын и уходили в становище остяков, другие
пробирались в кривые улочки и находили свою утеху в глинобитных мазанках.
Ермак хмурился и говорил Брязге:
- Разомлели казаки под вешним солнцем. Блуд к добру не приведет!
Пятидесятник, заломив шапку, непонимающе-весело глядел на атамана:
- Да нешто это блуд? Это самая большая человеческая радость. Весна,
батька, свое берет. Как не согрешить! - он сладко потягивался, в глазах
его горели шальные искорки.
"Это верно, весна горячит кровь, зажигает тоску", - думал Ермак и
чувствовал, что и его не обходит весеннее томление. Он еще больше хмурился
и еще строже выговаривал:
- Помни, там, где на сердце женки да плясы, одна беда!
И опять Богдашка с невинным видом отвечал:
- Татарки сами сманывают, батька, где тут против устоять!
Однажды к Ермаку бросился немолодой татарин и закричал:
- Ай-ай! Бачка, бачка, обереги, беда большой наделал твой казак!
Атаман обернулся к жалобщику:
- Чего орешь? Что за беда?
С крылечка спустился казак Гаврила Ильин и пояснил:
- Известно, чего кричит, - ерник в его курятник забрался...
Ермак цыкнул на казака, и тот смолк.
- Рассказывай, Ахмет. Ты кто, что робишь? - спросил атаман.
- Медник, бачка. Кумганы, тазы делаем. Твоя человек моя дочь обнимал!
Идем, идем, сам увидишь...
- Ильин, приведи блудню и девку!
- Плохо, плохо... Сам, иди сам, - беспрестанно низко кланяясь, просил
татарин.
- Тут судить буду! Эй, Артамошка, ударь сбор! - крикнул атаман
караульному на вышке и уселся на крылечке. На сердце забушевало. Он сжал
кулаки и подумал решительно: "Отстегаю охальника перед всеми казаками!".
Над Искером раздался сполох, и сразу все ожило, забурлило. На площадь
бежали казаки, сотники. На краю майдана робко жались татары.
Ермак спросил жалобщика:
- Одна дочь?
- Зачем одна? Три всих...
Звон смолк, на улочке, впадающей в площадь, зашумели.
- Идут! - закричали казаки.
Ермак встал на ступеньку, зорко оглядел толпу. Солнце золотым потоком
заливало площадь, тыны. Хорошо дышалось! Атаман положил крепкую руку на
рукоять меча и ждал.
К войсковой избе вышли трое, за ними, любопытствуя, засуетился народ.
Впереди, подняв горделиво голову, легкой поступью шел черномазый, ловкий
казак Дударек. За руку он вел высокую молодую татарку с длинными косами.
Она двигалась, стыдливо потупив глаза. За ними вышагивал громоздкий Ильин.
Рядом с Ермаком вырос Брязга. Шумно дыша, он завистливо сказал:
- Ой, гляди, батько, какую девку казак обратал! Ах, черт!
Атаман скосил на казака глаза, досадливо сжал губы: "Все помыслы
полусотника о бабах. Ну и ну..."
- Этот, что ли, обиду тебе учинил? - спросил Ермак медника.
Татарин кивнул головой.
- Ну, озорник, становись! - толкнул Дударька в плечо Ильин. - Держи
ответ.
Казак улыбнулся и вместе с девушкой, словно по уговору, стали перед
атаманом, лицом к лицу. Ермак взглянул на виновников. Дударек не
растерялся перед сумрачным взглядом атамана. Счастливый, сияющимй, он
держался как правый.
- Ах, девка... Боже ты мой, до чего красива! - завздыхал рядом с
атаманом Брязга.
"Что улыбается... Чему радуется?" - изумленно подумал о Дударьке
Ермак, и невольно залюбовался дочкой медника. Белые мелкие зубы, живые,
смородинно-черного цвета глаза сверкали на ее милом загорелом лице.
- Чем он тебя обидел? - громко спросил атаман.
Девушка потрясла головой.
- Ни-ни! - она жарко взглянула на Дударька и прижалась к нему.
- Ишь, шельма, как любит! - крикнул кто-то в толпе. - А очи, очи,
мать моя!..
- Батько! - обратился Дударек к атаману, - дозволь слово сказать!
- Говори!
- Люба она мне, батько, сильно люба! Дозволь жить...
- А время ли казаку любовью забавляться? - незлобливо спросил Ермак.
- Ой, время, самое время, батько! - волнуясь подхватил Дударек. -
Самая пора! Глянь, батько, что робится кругом. Весна! Двадцать пять годков
мне, а ей и двадцати нет. Шел сюда за счастьем и нашел его.
- А чем платить за него будешь? - сказал атаман.
- Доброй жизнью! Пусть сибирская землица обогреет нас, станет родным
куренем.
- Ну, медник, что ты на это скажешь? Не вижу тут блудодейства. Из
века так, - девку клонит к добру сердцу.
- Калым надо! Закон такой: взял - плати! - сердито закричал татарин.
- Батько, где мне, бедному казаку, взять его. За ясырок на Дону не
плотили...
Ермак поднял голову
...Закладка в соц.сетях
