Жанр: История
Рассказы
...м на этого громадного червяка.
- Ну и пакостная штука! - воскликнул Гриша. - Бегу ловить, только
перчатки надену, а то противно! - И он выскочил из кабины, схватив с
сиденья свои кожаные перчатки. - Стой, стой! - крикнул он радисту,
прицелившемуся с верхнего бархана. - Живьем бери! Видишь, ползет
еле-еле!
- Ладно. А вот и его товарищ, - отозвался Миша и осторожно
положил ружье на гребень бархана.
В самом деле, по песчаному склону скатывалась вниз вторая такая
же колбаса, пожалуй побольше размером. В эту минуту сверху из кузова
раздался пронзительный вопль Дархина. Старик, очевидно, крепко спал, и
его только сейчас разбудили беготня и крики. Монгол громко кричал
что-то неразборчивое, что-то похожее на "оой-оой". Шофер уже взбежал
на бархан и вместе с радистом кинулся вниз. Юноши бежали быстро. Все,
что произошло дальше, было делом одной минуты. Я торопливо выскочил из
кабины, намереваясь принять участие в ловле необыкновенных существ. Но
едва я отошел от машины, как монгол кубарем скатился на песок из
кузова и вцепился в меня руками. Обычно спокойное лицо его исказил
дикий страх.
- Обратно ребят зови!.. Скорее! Там смерть! - сказал он,
задыхаясь, и опять завопил фальцетом: - Оой-оой!..
Крепкие пальцы Дархина едва не оторвали мне рукав.
Скорее удивленный, чем испуганный непонятным поведением старика,
я крикнул шоферу и Мише, чтобы они шли назад. Но те продолжали бежать
к неизвестным животным и либо не слыхали меня, либо не хотели слышать.
Я сделал было шаг к ним, но Дархин потянул меня назад. Вырываясь
из цепких рук проводника, я в то же время следил за животными. Мои
помощники уже подбежали к ним: радист впереди, Гриша чуть сзади.
Внезапно червяки свились каждый в кольцо. В тот же момент окраска их
из желто-серой, сразу потемнев, стала фиолетово-синей, а на концах
ярко-голубой. Без крика, совершенно неожиданно радист рухнул ничком на
песок и остался недвижим. Я услышал восклицание шофера, который в это
время подбежал к радисту, лежавшему в каких-нибудь четырех метрах от
червяков. Секунда - и Гриша так же странно изогнулся и упал на бок.
Его тело перевернулось, скатываясь к подошве бархана, и скрылось из
глаз. Я вырвался из рук проводника и бросился вперед. Но Дархин с
быстротой юноши ухватил меня, как клещами, за ноги, и мы вместе
покатились по мягкому песку. Я боролся с монголом, стараясь вырваться
от него. Вне себя выхватил я револьвер и направил его на монгола.
Щелкнул спущенный предохранитель, и только тогда проводник отпустил
меня. Встав на колени, старик протягивал ко мне руки. Хриплое дыхание
вместе с криком: "Смерть! Смерть!" - вырывалось из его груди. Я
взбежал на бархан, продолжая сжимать в руке револьвер. Таинственные
червяки куда-то исчезли. Неподвижные тела товарищей лежали на песке,
изборожденном следами омерзительных животных. Монгол бежал вслед за
мной и, как только увидел, что червяков нет, бросился, как и я, к
нашим спутникам. Страшное горе сжало мне сердце, когда я, склонившись
над неподвижными телами, не смог уловить в них ни малейших признаков
жизни. Радист лежал с запрокинутой головой. Глаза его были
полуоткрыты, лицо спокойно. У Гриши, наоборот, лицо было искажено
гримасой внезапной и ужасной боли. У обоих лица были синие, будто от
удушья.
Все наши усилия - растирание, искусственное дыхание, даже
сделанная Дархином попытка пустить кровь - были безуспешны. Смерть
товарищей была очевидной. Она оглушила нас. Все мы за долгое время,
проведенное вместе, сдружились и сроднились. Для меня смерть молодых
людей была тяжелой потерей. Кроме того, меня мучило сознание своей
вины в том, что я не остановил безрассудной погони за неведомыми
гадами. Растерянный, почти без мыслей, я молча стоял, оглядываясь по
сторонам, в тщетной надежде увидеть снова проклятых червяков и
выпустить в них обойму. Старый проводник, опустившись на песок, тихо
всхлипывал, и я только потом подумал, как должен быть благодарен
старику, спасшему меня от смерти...
Мы перенесли оба тела и положили в кузов машины, не в силах
бросить их в страшных фиолетовых песках. Может быть, где-то внутри нас
чуть теплилась надежда, что это еще не смерть и наши товарищи,
оглушенные неведомой силой, вдруг очнутся. Ни одним словом не
обменялись мы с проводником. Глаза монгола тревожно следили за мной до
тех пор, пока я не забрался на место Гриши и не запустил мотор.
Включая передачу, я бросил последний взгляд на это ничем не
отличавшееся от всей пустыни место, где потерял половину своего
отряда. Как легко и весело было мне час назад и каким одиноким
чувствовал я себя теперь!.. Машина тронулась. Унылое завывание
шестерен первой скорости казалось мне невыносимым. Дархин, сидя в
кабине, смотрел, как я обращаюсь с машиной, и, уверившись в моем
умении, немного приободрился.
В тот день мы доехали только до ночной стоянки и там похоронили
своих товарищей вблизи астропункта, под высокой насыпью из камней.
Разложение уже тронуло их тела и убило последнюю надежду на
"воскрешение".
Я и теперь не могу спокойно вспомнить молчаливую ночь в мрачных
горах. Едва дождавшись рассвета, я погнал машину по черному галечнику
как мог быстрее. Чем дальше мы удалялись от страшной Джунгарской Гоби,
тем спокойнее чувствовал я себя. Пересечение песков Долон-Хали-Гоби -
тяжелая работа для неопытного водителя - заняло все мое внимание,
несколько отогнав горестные мысли о гибели товарищей.
На отдыхе у огненных утесов я тепло поблагодарил монгола.
Дархин был тронут.
Он улыбнулся и сказал:
- Я кричал "смерть" - ты все равно бежал. Тогда я хватал тебя:
начальник погибай - все погибай. А ты чуть не стрелял меня!..
- Я бежал спасти Гришу и Мишу, - сказал я, - о себе не думал.
Все объяснение этого происшествия, какое я мог получить у
проводника да и у всех прочих знатоков Монголии, заключалось в том,
что, по очень древним поверьям монголов, в самых безлюдных и
безжизненных пустынях обитает животное, называемое "Олгой-Хорхой". Это
название в торопливых выкриках Дархина и показалось мне повторением
"оой-оой". Олгой-Хорхой не попадал в руки ни одному из исследователей
отчасти потому, что он живет в безводных песках, отчасти из-за того
страха, который питают к нему монголы. Этот страх, как я сам убедился,
вполне обоснован: животное убивает на расстоянии и мгновенно. Что это
за таинственная сила, которой обладает Олгой-Хорхой, я не берусь
судить. Может быть, это огромной мощности электрический разряд или яд,
разбрызгиваемый животным, - я не знаю...
Наука еще скажет свое слово об этом страшном животном, после того
как более удачливым, чем я, исследователям посчастливится его
встретить.
1942 - 1943
От автора
Это таинственное животное описано мною в рассказе, но на самом
деле еще неизвестно науке - рассказ ведь фантастический.
Во время своих путешествий по Монгольской пустыне Гоби я встречал
много людей, рассказывавших мне о страшном червяке, обитающем в самых
недоступных, безводных и песчаных, уголках гобийской пустыни. Это
легенда, но она настолько распространена среди гобийцев, что в самых
различных районах загадочный червяк описывается везде одинаково и с
большими подробностями; следует думать, что в основе легенды есть
правда. По-видимому, в самом деле в пустыне Гоби живет еще неизвестное
науке странное существо, возможно - пережиток древнего, вымершего
населения Земли.
Таков ли Олгой-Хорхой на самом деле, каким он описан в моем
рассказе, разумеется, нельзя ручаться.
Только будущие исследователи, которым удастся наконец увидеть это
животное, смогут дать вам ответ на этот вопрос.
Точно также нельзя ответить на вопрос, каким образом убивает
Олгой-Хорхой на расстоянии. Все араты - гобийские кочевники-скотоводы
- уверены в ужасных свойствах этого червяка, но поскольку его не видел
и тем более не исследовал ни один ученый, ничего нельзя сказать о
природе убийственной силы, которой обладает Олгой-Хорхой.
Я помню одного старика гобийца, опытного вожака караванов, много
раз ходившего поперек всей Великой Гоби из Китая в Россию в те
времена, когда верблюжьи караваны были основным транспортом для чая.
Каждый рейс такого каравана туда-обратно занимал около двух лет. При
такой медленности передвижения, сейчас кажущейся для нас почти
смешной, можно было во всех подробностях изучить гобийскую пустыню на
всем ее протяжении.
И действительно, товарищ Цевен был знатоком всего, что так или
иначе касалось Гоби, начиная от колодцев, трав и животных и кончая
всеми путеводными звездами просторного неба Монголии.
Цевен много рассказывал нам об Олгой-Хорхое и о недоступном
урочище Халдзан Дзахе в Южной Гоби, где обитает этот червяк.
Рассказывал, что его можно видеть лишь в самые жаркие месяцы лета. В
остальное время червяки спят в норах, которые они проделывают в песке.
Живой и впечатлительный, как все монголы, Цевен изобразил
наглядными жестами, как Олгой-Хорхой ползает и как убивает
приближающихся к нему, подпрыгивая и сворачиваясь в кольцо.
Мы все - нас было несколько человек, - научные работники моей
экспедиции, невольно рассмеялись, глядя на забавные движения старика.
Цевен внезапно рассердился и, посмотрев на нас с явным неодобрением,
пробормотал нашему молодому переводчику-монголу:
- Скажи им, что они глупцы, разве можно смеяться - это страшная
вещь!
Вот, собрав все эти сведения о таинственном червяке, я и написал
рассказ "Олгой-Хорхой", где все события вымышлены, но червяк описан
именно так, как мне про него рассказывали вполне заслуживающие доверия
жители гобийских районов Монгольской Народной Республики. Это все, что
я могу рассказать об Олгой-Хорхое.
И кто знает - может быть, именно тем, кто в будущем станет
исследователями, путешественниками и учеными, выпадет на долю найти и
добыть для науки это неизвестное животное.
Иван ЕФРЕМОВ
ПОСЛЕДНИЙ МАРСЕЛЬ
Корабль умирал. Море, несколько часов тому назад покорно несшее
его на себе, теперь врывалось в него с глухим плеском. Горячее сердце
судна остыло и смолкло, в машинном отделении воцарилась гробовая
тишина.
Лишенный хода корабль тяжело качался с борта на борт, уваливался
под ветер, рывком бросался к ветру и опять продолжал свое
неравномерное вращение.
Нос корабля поднялся, высоко выставив над волнами красные скулы и
ржавое закругление форштевня. На палубе, заваленной обломками, битым
стеклом, обрывками тросов, не видно было людей. День, вначале
солнечный и веселый, кончился туманом, липнувшим к волнам и, казалось,
душившим даже ветер. Туман густел и обтекал корабль, охватывая его не
спеша, как заранее обреченную жертву.
Семь часов назад "Котлас" был вполне исправным транспортом,
совершавшим свой шестой рейс из Америки в СССР. Вместе с десятком
более крупных пароходов под конвоем военных судов "Котлас"
благополучно проделал большую часть пути, несмотря на два налета
немецких бомбардировщиков.
Если бы корабль мог говорить, он рассказал бы, как в солнечной
синеве погожего осеннего дня появились фашистские бомбардировщики и
завязался бой. "Котлас", один из "малышей" каравана, шел в числе
концевых кораблей. Грязно-серый "юнкерс", круживший вначале над
головными крупными кораблями, неожиданно отвернул и, задрав хвост,
ринулся на "Котлас". Зенитка бесстрашно встретила ревущее чудовище, но
"Котласу" не повезло. Одна бомба, сокрушив гакаборт, разорвалась под
кормовым подзором, подбросив судно так, что исковерканный руль на
секунду повис в воздухе; другая через полуют проникла в заднее
отделение кормового трюма. "Котлас", потеряв руль и винты, под угрозой
затопления топок стравил пар.
Громкое шипение, как тяжелый вздох, разнеслось вокруг, оповещая
караван об аварии одного корабля. Начальник конвоя не счел себя вправе
из-за этого задерживать весь караван. "Котлас" был взят на буксир
кораблем охранения, раненых перевезли на другое судно, и дым от
многочисленных труб закрыл горизонт впереди: караван, развивая ход,
двинулся своим путем.
В течение пяти часов оба оставшихся корабля шли спокойно, надеясь
вскоре увидеть эсминец, который начальник конвоя обещал выслать
навстречу, едва караван минует опасную зону. Но задул свирепый
норд-вест, ветер развел волну, буксир оборвался. Вся команда
"Котласа", не исключая кочегаров и машинистов (кроме тех, которые во
тьме трюмов боролись с проникновением воды через разбитый рецесс и
туннель гребного вала), была на палубе, выбирая тяжелый перлинь
буксира. Отчаянными усилиями обрыв буксира удалось ликвидировать. Но
перлинь лопнул вторично, и почти у самой кормы буксирующего корабля. В
довершение всего появился вражеский разведчик.
Не успели моряки "Котласа" полностью выбрать буксир, как
вызванные разведчиком бомбардировщики атаковали из-за облаков оба
судна. Сторожевик получил две пробоины и, приняв сотни две тонн воды,
осел носом. Бомбардировщики старались уничтожить корабль охранения,
справедливо полагая, что без него беспомощный "Котлас" все равно не
уйдет. Израсходовав тяжелые бомбы, фашисты бросили на палубу "Котласа"
лишь несколько осколочных, а затем секли оба корабля пулеметными
очередями. При этом погибли капитан "Котласа", боцман и несколько
моряков; некоторые были ранены.
Самолеты исчезли, но поврежденный ими сторожевик больше не мог
буксировать: он сам оказался в опасном положении. Оставалось
одно - уходить, пока сторожевик еще не потерял возможности двигаться
своим ходом. Командир сторожевого корабля предложил затопить "Котлас",
но старпом парохода, заменивший убитого капитана, отказался. Вместе с
ним решили остаться все не получившие ранения моряки с "Котласа". Они
хотели продолжать борьбу за живучесть гибнущего корабля, надеясь на
скорый приход эсминца конвоя.
Сторожевик ушел, взяв на борт раненых с "Котласа". Море было
пустынным, и таким же пустым, покинутым казался "Котлас", медленно
дрейфовавший на зюйд-зюйд-ост. Рация на нем больше не работала,
паровые донки не могли откачивать воду, свет отсутствовал. В сущности,
это был лишь холодный труп корабля, еле державшийся на воде. Но с ним
оставались шесть моряков.
Один из них, высокий, худощавый, осматривал рубку. Это был
старпом "Котласа" Ильин. Углы его рта опустились, на щеках
обозначились длинные вертикальные морщины, отчего лицо стало
напряженным и жестким. Туман - прежде друг, скрывавший корабль от
врага, - сейчас был грозной опасностью. Найти "Котлас" в обширной зоне
тумана для шедшего на помощь корабля конвоя было непосильной задачей.
Дать радио Ильин не мог: для гудков не было пара. Оставалось бить в
колокол, рискуя приманить подводную лодку или рейдер врага.
Старпом задумался. Скоро ночь, норд-вест, по-видимому,
установился надолго. Холодный ветер, пролетая над теплыми струями
Гольфстрима, подхватывает насыщенный водой воздух и гонит его сюда,
сгущая в туман. Дрейф несомненный, и этот дрейф несет "Котлас" к
вражеским берегам. До них далеко, но и осенняя ночь длинна, и если
вовремя не придет помощь... Ильин сжал зубами мундштук давно погасшей
трубки, представив себе растаявший поутру туман и "Котлас" в виду
вражеского берега.
Волна плеснула, слабо звякнула дверца шпигата. Этот звук напомнил
старпому картину недавних похорон погибших в бою товарищей и капитана
"Котласа". Ильин любил капитана, и мало кто на судне знал о задушевной
дружбе, связывавшей обоих. У старпома снова защемило сердце, как в тот
момент, когда он наклонился над смертельно раненным капитаном. В
последний раз заглянул он в глаза друга, которые вдруг потеряли
обычную серьезность и смотрели на старпома по-детски открыто и ясно.
Побелевшие губы разжались. Ильин уловил слабый шепот: "...вам... Вы
сохраните для..." Старпом так и не узнал, говорил ли капитан о корабле
или о своей заветной тетради.
Капитан уже несколько лет писал записки по истории русского
флота.
"История русского флота, - не раз говорил капитан Ильину, - для
меня делится на три части. Одна - это военный флот, имеющий большую
официальную историю. Вторая - торговый флот, такой истории не имеющий.
Длинная цепочка тянулась от царствующего дома (тут капитан пускал
крепкое морское слово) до хозяев. Кому здесь было историю писать?
Однако русский торговый флот рос и развивался, давал замечательных
моряков, и тут он никому, кроме как русскому народу, не обязан. О нем
вы прочтете в разных произведениях, учебных и литературных. Но уже
совсем никакой истории не имеют те русские моряки, которые не нашли
себе места в царской России и вынуждены были уйти на чужие корабли. Об
этих подчас замечательных моряках ничего не известно, истории своей
они никакой не имеют. Пробел этот я пытаюсь заполнить. Ведь я - из
старинного моряцкого рода и многое знаю такое..."
Все это Ильин вспомнил сейчас, стоя на исковерканной палубе
"Котласа".
Два керосиновых фонаря, качаясь и коптя, бессильны разогнать
душный мрак. Вода выше пояса. С каждым размахом судна тяжелая масса
воды грозно и глухо ударяет в переборки. Эта черная, кажущаяся
неимоверно глубокой вода - самый неумолимый, опасный враг.
- Ух, холодище! - послышался ясный молодой голос откуда-то из
темноты.
- Ничего, Витя, сейчас погреемся! - отозвался другой, хрипловатый
голос. - А ну, Титаренко, давай ее сюда.
- Не подпереть, выдавливает...
- А богатырь наш где?
- Курганов, на подмогу!
- Не могу, мы тут с механиком...
- Стой! Вот попало... Давай жми, дер-ржи-и-и! Эх проклятая!..
- Выдавило опять? - спросил сверху Ильин. - Сейчас я спущусь...
Заводи под стрингер... Стой!.. Так, бей!
Удары молота, всплески воды, резкие окрики наполняли темное и
тесное помещение.
- Фу! - отдуваясь, сплюнул кто-то. - Нахлебался...
- Вкусна трюмная водичка? - подшутил над ним другой голос.
- Как будто все, Матвей Николаевич? - негромко спросил Ильин.
- Все пока, - ответил второй механик, Головин, беспрерывно
отплевываясь.
- С тоннелем справились, - продолжал старпом. - А в машинном?
- Там ничего не сделаешь! - И невидимый в своем углу механик
махнул рукой, появившейся в свете фонаря. - Гребной вал согнут,
сальники протекают, ахтерпик разбит, рецесс разбит, коридор поврежден
- давить все равно будет...
- Да, тут подкрепить нечем, - согласился старпом.
Насквозь промокшие моряки вылезли на палубу, где их сразу до
дрожи в теле прохватило холодным ветром. Солнце село, но было еще
достаточно светло, чтобы видеть, насколько плотен туман, - даже шпиль
на приподнятом носу "Котласа" расплывался. Пятеро мокрых, дрожащих
людей посмотрели на Ильина, и на лицах их был написан один и тот же
вопрос. Молодое, красивое лицо третьего помощника казалось
растерянным, механик зло закусил губу, а гигант-кочегар угрюмо
хмурился. Ильин предложил всем поскорее переодеться и подкрепиться, а
затем поочередно дежурить у судового колокола, уцелевшего на
покривившейся стойке. Это было единственное средство дать знать о себе
- звонить в колокол. Делать это надо осторожно, все время
прислушиваясь, и чуть что - прекратить и звать всех наверх. "А там -
как судьба!" - заключил Ильин и, сопровождаемый своим немногочисленным
экипажем, направился в каюту.
- Прибавляется? - отрывисто спросил механик.
- Еще фут.
- Порядочно, даже чересчур! - Механик вопросительно посмотрел на
старпома.
- Запускайте, - распорядился Ильин. - Бензина мало, но другого
выхода нет.
Механик поманил рукой кочегара, и оба исчезли в темноте. Скоро к
размеренным ударам колокола прибавилось пыхтение мотора. Механик
кончил регулировку, любовно погладил по гладкому зеленому цилиндру
бензиновой помпы:
- Выручай, милая!
Слегка сконфузившись, он посмотрел на стоявшего с фонарем
кочегара. Но кочегар прислушивался к звуку мощной струи воды, лившейся
за борт, и одобрительно кивнул:
- Маленькая, да удаленькая! Эх, хватило бы бензина!.. - Кочегар
замолчал и совсем другим тоном закончил: - Пойдемте, Матвей
Николаевич.
Темная, беспросветная ночь, нависшая над кораблем, тянулась
медленно. Моряки собрались в каюте старпома, поближе к выходу.
Сменялись дежурные у колокола - входили закоченевшие, отогреваясь
приготовленной на столе стопкой. Много раз старпом и механик
спускались в трюмы измерить уровень воды. И по мере того как шло
время, приближаясь к рассвету, все меньше оставалось надежды на
спасение корабля. Приток воды усиливался. Глухой стон переборок и
скрип упоров говорили о возрастающем давлении воды. Если еще в помпе
кончится бензин... Моряки старались не раздумывать, скрашивали тяжелое
ожидание шутками и рассказами, но под конец все замолчали. В тишину
едва освещенной каюты зловеще и настойчиво доносились редкие удары
колокола, словно твердившие: "Нет, нет..." Минута тишины, нарушаемой
слабым тарахтением помпы, и снова: "Нет, нет..."
Кочегар вдруг смущенно улыбнулся:
- Спой-ка нам, Витя...
Остальные поддержали его.
Третий помощник, Виктор Метелицын, не заставил себя упрашивать.
Юное лицо его порозовело и стало мечтательным, едва только пальцы
коснулись гитары, которую он принес из своей каюты. Высоким, сильным
голосом он запел знакомую песню. Метелицын пел, склонившись слегка
набок и подняв красивое лицо к тускло светящему фонарю. Мрак каюты,
квадрат белой скатерти на столе и снаружи, в открытую дверь,
настойчивые удары колокола, которые уже не казались зловещими, а как
бы аккомпанировали песне... Надолго запомнил этот предрассветный час
каждый из четырех моряков, слушавших молодого помощника.
Ты, родина, долго страдала,
Сынов своих верных любя,
Ты долго меня ожидала...
Голос певца оборвался. Последняя высокая нота еще звучала в
гитарной струне, когда, словно подчиняясь певцу, внезапно замолчал и
колокол. Ильин быстро выбежал к дежурившему матросу Чегодаеву.
- Мотор, Антон Петрович! - прошептал матрос.
Едва различимый рокот почудился Ильину. Моряки долго стояли в
безмолвии ночи. Потом снова запустили остановленную было помпу.
Близился рассвет, но туман не пропускал лучей солнца, и контуры
судна всплывали из сумерек рассвета очень медленно. Ильин вместе с
молодым помощником упорно старался определить скорость дрейфа корабля,
пока после долгих расчетов не убедился, что судно за ночь сильно
отнесло к зюйд-осту и приблизило к вражеским берегам. Исчезла
последняя надежда на помощь: слишком много воды принял "Котлас", чтобы
долго держаться на поверхности, и слишком далеко отнесло его.
Под испытующим взглядом товарищей старпом сохранял спокойствие.
Он не хотел сообщать печальные вести, прежде чем люди не подкрепятся,
и с бодрым видом председательствовал за столом, чудом державшим
тарелки на своей наклонной плоскости. Дневной свет после полной тревог
ночи, казалось, обещал скорое появление помощи. Моряки повеселели.
Вдруг Головин изменился в лице и, с грохотом двинув стулом,
бросился на палубу. Все замолчали, быстро поняв, в чем дело:
остановилась помпа. Это значило, что бочка бензина, присоединенная
шлангом к баку мотора, опустела и, следовательно, до гибели "Котласа"
остались считанные часы.
- Пойдемте, друзья, на палубу, на простор, посоветуемся! - Эти
непривычные в устах строгого старпома слова подчеркивали наступление
критического момента.
Из-за крена на палубе было трудно стоять. Пятеро моряков уперлись
спинами в переднюю стенку рубки, защищавшую их от ветра, и
выжидательно смотрели на Ильина. Тот, сгорбившись и расставив ноги,
чтобы противостоять качке, обдумывал те простые и грозные слова,
которые сейчас должен был сказать товарищам. Волны заливали корму и
набегали на палубу со стороны накрененного борта. Изредка корабль
вздрагивал, будто по его большому телу пробегала судорога, и тогда
глухо звякал маленький колокол.
- Друзья, надежды сохранить корабль больше нет, - начал тихо, не
поднимая головы, старпом. - Через час "Котлас" пойдет ко дну. Мы
отнесены ветром и течением к берегам Норвегии, захваченной немцами.
Шлюпки разбиты. Есть спасательные плоты, но продержаться на них долго
мы не сможем, а подобрать... подобрать нас могут только враги. Значит,
плен. Если выживем, прибьемся к берегу - тоже плен... или...
Старпом открыто взглянул на побледневших товарищей.
Механик зябко вздрогнул. Ему представился клочок грязной земли,
обнесенной колючей проволокой, а за ней - толпа измученных, исхудалых
людей с погасшими глазами... "Нет, никогда!" Словно отвечая ему,
Метелицын закричал:
- Только не плен! - и сжал рукой тяжелый автоматический пистолет.
Шестеро моряков стояли лицом к лицу с невыносимой для
мужественных людей судьбой - погибнуть без борьбы.
- Не нужно, - отстранил револьвер помощника кочегар Курганов. - Я
думаю так, - кочегар ударил своим огромным кулаком по стенке рубки, -
в плен нам нельзя, а так умирать тоже неладно. Надо прибиваться к
берегу. Выс
...Закладка в соц.сетях
