Жанр: История
Рассказы
...о тебе,
Васильич, давно не беседовали. Ты все без удержу по шахтам лазишь". -
"Садись, Корнилыч, чайку нам Настасья Ивановна даст, а конфет хороших
мне с Егорьевского привезли", - говорил я, зная пристрастие старика к
сладостям. Покряхтывая, штейгер опускался на лавку, я продолжал
вычерчивать какой-либо план или профиль, и начинался неспешный
разговор. Нам обоим беседа доставляла удовольствие, и мы засиживались
допоздна. Я узнал недавно, что Поленов был последним из целого
поколения крепостных штейгеров медных рудников. Знания передавались по
наследству от деда к отцу, от отца к сыну. В примитивном горном
хозяйстве штейгер был одновременно и маркшейдером, и пробщиком руды, и
руководителем бурения - словом, универсальным горным специалистом.
Многолетняя, с детства воспитываемая практика работы под землей
выработала у Поленовых особое чутье, про которое старик рассказывал
так:
- Теперь пошли эти теодолиты, буссоли... Сорок раз вычисляй да
исправляй, пока уверишься, что правильно наметил выработку. Если жилу
какую-нибудь нужно проследить, куда она, родимая, ушла, начинают
горную геометрию разводить, чертят, вычисляют. А вот мы - мой отец да
я - как работали? Походишь под землей, примеришься и чувствуешь, куда
подкоп вести, особенно если на сбойку со встречной или старой работой.
Это чутье горное нас никогда не обманывало. Сам небось видел, какие
выработки прокладывали. У меня-то его меньше осталось - с буссолью
заставляли работать, - но и то иной раз знаю: врет инструмент; ошибки
найти не могу, а знаю - врет. Походишь, породу пощупаешь, куда
прожилки направлены, куда зерно укрупняется. Начнешь раздумывать, и
такая уверенность придет, что прямо приказываю: бей квершлагом сюда
вот! И всегда правильно угадывал, а почему - сам объяснить не могу. А
то вот видел Петровеликанскую штольню? Ее английские маркшейдеры
проводили, сбивая с Михайловской. И как промахнулись: громадная работа
пропала! Вот тебе и инструменты!.. Так же точно и воду чувствую под
землей, где к водяному слою ближе, где под песчаником вап[Вап -
старинное название известковой твердой глины.] лежит. Много чего
знаю...
И действительно, старик был по-своему прав, только он забыл, что
его горной практике нужно было учиться не один десяток лет. С
инструментом же любой человек может за короткий срок овладеть
искусством прокладки выработок.
Я верил ему и, слушая его, не раз вспоминал о фрейбергских горных
мастерах, основоположниках горного искусства в XV веке. У них точно
так же из рода в род, из поколения в поколение передавались горные
знания и так же было известно множество примеров как бы ясновидения
под землей. Эти мастера развивали в себе особое чувство - чувство
подземного пространства и направления, заменявшее им точность
маркшейдерских приборов и схемы горной геометрии. Без участия
минерографии и химии, по тончайшим оттенкам руд, по неуловимому для
обычного наблюдателя изменению породы старые горняки предугадывали
выклинивание рудного тела, находили обогащенные участки - словом,
прекрасно ориентировались в многообразной, занимающей теперь разных
специалистов работе по оценке и разработке месторождения. И я думал о
том, что напрасно в истории горного дела забыты простые и верные
способы, требующие развития наблюдательности и своеобразной духовной
остроты человека. Люди стали меньше верить в чудесные возможности,
которые таит в себе человеческая природа, в воспитание подлинного
мастера - мастера в прекрасном старинном значении этого слова.
В ближайшее воскресенье я решил приостановить полевые работы и
подвести итоги своим исследованиям. Разложив снятые карты, я печально
смотрел, как посреди огромного рудного поля Ордынских рудников
выделялся лишь маленький, мною исследованный участок. Точно так же
изученные площади Левских и Смежных рудников были разделены широким
промежутком, оставшимся безвестным. Словом, все эти пробелы портили
радость большой и интересной работы минувшего лета. Я не мог связать
два больших рудных поля.
Мои размышления были прерваны приходом Поленова. В новом рыжем
полушубке, в больших сапогах, старик выглядел торжественно и
празднично и казался много моложе своих лет. Я сразу заметил, что он
чем-то взволнован. В ответ на мое обычное приглашение садиться старый
штейгер сбросил полушубок и, усевшись на табурет, спросил;
- Семен болтал, что ты уезжать собираешься, Васильич?
- Собираюсь, Корнилыч, - ответил я. - Жаль, конечно: полюбились
мне и рудники и место ваше, но пора заканчивать работу, скоро с меня
отчет потребуют.
- Рано ты собрался уезжать, Васильич. Хоть и облазил ты много, да
самых интересных мест еще не посмотрел.
- Знаю, да пробраться к ним не могу. Работы самые старые, сверху
все завалено. Придется обойтись тем, что мог посмотреть.
Старый штейгер молчал насупившись. Я исподтишка посматривал на
него, ожидая, что он скажет. После недолгого молчания Поленов тряхнул
головой и с деланным спокойствием сказал:
- Ладно, Васильич, я тебе помогу немного... Еще несколько
рудников, как хочешь, а нужно тебе посмотреть...
- Что же, Корнилыч, спасибо тебе!.. Но почему же ты раньше не
помог мне? Все говорил, что не знаешь, забыл.
- Я, Васильич, по человеку вижу, нужно или не нужно ему помочь, -
ответил старик. - Вот пригляделся к тебе, и теперь ты как родной мне.
Настоящий рудаш! И в тебе любовь большая к доброй работе... Ну, что в
пустошь болтать! Скажи-ка лучше: в Мясниковском старом был?
- Был, Корнилыч, Мясниковский я хорошо знаю.
- Знаешь, да не все. Ты в верхних работал - Ордынская дача
по-нашему, - ходил, наверху сырта. А вот в самых нижних, по дну лога,
в Казенных-то не был.
По указанию штейгера я проник в самые низкие горизонты древних
Старо-Мясниковских рудников и целую неделю изучал огромные камеры
между массивами оставленной руды меденосного конгломерата.
Я сделал немало новых открытий, которые, впрочем, имеют интерес
только для специалистов. Наконец настал знаменательный день, когда
Поленов согласился сопровождать меня в моей попытке проникнуть в
огромную подземную систему поля Ордынских рудников, расположенных на
высоком степном плато, прямо к югу от поселка Горного.
Штейгер настоял, чтобы я никого не брал с собой и никого не
посвящал в тайну похода. По его совету я взял лопату, кайлу, длинную
крепкую веревку, два толстых бруска, а также запас свечей и продуктов.
Поленов обещал довести меня до шахты, "через которую нужно
перепрыгивать", а дальше я должен буду пройти сам и наметить план
дальнейшего исследования. Для этого, по его расчетам, мне придется
пробыть под землей около двух суток.
В рассветных сумерках, под свистящим в сухой траве ветром мы
направились вверх по склону холма, мимо высоких белых отвалов Смежного
рудника. Все взятое снаряжение было довольно тяжелым, и я обрадовался,
когда старик сказал, что вход недалеко от поселка. Беспредельная,
таинственная в сумеречный час степь, озабоченный вид штейгера и наш
сделанный украдкой выход создавали несколько приподнятое настроение.
Но все оказалось очень простым. Старик в полугоре повернул налево, и,
перейдя заросшую густой полынью лощинку, мы оказались вскоре среди
множества полузасыпанных шахт, отвалов и обрушенных штолен хорошо
знакомого Правого рудника. В жаркие летние дни я много раз бродил по
его отвалам, безуспешно пытаясь найти путь в глубоко лежавшие под
поверхностью степи выработки.
Штейгер уверенно направился к высокому отвалу в форме ровного
конуса. Перед отвалом оказалась воронка плохо засыпанной шахты,
заросшая кустарником. Дойдя до нее, Поленов огляделся кругом, хмурясь
и отрывисто бормоча себе что-то под нос. Затем он сделал знак
остановиться и начал медленно взбираться на отвал. Он долго стоял на
отвале, глядя вниз и для чего-то растопыривая и загибая пальцы своих
больших рук. Я смотрел на него и думал о том, какие воспоминания
проносятся сейчас в голове старого штейгера.
- Ну вот, Васильич, должно быть здесь, - произнес штейгер,
спускаясь с отвала.
Он встал на колени, раздвинул руками кусты. За кустами оказалось
отверстие небольшой заваленной штольни, в которое мог бы пролезть
разве только ребенок.
- Если в глубине работа не села, пролезем скоро! - сказал
Поленов.
Я, не отвечая, сбросил с плеч свой мешок и взялся за лопату.
Рыхлая земля, засыпавшая вход, подалась легко, и через полчаса я
расширил отверстие настолько, что ползком можно было свободно
пробраться в него. Приготовив свечу и спички, я растянулся на мягкой
сырой земле, нагроможденной у входа, и привычным движением вниз
головой скользнул в узкий, трубообразный проход. Несколько метров я
полз вниз по склону земли, осыпавшейся в выработку, затем проход сразу
расширился. Верхняя его часть была свободна. Дальше можно было уже
ползти на коленях. Я остановился и зажег свечу. Сверху приглушенно
донесся голос старого штейгера, спрашивающего, как дела.
- Отлично, Корнилыч! - крикнул я. - Полезай, да и мешок не
забудь!
Вскоре я услышал шуршание мешка, скатывающегося вниз, и
старческое покряхтывание Поленова. Из мешка мы достали фонарь; лопату
оставили у начала расширения и вскоре миновали "хвост" земли, вымытый
сверху в выработку. Можно было идти почти выпрямившись. В штольне было
сухо. Свет фонаря бросал желтоватый отблеск на стены, уходившие далеко
в черную тьму. Старик медленно шел впереди. Мне это было на руку, так
как я успевал на ходу справляться с компасом и записывать направление
и расстояние. Штольня была длинна и низка. Спина начала болеть от
согнутого положения, когда мы подошли к рудничному двору шахты.
- Ничего не попишешь! - буркнул Поленов. - Начисто засыпали.
Придется в юберзихбрехен[Юберзихбрехен - горизонтальная выработка,
соединяющая стволы двух соседних шахт.] прокапываться, нечистый его
дух!..
Я понял, что старик хочет пробраться через ход, соединяющий
большую шахту с соседней, и, не мешкая, приступил к делу. К счастью, в
углу потолка рудничного двора земля не насыпалась вплотную к стенке, и
мы без особого труда проползли через узкую щель в другой ход. Этот ход
привел нас к маленькой шахте, которая не была засыпана полностью. На
небольшой глубине от устья шахты было сделано деревянное перекрытие,
сверху потом заваленное. Вверх и вниз в черную тьму уходил квадратный
колодец около двух метров в поперечнике. К этому времени мы сильно
углубились в склон плато, и нависшая над нами толща горных пород была
уже большой.
- Теперь куда, Корнилыч? - окликнул я штейгера, склонившегося над
шахтой.
Не отвечая, он бросил вниз камень, и вскоре до нас донесся
отчетливый всплеск: внизу была вода. Разочарованно я посмотрел на
штейгера, но лицо Поленова было спокойно.
- Ну, Васильич, теперь самое трудное начинается - спускаться
надо.
- Куда же, в воду?
- Эх, а еще горняк! Или боишься? - поддразнил старик. - Помнишь,
я тебе говорил, будет шахта, через которую придется прыгать, - эта
самая и есть. Двадцать четыре аршина ниже будет большой штрек среднего
горизонта, нам на него выйти надо. Спервоначалу я думал спускаться
большой шахтой - тогда надо было через эту перепрыгнуть. Ну а теперь
ты спустишься вниз, раскачаешься и заскочишь в рудничный двор второго
горизонта. Веревку петелькой за пояс прикрепи, чтобы не утерять. Да
тебя уж учить не надо, практику хорошую прошел. Понял мой план?
- Все понял, Корнилыч. Двадцать четыре аршина - пустяки!
Я достал принесенную веревку, на захваченный с собою крепкий
брусок навязал петлю и продел в нее сложенную вдвойне веревку для
спуска известным альпинистам способом, называемым дюльфером.
Пока я готовился к спуску, Поленов присел на мешок около шахты и
наставлял меня на дальнейший путь. Основной моей задачей было
проникнуть в грандиозные выработки глубочайших шахт района -
Щербаковский рудник.
- Дай-ка бумаги, я чертеж тебе сделаю, - сказал старик.
Сдвинув головы к фонарю, мы, как два заговорщика, вполголоса
совещались на краю черного отверстия старой шахты. Глубочайшая темнота
и тишина окутывали нас. Мы уже настолько привыкли к ним, что, когда
где-то в конце пройденной нами сбойки возник негромкий звук, он
показался оглушительным. Я повернулся, едва не опрокинув фонарь;
штейгер приподнялся, упершись руками в песок. Вытянув шею, вглядывался
он в беспросветную черноту, заполнявшую другой конец хода. Звук
напоминал шуршание большого куска сминаемой бумаги. Усиливаясь, он
перешел в заглушенный гул и закончился тупым ударом. Через несколько
секунд волна воздуха зашипела по ходу и донеслась до нас, погасив
фонарь и свечу. После этого все стихло, и снова беззвучная тьма
воцарилась в подземелье. Догадываясь уже, что произошло, я торопливо
нащупывал в кармане спички.
- Ну как, Корнилыч? - спросил я штейгера, и голос мой прозвучал
хрипло, неуверенно.
Я зажег свечу. Лицо старика было строго, но спокойно. Только
сдвинутые брови и сжатые губы говорили о надвинувшейся на нас
опасности.
- Эти заваленные шахты всегда... - Он не договорил, быстро
поднялся и взял свечу. - Пойдем, Васильич, поглядим... Только
потихоньку.
Мы углубились обратно, в недавно пройденный ход, и очень скоро
шаги наши заглохли в мягком песке, толстым слоем устлавшем пол
выработки. Я посмотрел на Поленова, он кивнул головой. Слой песка все
утолщался, в нем показались крупные глыбы породы. Мы сгибались все
ниже и ниже, продвигаясь вперед, и наконец уперлись в насыпь из песка
и камней, закрывшую наглухо отверстие штрека.
Дело было совершенно ясным: осела какая-то пустота в большой
заваленной шахте. Сотни тонн земли, обрушившись сверху, отрезали нам
путь назад... Мы находились в одном краю огромной, площадью во много
километров, системы подземных ходов, уходивших в глубь степного плато.
Чем дальше, тем шахты становились все глубже и все были завалены. Да
если бы некоторые из шахт и были открыты, разве можно было бы
подняться через них из стометровой глубины? Чувство смертельной
опасности, охватившее в тот момент, когда я услышал шорох обвала, не
оставляло меня. Быстро пронесся рой мыслей о жизни, работе, близких, о
прекрасном, сияющем, солнечном мире, который я больше никогда не
увижу. Я закурил папиросу и жадно затянулся. Табачный дым низко
стлался в сыром и холодном воздухе. Овладев собой, я повернулся к
Поленову. Он был хмур, спокоен и молча следил за мной взглядом.
- Что будем делать, Корнилыч? - как можно спокойнее спросил я.
- Сильно сверху надавило; пожалуй, вся труба земли села, -
сердито хмурясь, сказал Поленов. - Это мы растревожили, когда
прокапывались. Видно, давно уж на волоске висело. Делать нечего, не
прокопаешься, опять засыпать будет... Ну, пойдем назад, к шахте. Что
мы здесь корячимся.
Не говоря ни слова, я пошел за стариком. Его спокойствие удивило
меня, хоть я и понимал, что за свой долгий рабочий век он много
перевидал и не раз испытывал серьезную опасность.
Не знаю, сколько времени мы молча просидели у края шахты:
старик - в глубокой задумчивости, я - нервно покуривая. И я невольно
вздрогнул, когда Поленов неожиданно нарушил молчание:
- Ну, Васильич, выходит, мне с тобой лезть надо. Мне-то уж
помирать не страшно - годом раньше, годом позже, а тебе неохота, да и
нельзя: полезный ты нашему делу человек. Свечей сколь прихватил с
собой?
- Три целых пачки, - ответил я.
- Это дело! Такого запаса хватит, но для всякого случая, когда
спустимся, вторую свечу гаси - путь длинный... А меня сумеешь ли
спустить? Я ведь тяжел. - И на суровом лице старика чуть мелькнула
улыбка.
- Спущу, Корнилыч, будь спокоен, - откликнулся я. - Однако как же
мы выберемся из глубин Рождественского или Щербаковского рудника?
Здесь-то, может быть, и разыщут...
- Ну, какой шут нас найдет! - жестко оборвал старик. - Ищи иголку
в степи. Не сказались ведь, куда пойдем. А тут дело вот какое: пройдем
мы до Старо-Ордынского - это дорога верная; от Горного, почитай,
километров шесть будет, но зато по старым сухим выработкам. А дальше
был наверх единственный ход через Андреевский Девятый - этим ходом
Андрей Шаврин первый прошел. Он его и обнаружил - рудаши потом по его
имени этот отвод назвали. Кроме него, меня да еще одного, никто там и
не был, а это ведь семьдесят лет тому назад было. Ну, собирайся:
спервоначалу меня опустишь, потом сам. Веревку-то выдерни опосля -
пригодится...
Через несколько минут Поленов повис в черном колодце шахты.
Медленно выпуская веревку из-под ноги, я следил, как фонарь,
прицепленный к груди старика, опускался все ниже.
- Стой! - загудел внизу голос старого штейгера. - Нет, еще аршин
выпусти!..
Быстро перекрутив веревку через брусок, я увидел, как штейгер
уперся ногами в стенку шахты, раза два качнулся и исчез. Едва заметный
след мерцал где-то внизу, на противоположной стенке шахты. Потом
веревка ослабла, освобожденная от груза. Я спустил вниз мешок, а затем
начал спускаться сам, отталкиваясь ногами от стенок шахты, пока не
достиг уровня двора среднего горизонта. Далеко внизу, на нижнем
горизонте, плескалась вода, в которую сыпались кусочки породы.
Подражая штейгеру, я раскачался и прыгнул в освещенное фонарем начало
штрека. Штейгер стоял, прислонившись к песчанику, и тяжело дышал.
Только что проделанный спуск отнял у него все силы. Я не спеша
освободил и смотал веревку, медленно надел заплечный мешок, приготовил
компас и наконец закурил, чтобы дать время старику оправиться. Штрек
был большого сечения и, не в пример прочим, довольно высок. Мы
свободно пошли, не сгибаясь, в далекую дорогу в подземной глубине,
отрезав себе всякую возможность возвращения. Я безусловно доверял
старику. Сложнейший лабиринт разновременных выработок где-то мог вновь
приблизиться к поверхности. При знании всех подробностей расположения
древних и новых выработок мы могли спастись. И это знание было у
Поленова, последнего из оставшихся в живых мастеров горного дела
прошлой эпохи.
Путь был утомителен и долог. Миновав без особых затруднений
большие и правильные выработки Александровского рудника, мы долго
пробирались ползком в частично обрушенных и низких работах
двухсотлетней давности, пока наконец не выбрались в длинный штрек
английской концессии. Пройдя этот штрек, мы попали в систему больших
камер на месте незначительных гнезд сплошь вынутой руды, где должны
были разыскать квершлаг - ход, соединяющий эти выработки с выработками
соседнего Щербаковского рудника. Щербаковский рудник остоял от поселка
Горного по поверхности около четырех километров, мы же проделали путь
под землей много больший, и к этому времени старый штейгер совершенно
выбился из сил. Я постелил на сырой пол камеры свою кожаную куртку, и
Поленов в угрюмом молчании опустился на нее. Однако после того, как мы
поели и я дал старику шоколаду с добрым глотком коньяка, Поленов
заметно приободрился. Я решил не торопить старика, зажег еще одну
свечу и с удобством устроился на мешке, покуривая и поглядывая кругом.
Потолок камеры едва серел при тусклом свете, неровные, уступчатые
стены из плиток голубоватого рудного мергеля были испещрены черными
пятнами - обугленными отпечатками древних растений. Здесь было более
сыро, чем в выработках, просекавших песчаники, и неподвижная тишина
нарушалась мерным, четким падением водяных капель. Местами черные
полосы пропластков, обогащенных медным блеском и углистой "сажей"
ископаемых растений, резко прочерчивали породу оставленных столбов. В
других выступах стены были испещрены синими и зелеными полосками
окисленной части рудного слоя.
Влево от нас неровный, изборожденный трещинами потолок камеры
быстро понижался к изогнутой полукружием галерее. В галерее чернели
три отверстия: одно из них должно было служить нам дальнейшей дорогой.
Стараясь угадать какое, я подумал о среднем и оказался прав.
Я докурил вторую папиросу, когда Поленов сказал, что готов
отправиться дальше.
- Отдыхай, Корнилыч, - отвечал я, - торопиться некуда, наверху
все равно уже ночь.
- И то, пожалуй... - согласился штейгер. - Полпути сделали, а
дальше-то хитрей будет.
- А что это за путь, которым мы пойдем, и кто такой Шаврин,
открывший его?
- Ну, что за путь - сам увидишь, а про Шаврина могу рассказать -
дружок он мой был...
И старик начал свой рассказ под монотонный аккомпанемент капель.
- Дело-то это незадолго перед концом крепостного права было - в
пятьдесят девятом году. В ту пору я парнишкой восемнадцатилетним был,
однако же по сметке и по выучке горным десятником работал. Андрюшка
Шаврин - постарше меня на два года - тоже в горных десятниках ходил.
Работали мы оба на Бурановском отводе и в Чебеньках - знаешь, где роща
березовая сейчас, на спуске к Уранбашу, где Верхоторская горная
контора тогда стояла. Против нее, по ту сторону речки, - Воскресенская
горная контора. С Андрюшкой мы дружили, да и кто с ним не
ладил - отменный парень был! Ну, не больно красив, но силен да статен,
а уж умен да ласков - какой-то прямо особенный! Работу горную очень
любил. Еще мальчишкой с моим да со своим отцом все по старым работам
ходил: по поручению управляющего смотрели, чтобы потом, что хорошее
осталось, взять. Хорошо выучился, книг много разных читал и, не в
пример другим, любил вечерами после работы сидеть допоздна в степи и
думать о чем-то... Все было бы хорошо. Работал Андрей - не
нахвалишься, да только гордый был паренек. Ну а крепостному-то
гордость очень вредная, особо когда управляющий, как наш Афанасьев,
строжак был. Графы-то Пашковы, к которым мы были приписаны, в горные
дела мало вмешивались. Управляющий и орудовал как хотел. А Шаврин еще
с соседями из Воскресенской конторы сдружился. Ихний управляющий -
Фомой Рикардом звали - все его хвалил и к себе звал работать. Да как
уйдешь? Кабы государственный был, еще можно бы сделаться... Андрюшка
часто у них пропадал и много чего лишнего понахватался - не по чину
получилось. И это еще не беда. Нрав у Андрюшки был тихий, да как до
Насти дело дошло, тут все перевернулось. Девка тут была одна, плотника
Ферапонтова дочка. Ничего себе, красивая, косы длинные, грудь высокая,
как сосенка статная. И певунья на редкость - голос на все конторы
славился. Андрюшка и втемяшился в нее, она в Андрюшку, Словом, любовь
у них такая пошла - сами не свои ходят, как зачарованные. Как вечер,
бежит мой Андрюшка на Покровский рудник к своей Настеньке. Узнал про
это управляющий и сильно освирепел. Он эту девку давно заприметил и то
ли для себя, то ли для своего сына в любовницы прочил. Позвал он Настю
к себе. Жил он тогда в большом белом доме на ферме, у Верхоторской
конторы. Этот дом не сохранился - в революцию пожгли. Стоял он в
большом саду, у пруда. А Шаврину управляющий приказ послал: немедля
собраться и ехать с завтрашним же обозом, что с рудой на завод в
Уфимскую губернию пойдет: переводит он, значит, Андрюшку на Ивановский
рудник, что недавно Пашковы за Демой купили. Андрюшка узнал - и свету
невзвидел. Как же ему с Настей-то расстаться? Словом, побежал Андрюшка
к Насте и узнал, что Настю управляющий к себе потребовал. А уж
смеркаться начало... Андрей-то недаром умен - сообразил, что неспроста
и его отсылают. Пустился он во весь дух на ферму. С Покровского-то
хорошо бежать - вся дорога под гору. Уже стемнело, когда добежал.
Быстро, никто его не заметил, пробрался в сад и затаился в кустах под
окнами управляющего.
А управляющий как раз в это время Настю улещал. Да девка уперлась
- ни в какую, хоть в Сибирь ссылай, хоть убей. Афанасьев в конце
разъярился - не привык он к непокорству. Кликнул двух баб домовых -
здоровенные такие бабищи были, - одежду они с Насти сорвали при нем и
заперли голую в темный чулан, чтобы одумалась. Ну, Настя - девка
сильная и, пока они с ней управились, шуму много наделала, и Андрюшка
услыхал этот шум, влез на карниз и заглянул в окно. Увидел он, как
Настю бабы из комнаты утаскивают, и все в душе у парня перевернулось.
Потом уже рассказывал он мне, что не в себе стал, плохо помнит, что
было дальше. Высадил раму, в комнату прыгнул - кабинет это был
Афанасьева - да прямо к двери, в которую Настю утащили. Афанасьев
увидел его - и скорей за ружье, что висело на стенке. Только взять он
ружье не успел. Андрей схватил со стола какую-то тяжелую штуку да как
ахнет управителя по зубам! Зубами Афанасьев всегда гордился - они у
него были, как у цыгана, крупные, белые. Андрюшка их одним ударом
вышиб. Парень здоровый, да еще осатанел совсем - ну, ясно, управляющий
и покатился, обливаясь кровью. Тут бы его Андрюшка и прикончил, да
голос Насти услыхал. Управителя бросил и кинулся искать ее. Пока то да
се, по дому тревога поднялась. Афанасьев тоже крепкий был мужик,
быстро очухался и заорал: "На помощь!" Сбежались тут конторские
сторожа и его, Афанасьева, охранители-кучера: звери, а не люди.
Навалились скопом на Андрюшку, сбили с ног, скрутили. Афанасьев на
Андрея глядит, ко рту платок прижимает и слов
...Закладка в соц.сетях
