Жанр: История
Миддлмарч
...того - негласный компаньон различных предприятий, где весьма ценили его
советы по поводу заготовки сырья, как, например, при изготовлении
красителей, портивших шелк на мануфактуре мистера Винси. И вдруг, после
того как почти тридцать лет он пользовался почетом и всеобщим уважением,
когда давно уже притупилось воспоминание о прошлом, это прошлое возникло
снова, обрушилось на него лавиной и поглотило все его мысли.
Впрочем, из беседы с Рафлсом он узнал нечто важное, сыгравшее
существенную роль в борьбе его надежд и страхов. Открылся путь к духовному
спасению, а быть может, и не только духовному.
Душа его действительно жаждала спасения. Вероятно, существуют лицемеры,
которые дурачат свет вымышленными убеждениями и притворными чувствами, но
Булстрод был не таков. Просто этот человек, чьи желания оказались сильнее
его убеждений, привык внушать себе и окружающим, что, удовлетворяя свои
желания, он всегда действует согласно убеждениям. Если это лицемерие, то
оно проявляется по временам в любом из нас, независимо от нашего
вероисповедания, независимо от того, считаем ли мы, что человечество все
более приближается к совершенству или что скоро наступит конец света;
представляем ли мы себе землю гноищем, где чудом сохранились избранные
(вроде нас), или пылко веруем во всеобщее братство.
Всю жизнь Булстрод оправдывал свой образ действий той пользой, которую
он может оказать делу религии; именно эту побудительную причину он
неустанно называл в своих молитвах. Кто воспользовался бы своим положением
и деньгами лучше, чем намеревался ими воспользоваться он? Кто превзошел бы
его в самоуничижении и возвышении дела господня? А служение делу господню,
по мнению мистера Булстрода, требовало изворотливости: тот, кто служит
этому делу, должен распознавать врагов господа, пользоваться ими как
орудиями и ни в коем случае не подпускать близко к деньгам, ибо,
разбогатев, они неизбежно приобретут влияние. Точно так же выгодное
помещение капитала в тех промыслах, где особенно усердно проявлял свое
коварство князь тьмы, очищалось от греха, если барыши находили достойное
применение, попав в руки слуги божьего.
Эта казуистика не в большей мере свойственна христианской религии, чем
использование высоких слов для низменных побуждений свойственно
англичанам. Любая доктрина может заглушить в нас нравственное чувство,
если ему не сопутствует способность сопереживать своим ближним.
Но человек, движимый не одним стремлением насытить свою алчность,
обладает совестью, нравственным девизом, к которому более или менее
приноравливается. Девизом Булстрода была его готовность служить делу
господню: "Я греховен, я ничтожен... я сосуд, который должно освятить
употреблением... так употребите же меня!" - в такую форму он втиснул свое
необузданное стремление приобрести вес в обществе и власть. И вот настал
момент, когда этой форме, казалось, грозила опасность быть разбитой
вдребезги и выброшенной вон.
Что, если поступки, совершая которые он оправдывался намерением служить
к вящей славе господней, станут предметом пересудов и опорочат эту славу?
Если воля провидения такова, значит, он изгнан из храма как принесший
нечистую жертву.
Покаянные мольбы он возносил уже давно. Но нынешнее покаяние было
горше, и провидение грозно требовало кары - на сей раз мало было
богословских рассуждений. Небесный суд вынес новый приговор: недостаточно
пасть ниц - от него требовалось искупление. И Булстрод, не лукавя,
готовился к посильному для него искуплению; его объял великий страх, и
ожидание нестерпимого позора усугубило душевные муки. Ему не давало покоя
ожившее прошлое, и он денно и нощно придумывал, как сохранить душевное
равновесие, какой жертвой отвести карающий меч. Охваченный ужасом, он
верил, что, если по собственной воле совершит какое-нибудь доброе дело,
бог спасет его от расплаты за грехи. Ибо вера меняется только тогда, когда
изменились питающие ее чувства, и тот, чья вера зиждется на страхе,
недалеко ушел от дикаря.
Он видел своими глазами, как Рафлс сел в дилижанс, отправлявшийся в
Брассинг, и на время успокоился; но это была всего лишь передышка, которая
не избавила его ни от душевной борьбы, ни от стремления заручиться
поддержкой всевышнего. Наконец, он принял нелегкое решение и написал
письмо Уиллу Ладиславу, где просил быть этим вечером в девять часов в
"Шиповнике" на предмет личной беседы. Уилл не очень удивился этой просьбе,
решив, что речь пойдет о каких-нибудь нововведениях в "Пионере". Однако,
оказавшись в кабинете мистера Булстрода, он был поражен страдальческим
лицом банкира и чуть не спросил: "Вы больны?", но вовремя спохватился и
только справился, довольна ли миссис Булстрод купленной для нее картиной.
- Вполне довольна, благодарю вас. Миссис Булстрод с дочерьми сегодня
вечером нет дома. Я пригласил вас, мистер Ладислав, намереваясь сделать
сообщение сугубо личного... я бы сказал, глубоко конфиденциального
свойства. Думаю, вы будете весьма удивлены, узнав, что ваше и мое прошлое
связаны тесными узами.
Уилла словно ударило электрическим током. Он настороженно и с большим
волнением слушал об этих относящихся к прошлому узах и был полон недобрых
предчувствий. Все казалось зыбким и расплывчатым, как во сне, - то, что
начал крикун незнакомец, неожиданно продолжил сейчас хилый образчик
респектабельности, чьи тусклые глаза, приглушенный голос и церемонная,
плавная речь были в этот миг почти так же противны ему, как манера его
кичливого антипода. Он сильно побледнел и сказал:
- Да, действительно, вы меня удивили.
- Вы видите перед собою, мистер Ладислав, человека, которого постиг
тяжкий удар. Но голос совести и сознание, что я нахожусь перед судом того,
чей взгляд прозорливее, нежели взгляд человеческий, побуждают меня сделать
вам признание, ради чего я вас и пригласил. Что же касается мирских
законов, у вас не может быть ко мне никаких претензий.
Уилл испытывал не столько удивление, сколько неловкость. Мистер
Булстрод помолчал, подперев голову рукой и глядя в пол. Но вот он устремил
испытующий взгляд на Уилла и сказал:
- Мне говорили, что вашу мать звали Сара Данкирк, что она бежала от
родителей и стала актрисой. Говорили мне также, что ваш отец был одно
время тяжко болен. Могу я спросить: вы подтверждаете эти сведения?
- Да, все это так, - сказал Уилл, встревоженно пытаясь догадаться, что
последует за этими вопросами, предварявшими, как видно, объяснение, на
которое намекнул банкир. Но мистер Булстрод в тот вечер был во власти
своих чувств и направляем только ими; уверенный, что время искупления
пришло, он стремился покаянными речами отвести нависшую над ним кару.
- Вам что-нибудь известно о родственниках вашей матери? - продолжил он.
- Нет, мать не любила вспоминать о них. Она была благороднейшая,
честнейшая женщина, - чуть ли не гневно ответил Уилл.
- Я не намеревался говорить о ней ничего дурного. Упоминала она
когда-нибудь при вас о своей матери?
- Однажды она сказала, что ее мать навряд ли знает причину ее побега.
"Бедная мама", - с глубокой жалостью произнесла она.
- Ее мать стала моей женой, - сказал Булстрод и, немного помолчав,
добавил: - У меня есть обязательства перед вами, мистер Ладислав,
обязательства, как я уже вам говорил, не юридического свойства, но моя
совесть их признает. Этот брак сделал меня богатым человеком; вероятно, я
не разбогател бы... или, во всяком случае, разбогател в меньших размерах,
если бы вашей бабке удалось разыскать дочь. Дочь эта скончалась, как я
понимаю?
- Да, - сказал Уилл, охваченный столь острым недоверием и неприязнью к
собеседнику, что, не отдавая себе отчета в своих действиях, взял с пола
шляпу и встал. Ему не хотелось иметь ничего общего с Булстродом.
- Умоляю вас, останьтесь, мистер Ладислав, - встревоженно проговорил
Булстрод. - Вас несомненно поразила неожиданность. Но заклинаю, выслушайте
несчастного, сломленного душевными муками.
Уилл сел, чувствуя смешанную с презрением жалость к добровольно
унижающему себя пожилому человеку.
- Мистер Ладислав, я намерен возместить ущерб, который потерпела ваша
мать. Я знаю, что вы не располагаете состоянием, и собираюсь отдать вам
соразмерную часть капитала, которая, возможно, принадлежала бы вам уже
сейчас, если бы ваша бабка была уверена, что ее дочь жива, и сумела бы ее
найти.
Мистер Булстрод сделал паузу, полагая, что собеседник потрясен его
благородством, а в глазах всевышнего он искупил свой грех. Он не
догадывался, с каким чувством слушает его Уилл, чья способность к
молниеносным выводам особенно обострилась после намеков Рафлса, проливших
свет на обстоятельства, которым лучше было бы остаться под покровом тьмы.
Ладислав не ответил, и мистер Булстрод, под конец своей речи опустивший
глаза, вопросительно посмотрел на собеседника, который смело встретил его
взгляд и сказал:
- Но вы, я полагаю, знали, что моя мать жива, и знали, где ее найти.
Мистер Булстрод весь сжался - у него задрожали губы и руки Он никоим
образом не ожидал такого поворота разговора не ждал он и того, что будет
вынужден рассказать больше, нежели считал необходимым. Но солгать он не
решился и неожиданно почувствовал, как почва, на которую он вступил не без
уверенности, заколебалась у него под ногами.
- Ваше предположение правильно, не стану отрицать ответил он,
запинаясь, - и мне бы хотелось возместить вам урон, ибо из всех, кому я
таковой нанес, вы единственный оставшийся в живых. Не сомневаюсь, вам
понятно мистер Ладислав, что руководствуюсь я не житейскими, а более
высокими соображениями, которые, как я уже упоминал, не продиктованы
стремлением избежать судебного преследования. Я готов в ущерб своему
состоянию и будущему моей семьи выплачивать вам ежегодно пятьсот фунтов в
течение всей жизни и оставить соответствующую сумму после смерти, более
того, я готов понести и большие расходы, если у вас возникнет достойный
похвалы проект, требующий дополнительных затрат. - Мистер Булстрод так
подробно описал свои намерения в надежде, что пораженный его великодушием
Ладислав, полный признательности, позабудет все сомнения.
Но весь вид Уилла - гордая поза, брюзгливая мина - выражал предельную
строптивость. Нимало не растроганный, он твердо заявил:
- Прежде чем согласиться на ваше предложение, мистер Булстрод, я должен
задать вам один-два вопроса. Были ли вы связаны с предприятием,
послужившим в свое время основой состояния, о котором вы ведете речь?
"Рафлс все ему рассказал", - мелькнуло в голове Булстрода. Мог ли он
отказаться дать ответ на вопрос, на который сам же напросился.
- Да, - ответил он.
- А этот промысел можно или же нельзя назвать предельно бесчестным...
то есть таким, что если бы обстоятельства дела получили огласку, участники
предприятия были бы поставлены в один ряд с преступниками и ворами?
Голос Уилла звучал резко и зло: чувство глубокой горечи принудило его
задать вопрос столь прямо.
Булстрод побагровел от гнева. Он готов был к самоуничижению, но
неукротимая гордыня и многолетняя привычка властвовать пересилили
раскаяние и даже страх, когда этот молодой человек в ответ на предлагаемое
благодеяние неожиданно принялся его обличать.
- Предприятие возникло, сэр, прежде, чем я стал его участником, и не
ваше дело учинять мне такого рода допрос, - ответил он, не повышая голоса,
но с раздражением.
- Нет, мое, - возразил Уилл, снова вставая со шляпой в руках. - Я имею
полное право задавать подобные вопросы, так как именно мне предстоит
решать, согласен ли я иметь с вами дело и принимать от вас деньги. Мне
дорога моя незапятнанная честь. Мне дороги не опороченные позором
родственные и дружеские связи. Сейчас я неожиданно узнал, что по не
зависящим от меня причинам мое имя опорочено. Моя мать страшилась этого,
она сделала все, чтобы устраниться от бесчестья, и я поступлю так же.
Оставьте у себя свои нажитые преступлением деньги. Располагай я
состоянием, я охотно отдал бы его тому, кто сумел бы доказать, что вы
говорите неправду. Я благодарен вам только за то, что вы не отдали мне
этих денег раньше, когда не в моей власти было от них отказаться. Человеку
необходимо чувствовать себя джентльменом. Доброй ночи, сэр.
Булстрод не успел возразить, как Уилл поспешно и решительно вышел из
комнаты, и мгновение спустя за ним захлопнулась парадная дверь. Внезапное
известие о позорном наследстве возмутило и потрясло его, и ему недосуг
было раздумывать, не слишком ли круто он обошелся с Булстродом, не слишком
ли надменно и безжалостно отмел запоздалую попытку шестидесятилетнего
человека исправить содеянное им зло.
Постороннего наблюдателя, вероятно, удивили бы его запальчивость и
резкость. Но ведь никто из посторонних не знал, что все касавшееся его
чести немедленно напоминало Уиллу о его отношениях с Доротеей и обращении
с ним мистера Кейсобона. Потому одной из причин, побудивших его столь
поспешно отринуть предложение Булстрода, была мысль, что, приняв это
предложение, он бы не смог сознаться в этом Доротее.
Ну, а Булстрод... после ухода Уилла он разрыдался, как женщина,
потрясенный до глубины души. Впервые ему открыто выразил презрение
человек, стоящий на общественной лестнице выше Рафлса. Стыд, сознание
своей униженности пронизали его до мозга костей, и он ни в чем не находил
утешения. Некоторое облегчение принесли слезы, но их пришлось поспешно
осушить, так как вернулись жена и дочери. Они только что прослушали
письмо, полученное от миссионера, который проповедовал на востоке, глубоко
сожалели, что мистер Булстрод не присутствовал при чтении, и пытались
пересказать ему все, что там было интересного.
Среди потаенных мыслей банкира самой утешительной, пожалуй, являлась
та, что Уиллу Ладиславу уж, во всяком случае, едва ли вздумается
разглашать их разговор.
62
Бедный паж давно на свете жил,
Королевну он венгерскую любил.
Старинная песня
Уилл Ладислав теперь твердо решил еще раз повидаться с Доротеей и вслед
за тем немедленно покинуть Мидлмарч. На другой день после тягостного
объяснения с Булстродом он написал ей коротенькое письмо, где сообщал, что
по различным причинам несколько задержался в их краях и просит разрешения
навестить ее в Лоуике в любой указанный ею, но по возможности близкий
день, так как не может больше медлить с отъездом и в то же время не хотел
бы уезжать, не повидавшись с ней. Он оставил письмо в редакции, велев
посыльному отнести его в Лоуик-Мэнор и подождать ответа.
Уилл не мог не сознавать нелепость своей просьбы. Он простился с
Доротеей в предыдущий раз при сэре Джеймсе Четтеме и объявил даже
дворецкому, что пришел попрощаться. Не так-то ловко чувствуешь себя,
являясь в дом, где тебя уже не ожидают: если первое прощание трогательно,
то повторное отдает комедией, и, возможно, кое у кого уже возник
язвительный вопрос, чего ради он так медлит с отъездом. Тем не менее Уилл
предпочитал открыто попросить у Доротеи позволения с ней повидаться, а не
пускаться на разные уловки, придавая видимость случайной встречи свиданию,
о котором он горячо мечтал. Прощаясь с Доротеей в прошлый раз, он ничего
не знал об обстоятельствах, представивших их отношения в новом свете и
воздвигнувших перед ним новую, еще более непреодолимую и совсем уж
неожиданную преграду. Не зная, что у Доротеи есть собственное состояние, и
не имея обычая вникать в подобные дела, Уилл полагал, что, согласно
распоряжению мистера Кейсобона, Доротея осталась бы без гроша, если бы
вздумала выйти замуж за него, Уилла Ладислава. Этого он не мог пожелать
даже в глубине души, даже в том случае, если бы Доротея была готова
променять ради него обеспеченность на нищету и лишения. Затем последовал
новый удар: Уилл узнал, почему мать его бежала из дому, и сразу же
подумал, что родственники Доротеи только по одной этой причине
окончательно бы его отринули. Тайная надежда вернуться через несколько
лет, сделав карьеру, чтобы уравняться с Доротеей, теперь казалась
несбыточным сном. Печальная перемена в его положении, по мнению Уилла,
давала ему право просить Доротею о последней встрече.
Но Доротея не прочла его письма, так как утром ее не оказалось дома.
Получив письмо от дяди, в котором тот извещал о намерении вернуться в
Англию через неделю, она отправилась сообщить эту новость во Фрешит, после
чего собиралась поехать в Типтон-Грейндж и выполнить некоторые поручения
мистера Брука, которые тот дал ей, по его словам, почитая "небольшое
умственное упражнение такого рода полезным для вдовы".
Если бы Уилл Ладислав мог подслушать разговоры, которые велись этим
утром во Фрешите, он убедился бы, что у него и впрямь есть
недоброжелатели, готовые позлословить по поводу того, что он никак не
соберется уехать. Сэр Джеймс, хотя уже не сомневался в Доротее, продолжал
следить за Ладиславом при посредстве мистера Стэндиша, которому вынужден
был довериться и дать соответствующие указания. То, что Ладислав, объявив
о своем немедленном отъезде, прожил в Мидлмарче чуть ли не два месяца,
усугубило подозрение сэра Джеймса, давно питавшего неприязнь к
"молодчику", которого он рисовал себе ничтожным, ветреным и вполне
способным на безрассудства, как видно неизбежные для человека, не
сдерживаемого семейными узами и определенным общественным положением. И
вот наконец Стэндиш сообщил ему нечто, не только подтверждавшее нелестное
мнение сэра Джеймса об Уилле, но и сулившее надежду окончательно оградить
Доротею от его домогательств.
При необычных обстоятельствах любой из нас становится сам на себя не
похожим: даже самым высокопоставленным особам иногда случается чихать;
наши душевные движения порой подвержены столь же несообразным переменам. В
это утро добрейший сэр Джеймс сделался до такой степени неузнаваем, что
сгорал от желания сообщить Доротее некую новость о предмете, которого до
этих пор брезгливо избегал в разговорах с нею. Он не мог обратиться за
содействием к Селии, предпочитая не посвящать ее в такие дела, и еще до
приезда Доротеи во Фрешит усиленно ломал себе голову, соображая, как
сможет он, человек сдержанный и отнюдь не говорун, передать ей дошедшие до
него слухи. Ее неожиданное появление прекратило его раздумья, ибо он
понял, что решительно неспособен сказать ей нечто неприятное; но отчаяние
подсказало ему выход: он отправил грума к миссис Кэдуолледер, уже знавшей
эту сплетню и не стеснявшейся повторять ее так часто, как окажется
необходимым.
Доротею задержали под благовидным предлогом, сообщив, что мистер Гарт,
которого ей нужно видеть, прибудет не позже чем через час, и она еще
разговаривала с Кэлебом, стоя в аллее, когда сэр Джеймс, завидев издали
супругу священника, поспешил ей навстречу и принялся обиняками излагать
свою просьбу.
- Довольно! Я вас поняла, - сказала миссис Кэдуолледер. - Вам нужно
соблюсти невинность. А я арапка - на мне грязи не видно.
- Все это не так уж важно, - заметил сэр Джеймс, недовольный излишней
понятливостью миссис Кэдуолледер. - Просто необходимо дать знать Доротее,
что ей нельзя его теперь принимать, а мне неловко говорить ей о причине.
Вас же это не должно затруднить.
И действительно, это ее не затруднило. Расставшись с Кэлебом, Доротея
наткнулась на зятя и миссис Кэдуолледер, которая, как тут же выяснилось,
направлялась к Селии поболтать о малыше и по чистой случайности встретила
в парке Доротею. Так мистер Брук едет домой? Чудесно! Едет, надо думать,
исцелившись от парламентской лихорадки и от пионерства. A propos о
"Пионере": кто-то напророчил, что "Пионер" вскоре уподобится умирающему
дельфину и заиграет в агонии всеми цветами, ибо протеже мистера Брука,
блистательный молодой Ладислав, то ли уехал, то ли уезжает. Сэр Джеймс об
этом слышал?
Разговаривая, они медленно шли по садовой дорожке, и сэр Джеймс,
отворотившись, чтобы стегнуть хлыстом по ветке, сказал, что до него
доходили какие-то слухи.
- Все ложь! - отрезала миссис Кэдуолледер. - Никуда он не уехал и не
уезжает, "Пионер" свой колер не переменил, и мистер Орландо Ладислав не
краснеет, распевая по целым дням арии с миссис Лидгейт, писаной, говорят,
красавицей. Всякий, кто входит к ней в гостиную, непременно застает там
Ладислава за одним из двух занятий - либо он лежит на ковре, либо
распевает арии с хозяйкой. Но городские жители - народ беспутный.
- Только что вы опровергли один слух, миссис Кэдуолледер, надеюсь, что
не подтвердится и второй, - с пылким негодованием сказала Доротея, - во
всяком случае, он искажает факты. Я не позволю дурно отзываться о мистере
Ладиславе, он и без того перенес много несправедливостей.
Охваченная сильным чувством, Доротея никогда не тревожилась о
впечатлении, какое могут произвести ее слова; и даже если бы задумалась об
этом, сочла бы недостойным молча слушать клевету из опасения быть
истолкованной превратно. Лицо ее разгорелось, губы вздрагивали.
Сэр Джеймс, бросив на нее взгляд, пожалел о своей затее; но миссис
Кэдуолледер была во всеоружии и вскричала, разведя руками:
- В том-то и дело, милая моя!.. Я о том и говорю, что чуть ли не любую
сплетню можно опровергнуть. Только напрасно Лидгейт женился на девушке из
нашего города. Он ведь чей-то там сын - мог бы найти себе жену из хорошего
дома, и она смирилась бы с его профессией, если бы была не первой
молодости. К примеру, родители Клары Харфаджер не чают, как сбыть ее с
рук; и приданое за ней недурное, вышла бы за него замуж и жила бы тут, в
наших краях. Но... что толку думать за других! Где Селия? Пойдемте же
скорее в дом.
- Я не пойду, я уезжаю в Типтон, - с некоторым высокомерием сказала
Доротея. - До свидания.
Провожая ее до кареты, сэр Джеймс хранил молчание, Он огорчился исходом
своей хитроумной уловки, на которую решился не с легкой душой.
Карета ехала между усыпанными ягодами живыми изгородями, за которыми
тянулись сжатые поля, но Доротея ничего не видела и не слышала. Слезы
катились по ее щекам, но она их не замечала. Мир представился ей
безобразным и злым: в нем не было места чистым душам. "Это неправда...
неправда", - мысленно твердила она, но не могла отделаться от
воспоминания, всегда чем-то неприятного для нее, - воспоминания о том, как
однажды она застала Уилла у миссис Лидгейт и слышала, как он поет под
аккомпанемент фортепьяно.
"Он говорил, что никогда не сделает того, чего я не одобряю... жаль, я
не могу ему сказать, что не одобряю этого", - проносилось в мыслях у
бедняжки, которая попеременно то загоралась гневом на Уилла, то пылко
жаждала его защитить. "Все они стремятся очернить его в моих глазах, но я
готова на любые страдания, только бы он оказался невиновным. Он хороший, я
верила в это всегда".
Едва в ее уме пронеслась эта фраза, карета проехала под аркой ворот, и
Доротея, торопливо проведя платочком по лицу, стала думать, как исполнить
дядюшкины поручения. Кучер попросил позволения на полчаса увести лошадей,
так как одна из них расковалась; Доротея, довольная возможностью
передохнуть, прислонилась к одной из статуй в передней и, разговаривая с
экономкой, сняла шляпку и перчатки. Наконец она сказала:
- Некоторое время я побуду в доме, миссис Келл. Пройду в библиотеку и,
если вы откроете там ставни, перепишу для вас распоряжения дяди.
- Ставни открыты, сударыня, - сказала миссис Келл, идя вслед за
Доротеей к библиотеке. - Там мистер Ладислав, он что-то ищет.
(Уилл явился в Типтон-Грейндж за папкой с эскизами, отсутствие которой
обнаружил, собираясь в дорогу, и предпочел не оставлять ее мистеру Бруку.)
Сердце Доротеи тревожно билось, но она не замедлила шаг; по правде
говоря, она так обрадовалась, узнав, что увидит Уилла, словно нашла нечто
потерявшееся и очень дорогое для нее. Дойдя до двери, она попросила миссис
Келл:
- Войдите первой и скажите мистеру Ладиславу, что я здесь.
Уилл отыскал свою папку, положил ее на столике в дальнем конце
библиотеки и, перелистывая этюды, остановил взгляд на достопамятном
наброске, сходство которого с натурой Доротее не удалось уловить. Улыбка
еще не сошла с его лица и, постукивая по столу кипой эскизов, чтобы
выровнять их края, он думал о письме, быть может ожидающем его в
Мидлмарче, как вдруг голос миссис Келл произнес у него за спиной:
- Сейчас войдет миссис Кейсобон, сэр.
Уилл быстро обернулся, и почти в то же мгновение на пороге появилась
Доротея. Миссис Келл ушла, прикрыв за собой дверь, а они, не в силах
вымолвить ни слова, глядели друг на друга. Им мешало говорить не смущение,
ведь оба знали, что близка разлука, а разлучаясь в печали, не чувствуют
смущения.
Машинально она направилась к письменному столу, и Уилл, слегка
отодвинув для нее дядюшкино кресло, отошел на несколько шагов.
- Садитесь же, прошу вас, - сказала Доротея, сложив руки на коленях. -
Я о
...Закладка в соц.сетях
