Жанр: История
Ермак
...ез тюк и вдруг вспомнил: - А где Хантазей, куда подевался?
Ханские полоняне молча переглянулись. Ерошка тяжко вздохнул, и поп
все понял.
- Ну, коли так, держись теперь, Кучумка. Уж я татарву благословлю за
вогулича!
8
Ядра глухо и тяжело ударялись в крутой вал, от сильных ударов
содрогалась земля, черные рассыпчатые комья поднимались высоко и падали на
шатер. Кучум впервые слышал такой грохот. Чутьем воина он догадывался об
опасности. Как бы в подтверждение этого, пуля пронизала полог шатра. Кучум
услышал ее свист, сорвался с места и, протянув руки, вышел из шатра. Его
сразу охватила тревога. С холма сквозь пелену, застилавшую больные глаза,
он смутно увидел воинов, сцепившихся в бешенной борьбе, бесчисленные арбы,
пыль из-под колес которых, мешаясь с дымом казацких пушек, заволокла небо.
Озлобленно ревели верблюды, которых алтайские лучники гнали на пришельцев.
До хана донеслись исступленные крики и постепенно нараставший топот
бегущих. Словно хищник-беркут, когтистой рукой хан ухватил телохранителя
за плечо и, тяжело дыша, спросил:
- Что там делается? Скажи, что видишь?
Телохранитель молчал. Он видел потрясающее, и язык его онемел. Как
скажешь господину, что скоро конец всему?
Казаки стремительно двигались вперед. Их здоровые глотки, как медные
трубы, ревели непонятное:
- На слом!.. На слом!..
Разве не слышит хан стук копий, звон клинков, гул, вой, брань - гром
этой страшной битвы, которая проиграна повелителем?
- Что молчишь, раб? - злобно выкрикнул Кучум. - Говори!
Телохранимтель, заикаясь, сказал:
- Всемилостивый и могучий, все, что я вижу здесь, ты видел не раз в
битвах. Побежали остяцкие князьцы, а с ними воины. Васюганьцы рубят своего
деревянного бога, который оробел перед русскими...
- О, аллах! - в горечи вскрикнул хан. - Говори, что видишь еще!
- Куда-то бегут вогулы. Кричат алтайцы, барабинцы...
- Врешь! - перебил его Кучум. - Врешь, плешивый пес! Я слышу кричат и
наши, они бьют урусов. Где Маметкул?..
Раздался топот, и на холм вымчал всадник. По лицу его струилась
кровь. Он закачался и выпал из седла.
- Маметкул?
- Тайджи ранен, уланы уплыли с ним за Иртыш!
- Алла! Говори, еще говори! - тряся вестника кричал хан, но его окрик
потонул в буйном, чудовищном хаосе, который, подобно грому, катился к
холму. Опираясь о телохранителя, Кучум подошел к обрыву и слезящимися
глазами вгляделся в даль. Словно в тумане, он увидел цепи татарских
лучников, которые яростно слали кучи стрел. Метальщики сбрасывали лавины
камней, но увы, - что могли поделать они против бесстрашных бородатых
людей, рубивших с плеча и шедших властной тяжелой поступью. Впереди этой
неудержимой лавины на лихом скакуне, приподнявшись в стременах, размахивая
окровавленным мечом, мчал осанистый казак с курчавой бородой. Кучум узнал
его:
- Он!.. Он!..
Мурза схватил хана под руки и раболепно упрашивал:
- Премудрый, настал час... Надо уходить!
Костистый, жилистый хан уперся:
- Нет! Нет! Еще не все. Коня мне...
Но все было напрасно. Степные всадники с криками рассеялись по полю и
уносились прочь. За ними, волоча нарты, спасая своих хозяев, мчались
легконогие олени. Бежали татары, сургутские остяки, - бежали все, кто мог.
Клубами стлалась вздыбленная пыль, вопили люди, с треском опрокидывались
арбы, и самое страшное, что потрясало и леденило душу, - над полем стоял
сплошной крик:
- Ура-а-а...
Ветер развевал парчевые хоругви с ликом христианского бога. Казаки,
как яростный морской прибой, выхлестнули сокрушительной волной на высокий
вал. И опять впереди них могучий всадник в панцире, с сияющим мечом.
- Он! Коня мне, коня! - вскричал Кучум, но телохранители и мурзы
подхватили его и оттащили прочь.
Карача взял хана за руки:
- Яскальбинские князьки открыли дорогу урусам. Поберегись, хан. Мы
погибли без тебя... Настала пора уходить!..
Кучум вырвался и выкрикнул в гневе:
- Я с юности был воин! Со мной верные всадники. Никуда не уйду. Пусть
враг идет на Искер, я воткну ему между лопаток стрелу!
Он уверенным, твердым шагом вернулся к шатру и сел на ковер. Мурзы
трусливо смотрели на хана. "Что задумал он? Разве не видит гибель всему?"
У холма еще дрались лучники, но близкий рев стал яростней.
Подхлестываемый ужасом, на холм вымчал всадник, соскочил с седла, раскрыл
рот... и не сказал ни слова перед неумолимым взором хана.
- Я здесь стою! И никто не сдвинет меня! - сурово сказал Кучум
мурзам. Вельможы, вздохнув, покорно склонили лица.
Ночь опустилась на Чувашским мысом. Из-за крутояра выплыла луна и
осветила скорбное поле брани.
- Всемилостивый, ты непобедим! - негромко, вкрадчиво заговорил с
ханом Карача. - Но коварство малодушных может погубить нас: тайно ушли
туралинцы, аялинцы неслышно покинули лагерь, коурдаки, как змеи уползли.
Надо уходить.
- Куда нам ехать? - в горестном раздумье спросил Кучум.
Ему подали любимого белого скакуна, когда-то приносившего ему столько
радости. Хан потрепал его по шее, скакун присмирел. Слуги подсадили
Кучума, и он с трудом устроился в седле.
"Горе мне, горе!" - тяжко вздохнул хан и, печально склонив голову,
сгорбленным и немощным двинулся к Искеру. Он молча ехал, позади, так же
безмолвно, следовала свита. Смутные и тяжелые мысли терзали хана. "Как
могло случиться, что в такой короткий срок разбили его войско, и он
сейчас, старый и бессильный, должен покинуть Искер и тронуться в
неизвестность! Откуда брали силы урусы и почему стал слаб он!"
Ишан Бибадша объяснял все вмешательством богов, но туманно и
сбивчиво...
"Нет, здесь боги ни при чем. Пришла новая, неведомая сила! - решил
хан и встрепенулся. - Но мы еще живы и поспорим с ней!"
Луна мертвенным светом озаряла знакомые места, и теперь приходилось
покидать их. Боль сжимала сердце. Сорок лет он был ханом в Искере, в этой
древней земле! Много крови и слез пролито из-за нее. Ишаны читали Кучуму
старинные рукописи, а в них величавым слогом повествовалось, что великий
Чингис-хан растоптал древнюю Бухару и послал татарского князька Тайбугу
собирать ясак в суровую "Страну Мраков". Жестокий и жадный Тайбуга,
подобно своему повелителю, побил много людей и разорил жилища их по рекам
Иртышу и Оби великой. На реке Туре его пленило место, пригодное для
ставки, и он возвел здесь городок Чингидин.
Покоренная страна оказалась великой и богатой, и звали ее по-древнему
Сибирь. Тайбуга почувствовал силу и твердо держался на царстве. Но всему
бывает начало и конец, и Тайбуга отошел в мир иной, оставив все сыну
Хаджи. И этот прошел положенный ему круг и оставил после себя княжение
сыну своему Мару. И тут начались кровь и смерти.
"В жизни цветет только крепкое дерево, а слабое аалит буря!" -
подумав так, Кучум тяжко вздохнул.
Мар был красив, нежен и верил женщине, и это погубило его. Казанкий
хан Упак отдал ему в жены свою сестру. Она не любила слабовольного и
ленивого мужа и предала его. Брат ханши умертвил Мара, овладел Чигидином и
стал хозяином Сибири. Он упивался властью, жадничал, думал, что счастью и
удачам его не будет конца, а межде тем беда стояла у порога. В глухом
степном улусе, в прииртышье, друзья укрыли от глаз кровожадного Упака
внука Мара - царевича Махмета. Корень Тайбуги оказался крепок и
долголетен, - Махмет вырос, набрался сил и ярости. В степных улусах он
собрал сибирских татар, повел их к Чингидину, овладел им и убил Упака.
Кровь за кровь!
Но Чингидин был не по душе воинственному Махмету. Много горя и
несчастий было порождено в этом городе. Он облюбовал высокое место на
берегу широкого и могучего Иртыша и там, в устье резвой речонки Сибирки,
на крутом яру, поставил Сибирь-Искер... Предание гласит: на горе лежали
руины древнего города Сибирь-Туры, в котором княжил Иртышак. И никто не
помнил, когда заглох и обрушился этот город...
"Искер! Искер! Древняя земля! - в глубокой печали покачал головой
хан. - Могу ли я тебя оставить!" Ему вспоминалась юность, когда он пришел
в эти степи. Со своими одичавшими всадниками он мчался по бескрайним синим
просторам и безжалостно топтал копытами все живое на пути. Зарево стояло
над степями, горячая кровь поила темную землю, и, вместо росы, ковыль
омывали горькие слезы матерей.
В те поры он убил Эдигера и Булата - внуков Махмета. Горячая и пылкая
пора жизни! Кровь тогда пряно пахла и кружила голову. Воссев в Искере, он
окружил себя ишанами и женами.
Он помнит осенний темный вечер, когда пронзительно ветер шумел над
березами прииртышья. Блистательный и молодой, сидя в ханском шатре, он
снисходительно слушал давнего татарского певца, который под звуки чонгура
пел ему о давних временах. На мангале синим пламенем пылали раскаленные
угли, розовые блики колебались на лицах жен.
Старик посоветовал:
"В давние-предавние века у вод могучего Иртыша жил народ Сибир.
Трудолюбие и прилежность были в его характере. Он с любовью возделывал
землю, ткал прекрасные ткани, шил одежду и обувь и умел украшать конские
уборы. Люди умели также петь и плясать. Но они ненавидели меч и стрелу и
не хотели воевать, человеческая кровь вызывала у них слезы и жалость.
Обширна земля, безграничны степи, по которым кочевали орды. И вот настал
горестный день, когда из глубин степных просторов и пустынь злым ветром
примчались неутомимые всадники с жестокими сердцами воинов. Вооруженные
мечами, тугими луками, арканами, они грозой пронеслись по берегам Иртыша.
Народу Сибир оставалась неволя или смерть. Старики сказали молодым: "Лучше
смерть, чем рабство!" Они вышли в бой и много дней ожесточенно бились с
дикими всадниками степей. И все погибли..."
Слушая старика, Кучум думал: "Что за народ, который слаб духом! Хвала
тому жестокому, что не щадил ни стариков, ни женщин! Не о нем ли, Кучуму,
поет ишан свое сказание?"
Певец продолжал: "В живых из всего народа остались престарелый глава
рода и две юные прекрасные девушки. И они делали то, что приказывал
старец. В бегущей иртышской воде они омыли тела погибших воинов. Потом
много дней и ночей все втроем рыли подземелье для погребения. Селовласый
был мудр, знал язык зверей. Он вышел к лесным дебрям и произнес заклятье,
и тогда со всех чащоб сбежались волки, медведи и россомахи, из-под земли
выползли кроты, и все принялись за работу. И когда все было готово,
старейшина и юницы с песнопением перенесли в подземелье тела своих
соплеменников и зетем, простясь друг с другом, подрубили столбы
лиственниц. Тяжелая земля грузно осела и погребла живых и мертвых..."
"Глупая смерть!"
"Пусть будет по-твоему, повелитель! - кротко согласился ишан и
закончил: Тело человеческое не пропало напрасно. Победители удивились: на
другой день на том месте, где был погребен народ Сибир, начала вздыматься
земляная волна. Как в бурю, в страшный шторм, земля поднималась все выше и
круче и, вскоре над Иртышом нависла великая гора. И тогда степные всадники
возвели на вершине город Сибирь-Искер".
Воспоминания хана прервал совиный крик. Из мрака выступала темная
громада Искера, угадывались высокие частоколы.
Кучум скорбно поник головой: "Может быть он возвращается сюда
последний раз".
Высоко мелькнули огоньки, донесся глухой лай сторожевых псов. Дорога
круто поднималась в гору. Вот и крепостной тын, рубленные башни. Искер как
бы плывет в ночном тумане, высоко над равниной. На вершине гудит шальной
ветер, раскачивает лохматые вековые ели, шумит в кустах и, подняв тучи
палых листьев, бросает их в лицо опечаленного хана. Конь ступает
осторожно. Фыркает. За Кучумом молчаливо следуют мурзы и телохранители. На
воротной башне закричали караульные:
- Именем всемогущего, кто приближается в город великого хана Кучума?
Хан не поднял головы. Вместо него грубо отозвался мурза Карача:
- Открывай! Велик аллах, могуч и любим хан!
Со скрипом распахнулись бревенчатые ворота, и сразу оживился городок.
Спешились мурзы и склонились до земли, ожидая, когда хан сойдет с
седла. Он медлил и прятал глаза от женщин, обступивших его. Карача крикнул
на них:
- Перестаньте лить слезы!
- А где Маметкул? А где Бик-Булат? А где...
Кучум сделал движение рукой и сказал сурово:
- Плачьте, матери...
Он тяжело слез с коня и прошел в шатер. Старая ханша Лелипак-Каныш
сидела на высоком взбитом пуховике с заплаканными глазами. Схватившись
костлявыми руками за седую голову и раскачиваясь, она причитала:
- О, что будет... Что только будет!..
Кучум насупился. Его сухое лицо стало жестоким. Весь день болели
гноящиеся глаза, но еще большая боль терзала сердце.
- Все будет так, как было. Этого я хочу! - властно сказал он. - Так
всегда было!
Лелипак-Каныш укоризнено покачала головой:
- Так было потому, что ты был юн и силен. И в степи не было
бесстрашнее и проворнее всадника и воина. Твой клинок сверкал так, как
блистает в темной туче молния. Я помню это...
Кучума ударили в больное место. "Ох, горе и беды - старость!" -
растерявшись, подумал он и вспомнил молодую Лелипак-Каныш. Она впервые
вошла к нему, как весна, - вся солнечная, радостная. Ах, какой тоненькой и
стройной была она тогда и какие горячие слова умела шептать в темные ночи.
Но и он тогда был молод и необуздан, как дикий степной тарпан. В ту пору
он обладал самым большим сокровищем - юностью и здоровьем. А сейчас?
- Ты права! - сказал он старой ханше. - Но ты забыла, что, кроме
молодости и силы, есть еще мудрость, терпение и хитрость. Не ты ли в моем
шатре пела "о соломинке" - песню, в которой восхваляются подвиги великого
хана Темир-Ленка...
Она вспомнила эту любимую песню и утерла слезы. Морщины ее
разгладились.
- Кучум прав! - беззубым ртом улыбнулась она.
Песню о Темир-Ленке знал каждый, кто хотел счастья и удачи себе,
детям и внукам. В преданиях сказано, что великий хан научился всему у
муравья. Он был в таком же положении, как сегодня Кучум. Разбитый своими
заклятыми врагами, он спасался в руинах забытого кладбища. Темир-Ленк, как
ящерка, заполз в трещину среди могильных камней, затих и ждал своей
смерти. Все бросили его, а враги были беспощадны, и кони их вихрем неслись
по следам. Скоро будут здесь, среди могил. Чтобы забыться, Темир-Ленк
разглядывал муравья, который тащил длинную соломинку на могильную плиту. И
человек поразился терпению и трудолюбию насекомого. Сорок раз муравей
обрывался со своей ношей, едва достигнув камня, но каждый раз снова
неутомимо брался за свое дело. И в сорок первый он втащил свою тяжелую и
неудобную ношу на могильную плиту... В эту пору бешенные и сильные кони
врагов пронеслись над головой Темир-Ленка, и он остался жить. Благодаря
примеру трудолюбивого муравья впоследствии он стал величайшим из всех
ханов.
- Ты прав! - одобрила снова старуха, но Кучум больше не слушал: мысли
его перебежали на другое.
"Оставить Искер или тут встретить урусов?" - с этой мыслью он вышел
из шатра, и мрак охватил его. Стоя на валу за тыном, слышал, как далеко
внизу плескался Иртыш. В кривых улочках угадывалось скрытое движение:
скрипели арбы, постукивали котлы, железные таганки, бряцали удила, плакали
ребята. "Собираются бежать! - подумал хан и одобрил: - Пора! Нельзя
оставаться на этом высоком холме, вокруг которого вот-вот выхлестнут
враги! Орел может сняться с утеса и улететь от беды, а Кучуму с
приближенными не уйти, он попадет в ловушку. Откуда придут воины спасать
его, если он сам не поднимет их?"
- Бежать! - решил он и взглянул в сторону Сузгуна. Там золотым
сиянием переливался огонек. В сухом теле хана, словно в погасшем костре
под пеплом, вспыхнуло жаркое желание увидеть Сузге - самую красивую и
самую любимую!..
Он имел семь законных жен, двадцать молодых наложниц и много русских
синеглазых пленниц, которых Маметкул пригнал с Камы. Хороши русоголовые
русские полонянки! Но ни одна из них так не ранила сердце, как Сузге -
казахская царевна. Она была строга, величава и заставила уважать себя. Хан
робел и притихал в ее присутствии. Глаза ее - темные озера среди камыша,
губы сочны и ярки, и ко всему этому она вся пламень.
"Ах, Сузге, Сузге! Ты поедешь в скитания со мной!" - решил Кучум и
поторопился в шатер. Карача при входе хана быстро поднялся и склонил
голову:
- Да хранит тебя аллах, - тихо сказал хитрый старик. - Глаза твоего
слуги счастливы видеть солнце, но сердце болит; может оно перестанет
страдать, если хан поедет сейчас из Искера...
Кучум сердито блеснул глазами:
- О чем говорят твои уста? Иди сейчас в Сузгун и пусть придет сюда
Сузге. Пусть приготовят ее в дальний путь. Иди, иди, старик!
Карача вздохнул. Не смея ослушаться, он вышел из шатра. Кругом тьма,
тучи укрыли звезды. Только на утесе Сузгун сверкает и манит золотой
огонек. Но он далек, трудна к нему ночная дорога: овраги, трущобы, над
тропой сплелись кудрявые ели с кедрами, отчего все кажется еще мрачнее.
Рядом, вся в непрестанном трепете, осиновая роща. Карача проклинал в душе
хана, но постепенно золотой огонек завораживал сердце.
"Ах, Сузге, Сузге! - сокрушенно подумал старик и покачал головой: -
Аллах милостливый, почему ты несправедлив к твоим земным слугам? Почему
тело человека дряхлеет, а кругом каждый год от матерей поднимаются
красавицы".
Шумит и ропщет Иртыш, и слух невольно ловит этот нескончаемый ропот
древней реки.
"Жизнь вечна и всегда сильна!" - печально думает старик и с тяжелой
одышкой поднимается в гору. Вот и высокий заплот. Карача властно стучит и
громко оповещает:
- Именем аллаха и великого, всемогущего хана Кучума!
Седобородый татарин-страж распахивает перед ни калитку. Мурза с
важностью проходит мимо. Он торопится в покои ханши. Большой войлочный
шатер ярко освещен и полон шума. Он слышит смех Сузге и восторги молодых
рабынь. Вот и последний полог из шелка над широким входом. Он колышется,
сверкает голубизной, как небо в жаркий день. Два больших бумажных фонаря
мягко освещают низкие сиденья, на которых разбросаны пуховики и подушки.
"Где же слуги?" - подумал, хмурясь, Карача. В тот же миг из невидимой
щели выпорхнула юная, в розовых шальварах, служанка. Она, как пестрый
мотылек, мелькнула по ковру, неся в тонких руках золотой сосуд. И
остановилась. Ее большие черные глаза, отененные густыми ресницами,
насмешливо уставились на мурзу.
Румяная, сияющая молодостью, она жарко дышала в лицо старика. Карача
сладко прищурил глаза и протянул руку, чтобы ущипнуть игривую, но та
сердито сдвинула брови и захохотала в лицо:
- Ты... ты, старый козел, куда лезешь?
Злость обуяла мурзу, он исколотил бы рабыню, но она, как серна, легко
отбежала и распахнула голубой полог. И сразу лицо Карачи преобразилось: из
сердитого и волчьего оно стало восторженным и лисьим. Низко склонясь, он
раболепно вступил в опочивальню ханши.
Сузге только что искупалась и, нежась, лежала на пуховиках. Вокруг
нее хлопотали рабыни. Они выжимали черные косы, расчесывали их золотыми
гребнями. Волосы ханши были пышны и длинны, как темная иртышская струя в
половодье, а сама она бела и свежа. Прислонив голову к руке, она
мечтательно тянулась к золотой чаше. Насмешница рабыня устроилась у ее
ног.
Карача пал перед Сузге бородой в пушистый ковер.
- Прекрасная!
- Карача, садись здесь! - приветливо указала она на яркую подушку. В
глазах ее заиграли озорные огоньки. Заметив волнение мурзы, она плавно
повела обнаженной рукой. Старику показалось, что не рука мелькнула перед
ним, а колыхнулась лебединая шея.
- Мой супруг и повелитель здоров и счастлив, а вести потом! -
вкрадчивым голосом сказала Сузге. - Слушай песню, Карача. Девушки споют
ее. Кильсана, у тебя веселое горлышко!
Рабыня, назвавшая Карачу козлом, мелодичным голосом запела:
Храбрый молодец свое копье точит в крови,
А бесстыдник проводит ночи без сна...
Как некстати сейчас эта песня. Мурза с мольбой взглянул на Сузге:
- Красивейшая, я тебе спою лучшую песню.
Красавица улыбнулась, переглянулась с юными рабынями и сказала:
- Оставь, Кильсана! Пусть споет Карача свою песню. Дайте ему чонгур!
Карача весело сказал рабыне:
Видишь, сама великолепная Сузге пожелала послушать мое пение! - Он
взял чонгур и костлявыми пальцами провел по струнам, - они жалобно
прозвенели. Седобородый мурза забыл хана, Искер, казаков, - он не сводил
узких хищных глаз с Сузге. Он поклонился ей и предложил:
- Прекрасная из прекрасных, я спою о твоих прелестях!
Ханша благосклонно склонила голову. Карача забряцал по струнам и
запел:
Твои брови тонки, как новый месяц,
Свежей розой заперт жемчуг зубов,
Весело горит молодой огонь в твоем очаге, красавица,
А когда ты смеешься - ночь озаряется светом...
Сузге лукаво взглянула на Кильсану, девушка рассмеялась. Смех ее
прозвучал бубенчиками. Мурза поднял на шутницу гневные глаза:
- Чего ты ржешь, как кобылица в степи!
- А чего ты ревешь козлом! - прыснула в горсть смуглая и вертлявая
служанка.
- Ах! - обозлился Карача и хотел ударить ее чонгуром, но насмешница
укрылась за ханшей.
Сузге рассмеялась.
- Не сердись, старик! - приподнимаясь с подушек, строго сказала она:
- Она права. Что скажет повелитель, если узнает, что ты стараешься стать
утешителем его жены?
- Ох, всемилостливая, - упал на колени мурза и, подползши к ложу
красавицы, схватил ее руку и поцеловал. - Прости, прекраснейшая! Да
благословит аллах дни твои и Кучума. Он ждет тебя в Искере...
Сузге поднялась во весь рост, стройная и недоступная. Черные волосы
ее рассыпались по белу шелку халата.
- Скажи хану Кучуму, я никогда к нему не пойду! - резко и властно
приказала она.
Ее слова прозвучали, как удар бича. Карача втянул голову в плечи и
сгорбился. Подняв молящие глаза, он робко напомнил:
- Но он великий хан. И... и сюда идут русские...
- Он дряхлый, слюнявый старик, и я не хочу больше идти с ним по одной
дороге. Пусть придут сюда храбрые воины, если у хана не стало своих! Иди и
скажи!..
Черные глаза Сузге вспыхнули. Смуглая рабыня схватила опахало и стала
размахивать им. От жаровен шел зной, и щеки ханши пылали заревом.
- Уходи, Карача, - я слышу топот русских коней. Скажи хану - лучше
умереть молодой от руки воина, чем ласкать дряхлое тело. Прошлого не
вернешь! - она склонила пылающее лицо, помолчала с минуту и глухим голосом
закончила: - Спеши, Карача!
Как побитый пес, мурза ушел из Сузгуна. Пронзительный холодный ветер
снова охватил его и стал шарить по стынущему телу. Влажные листья осин
падали ему в лицо. Внизу, во тьме, бушевал Иртыш. Шумели старые березы. На
горе попрежнему светился золотой огонек.
У Карачи не хватило мужества сказать правду хану. Он склонился перед
Кучумом и скорбно оповестил:
- Она больна... Страшные струпья покрыли ее лицо...
Хан отодвинулся от мурзы. Потом задумался, нервно теребя редкие седые
волосы в бороде, но думал уже не о Сузге, а о своем:
"Степь вспоила и вскормила меня, - подумал он и решительно поднял
голову: - Она даст мне и силы снова выйти против русских!"
Хан поднялся и сказал Караче, всем мурзам и князькам, которые
толпились в его шатре:
- Садитесь на коней. Вот стрела моя, и пусть она облетит все аилы,
пастбища и становища. Слава аллаху, он пошлет нам воинов пылких и смелых.
Мы вернем Искер, все наши земли и все наши воды!
Он передал ближайшему мурзе стрелу, и тот поспешно вышел из шатра.
Один за другим выходили близкие хана и садились на оседланных резвых
коней...
Из-за туч вырвалась луна, осветила Искер и засверкала на водах
Иртыша, когда Кучум поднялся в седло и поехал по кривым улочкам своего
становища. Светились огни, и во дворах плакали женщины.
Опустив голову, старый хан безмолвно выехал из Искера. Темный холм
высоко поднимался в мрачном небе, а впереди шумела печальная роща, роняя
последнюю листву. Это - старое ханское кладбище, и Кучум невольно замедлил
бег коня. Остро пахнет осенний прелый лист, среди оголенных кустов белеют
каменные надгробия. И сразу Кучума окружили видения прошлого.
Вот высится могила его брата Ахмета-Гирея. Его убили подосланные
убийцы из Бухары. Брат, подобно ему, был великий женолюбец и взял в жены
дочь бухарского князя Шигея - чернобровую двенадцатилетнюю девочку
Салтаным. Скоро он присытился ею и отдал своему конюху Аисе, чем нанес
роду Шигея оскорбление. Шигей и подослал убийц.
"Ах, - крепко сжал удила Кучум. - До сих пор он не отомстил за
Ахмет-Гирея. Ради этого стоит жить!" - хан стегнул по коню, копыта часто
застучали по каменистой земле, мелькнуло надгробие первой жены Кучума -
Галсыфат... "Как давно это было!" - скорбно подумал хан.
Кругом был мрак и бесприютность. Мурзы скакали в отдалении молча, и
такая смертная, невыносимая тоска овладела ханом, что он сомкнул глаза,
чтобы никуда не смотреть и ничего не видеть.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. СИБИPСКАЯ ЗЕМЛИЦА
Татарские скопища рассеялись, как пороховой дым в поле. После
беспрестанного шума битвы - криков исступленных в злобе людей, стонов
раненых, лязга мечей и грохота каленых ядер - на Чувашском мысу вдруг
наступило глубокое безмовие. На высоком холме не развивался больше на
длинном шесте белый хвост - Кучумово знамя. Опустел ханский шатер, подле
него остались лишь многочисленные перепутанные следы конских копыт да под
осенним ветром сиротливо
...Закладка в соц.сетях
