Жанр: История
Кавалерист-девица
...мать вас лапками, лизать, прыгать. Ах, добрейшее и
несчастнейшее из животных! ты одно только любишь так, как нам
всем велено любить, и одно только ты терпишь более всех от
вопиющей несправедливости людей: имеет ли кто подозрение, что в
пищу его положен яд, дают эту пищу собаке съесть, чтоб в том
увериться!.. Состарелась собака при доме своего хозяина, служа
ему, как назначила ей природа, он меняет ее на молодую. А что
сделает тот, кто ее выменяет? убьет, разумеется, для кожи! Худо
ловит борзая: повесить ее! За что ж все это, за что? Бедственная
участь собаки вошла даже в пословицу, хотя из всех животных она
одна только любит человека. Лошадь, благородное животное,
расшибет лоб своему всаднику весьма равнодушно; кошка выцарапает
глаза; бык поднимет при случае на рога, как бы их ни кормили, как
бы ни ласкали. Один только беспримерный друг человека собака за
черствый кусок хлеба остается ему и верна, и привержена по
смерть. Случалось иногда, по безумию, мне самой непонятному,
наказывать моего кроткого, незлобивого Амура. Бедняжечка! как он
вился около ног моих, ложился, ползал и наконец садился на задние
лапки, смотря на меня своими прекрасными черными глазами с таким
выражением покорности и печали, что я почти со слезами укоряла
себя в несправедливости; я брала его на колени, гладила,
целовала, и он в ту ж минуту начинал опять играть. Никогда ни на
одну минуту не разлучалась я с моим Амуром. Где б я ни была, он
всегда или лежал подле меня на полу, или сидел на окне, на стуле,
на диване, но непременно подле меня и непременно на чем-нибудь
мне принадлежащем, например на платке, перчатках или же на
шинели. Без этого он не был покоен.
Однажды на рассветен выпустила его из горницы и дожидалась,
пока он опять попросится в комнату; но прошло четверть часа, его
нет. Я этим очень обеспокоилась и пошла искать его по двору: нет
нигде! звала - нет! Смертельно испугавшись, послала человека
искать его по улицам; целый час прошел в мучительном ожидании и
тщетных поисках. Наконец собачка моя пришла и села за воротами.
Услышав лай ее, я выглянула в окно и не могла не рассмеяться,
увидев, что она, как большая, подняла мордочку кверху и завыла.
Но я дорого заплатила за этот смех! Сердце мое и теперь
обливается кровью при воспоминании этого воя! это было
предчувствие... Я взяла беглеца моего в горницу и, видя, что он
весь мокр от росы, положила его на подушку и закрыла своим
архалухом; он тотчас заснул; Но увы! не спала его злая участь.
Через час я оделась и хотела, по обыкновению, идти гулять. Что-то
говорило мне, чтоб я шла одна... Но когда ж мы слушаем тайных
предостережений! они так тихи, так кротки... Я сняла архалух с
спящей собачки: "Пойдем гулять, Амур!" Амур вскочил и запрыгал.
Мы пошли; он бежал передо мною.
Через час я уже несла его на руках, бледная, трепеща всеми
членами. Он еще дышал; но как!! Дух проходил в две широкие раны,
сделанные зубами чудовищной собаки. Амур умер на руках моих... С
того времени мне часто случалось и танцевать всю ночь, и смеяться
много, но истинного веселия никогда уже не было в душе моей: оно
легло в могилу моего Амура... Многие найдут это странным; может
быть, и хуже, нежели странным... как бы то ни было, но смерть
моего маленького друга выжимает невольные слезы из глаз моих
среди самых веселых собраний. Я не могу забыть его!..
Сегодня я уезжаю. Батюшка, прощаясь со мною, сказал: "Не
пора ли оставить меч? я стар; мне нужен покой и замена в
хозяйстве; подумай об этом". Я испугалась такого предложения!..
Мне казалось, что вовсе не надобно никогда оставлять меча; а
особливо в мои лета, - что я буду делать дома! Так рано осудить
себя на монотонные занятия хозяйства! Но отец хочет этого!.. Его
старость!.. Ах! нечего делать. Надобно сказать всему прости!.. и
светлому мечу, и доброму коню... друзьям!.. веселой жизни!..
ученью, парадам, конному строю!.. скачке, рубке... всему, всему
конец!.. Все затихнет, как не бывало, и одни только незабвенные
воспоминания будут сопровождать меня на дикие берега Камы; в те
места, где цвело детство мое; где я обдумывала необыкновенный
план свой!!
Минувшее счастие!.. слава!.. опасности!.. шум!.. блеск!..
жизнь, кипящая деятельностию!.. прощайте!
НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ ИЗ ДЕТСКИХ ЛЕТ
"Вот и еще рассвет семнадцатого сентября!.. и все еще он
алеет за Камою!.. все еще я дома!.. Все еще в белом платье
девическом!.." Так думала я на заре того дня, в который
исполнилось мне четырнадцать лет.
Когда я оделась, чтоб идти в церковь, матушка позвала меня.
В этот день я не ожидала брани, однако ж голос ее произвел на
меня обыкновенное свое действие: я испугалась.
Веселый вид матери успокоил меня: она ласково дала мне
поцеловать свою руку и поздравила со днем именин, но заметя, что
я беспрестанно смотрю на свой розовый кушак: "Долго ль твердить
тебе, что ты не имеешь права на самолюбие?.. Красивая розовая
лента не имеет ничего общего с тобою!.. Она красива сама по себе
и тебе ничего не придает!.." Я покраснела. "Пора тебе идти в
церковь. Ступай, да, пожалуйста, смотри на образа, а не на свою
ленту".
День прошел в играх с моими подругами; и как этого года у
нас была дивная осень, ничем не хуже весны, то нам позволено было
идти гулять на Старцову гору.
Казалось, я хотела наверстать принуждение целого года,
потому что бегала во весь дух; скакала, как дикая коза;
разбегалась с горы и перескакивала кусты вереса, по нескольку,
один за другим. Подруги мои не могли и подумать поравняться со
мною в этом удальстве. Чтоб позабавиться их страхом, я прибегала
на самый край стремнины, становилась на нем одною ногою, держа
другую на воздухе. Вопль ужаса раздавался за мною, и нянька,
которая водила с нами маленькую сестру мою, почти со слезами
просила меня оставить такие страшные шутки. "Перестаньте, матушка
барышня!.. вспомните, что ведь уж вам четырнадцать лет!.. кстати
ли будет вам упасть с горы; .а если еще, чего боже сохрани,
изломаете ручку или ножку, что тогда делать?" Но я была глуха к
доводам доброй Марьи: вечное заключение в горнице и проклятая
кружевная подушка делали для меня день моей свободы чем-то
волшебным, то и резвость моя по этой причине доходила до степени
совершенного сумасбродства.
Наконец, устав прыгать и бегать, уселись все мы на траву
есть пироги и лакомства, которых матушка дала нам в изобилии. По
окончании нашего полдника, нам должно было возвратиться домой.
Чтоб окончить этот день какою-нибудь шалостью знаменитою, спешила
я пройти мысленно все свои резвости в Малороссии и вспомнила,
что, живши там, случалось мне иногда находить змею, на которую я
в ту ж секунду наступала ногою, наклонялась, брала ее осторожно
рукою за шею, близ самой головы, и держала, но не так крепко,
чтоб она задохлась, и не так слабо, чтоб могла выскользнуть. С
этим завидным приобретением я возвращалась в комнаты бабушки и
когда ее не было дома, то бегала за Гапкою, Хиврею, Вивдею,
Мартом и еще несколькими, таких же странных имен, девками,
которые все хотя были гораздо старше меня, но с неистовым воплем
старались укрыться куда попало от протянутой вперед руки моей, в
которой рисовалась черная змея!.. В настоящем смысле рисовалась,
потому что она то яростно шипела, выставляя что-то изо рта, то
очень картинно обвивала хвостом мою руку, обнаженную до локтя, то
опять развивала и махала им в воздухе.
Избегав весь дом по всем углам, заставя всех кричать
столько, сколько у кого было голоса, я уходила в сад и в ту
минуту, как хвост змеи, оставляя мою руку, колебался в воздухе,
бросала ее вдруг на землю и вмиг убегала.
Теперь, вспомня эту приятную забаву, я от души жалела, что
холодный климат наш вовсе неблагоприятен для змей и что у нас их
почти нигде и никогда не видно. Приходилось эмблему вечности
заменить лягушкою, которой одна из подруг моих смертельно
боялась; но как гадина эта казалась мне слишком уже гадка, чтоб
взять ее в руки, а, сверх того, и не было се наготове, а полдник
наш приходил к окончанию, искать ее было некогда, то я и решилась
подняться на хитрости.
Как только мы кончили нашу полевую трапезу и нянька,
приказав людям убирать все, сказала нам: "Теперь пора домой,
барышня! маменька приказала, чтоб к пяти часам вы были дома", я
отбежала шагов двадцать от места нашего пированья и, ухватя
черный засохший листок, показала его издали Аннете, говоря:
"Посмотри, Аннета, вот лягушка!" Анкета помертвела, закричала и,
как стрела, полетела на большую дорогу, прямо к заставе города;
все кинулось за нею и все кричало...
Испугавшись этого слишком уже полного успеха своей глупости
и страшась, чтоб с Аннетою не было чего дурного, бежала я за
ними, крича, что это листок, не лягушка, и в уверение показывала
его; но подруги мои ничего не слыхали: они видели только, что я
догоняю их и держу в руке что-то черное. Они добежали до будки
часового, ворвались л нее и заперлись.
Изумленный инвалид протирал глаза свои, полагая, что ему это
помстилось, как они говорят; но, увидя и меня, летящую вслед за
ними, осклабился милостиво и, указывая на свое обиталище, сказал:
"Все тут спрятались!"
С трудом уверила я Аннету и подруг, что в руках у меня был
листок, а теперь нет уже и его. Они не отпирали. пока ветеран не
побожился, сказав: "Право слово, сударыни, в руках ее
высокоблагородия ничего нет!" Тогда затворницы вышли; подошла и
нянька с маленькою сестрою. Все в тишине и безмолвии отправились
по домам. Аннета просила меня дать ей слово никогда не пугать ее
более призраком лягушки. "Я могу умереть от этого, - говорила
она, - тогда чем ты разделаешься с своею совестию?.." Я никак не
могла понять этой необычайной степени страха, потому что сама
ничего не боялась; однако ж видела, что подруга моя говорит
правду: когда она увидела издали мой листок и по восклицанию
предполагала, что я достала лягушку, чтоб пугать ее, то лицо у
нее покрылось все черными пятнами. Расставаясь, мы помирились: я
просила ее не сердиться, она простила; но, когда она опять
повторила свою просьбу не шалить так безжалостно в другой раз,
мне стало очень грустно. "Да разве ты думаешь, Аннушка, что это
так возможно... В другой раз!.. А как бы ты думала, когда
настанет этот другой раз?.. Не ближе будущих именин; а тогда кто
знает, что будет? Ты старше меня более года, тебя отдадут
замуж!.. Когда нам придется опять играть вместе?.. Матушка не
пустит меня до будущего лета никуда больше!.." Сумасбродная
резвость моя утихла, и слезы навертывались на глазах. Аннета
обещала приходить ко мне всякий раз, как только мать ее пойдет к
моей матери.
Мне никак не приходило в голову, что все мои дикие скачки на
Старцовой горе, прыганье через кусты и мастерское балансированье
на краю пропасти на одной ноге были видны матушке как нельзя
явственнее: окно спальни ее было прямо против этого места; она
взяла зрительную трубку, навела ее на место наших игр, и я в
своем белом платье с розовым поясом подвизалась пред нею со всею
возможною энергиею самой сумасбродной резвости.
"Ах, барышня, барышня, что вы наделали!.. - говорила мне моя
Василиса, приглаживая мои волосы, как-то глупо переколотые
булавками вместе с лентою. - Матушка хотела послать за вами
Степана, чтобы вы сейчас шли домой, да уж Дарья Ивановна
упросила; она сказала, что в этот день не надобно с вас
взыскивать так строго". - "Да ведь мы недолго были там; сказано:
прийти домой после вечерни; ну, вот мы и пришли в то самое время,
когда люди вышли из церкви". - "Барыня не за это рассердилась:
она видела из спальни, как вы скакали через кусты и становились
по-журавлиному над пропастью; матушка все смотрела на вас в
долгую трубку, что с обоих концов ее окошечки круглые, и
беспрестанно вскрикивала: "Негодная повеса! она сломит себе
голову! она слетит в пропасть! Чего смотрит там эта дура
Марья?.." После подозвала она Дарью Ивановну и отдала ей длинную
трубку. "Ну вот, посмотрите сами, Дарья Ивановна! Говорят, я
строга; но с этою негодною девчонкою и сам ангел милосердия
сделается строг!" Дарья Ивановна смотрела долго и то вздрагивала,
то хохотала... а матушка сердилась!.. Ох, как сердилась!" - "Ну,
а Дарья Ивановна что говорила?" - "Да уж, видно, нельзя было
закрыть-то вас; и она говорила, что в четырнадцать лет барышне
можно 6 так и не прыгать... Какая, право! на что бы ей это
говорить, когда видит, что барыня и так сердита?.. Ну теперь,
барышня, я все оправила на вас, идите к матушке; она приказала,
как возвратитесь с прогулки, чтобы сейчас пришли к ней". Я
спросила Василису, где батюшка, и, услышав, что у него гости,
пошла к матери с сердцем, полным страха и каких-то грустных
ожиданий.
"Ты бесновалась на горе!" - были первые слова, какими
встретила меня матушка; я молчала и внутренне признавалась, что
мать моя употребила настоящее слово... "Слушай же теперь!.. Я
прощаю тебе этот раз, потому что за другой я сама тебе порукою,
что тебе нс удастся более так сумасбродствовать; но от этого дня
я требую, чтобы ты посвятила себя на усовершенствование в женских
работах. Ты, к стыду своему, не умеешь ничего делать! Другие
матери хвалятся работою дочерей своих, а я стыжусь, бегу скорее
закрыть гадкое твое кружево, когда кто спрашивает меня: "Это,
конечно, рукоделие вашей дочери?"... Прекрасное рукоделье!..
Двадцать сорок не могли бы так напутать, как твои искусные
руки!.. К тебе скоро уж можно будет применить пословицу: велика
Федора!.. Кто поверит, что тебе сегодня только еще исполнилось
четырнадцать лет?.. Ты имеешь рост и вид осьмнадцатилетней
девки!.." При этих словах матери моей я взглянула в зеркало,
против которого случайно стояла; мать заметила это и отвела меня
в сторону. "Кажется, нечем любоваться! Помни же мои приказания:
книг не смей брать в руки, кроме праздничных дней, - и то, чтобы
книги выбраны были мною; в будни занимайся работою и старайся
непременно уметь все, что тебе прилично и необходимо; чтоб ты все
сама делала для себя, шила и вязала..." Долго еще матушка делала
мне наставления и отдавала приказания все в этом тоне; наконец,
когда наступила уже ночь, она позволила мне идти в свою горницу.
Мое сердце было полно грусти. Слезы чуть-чуть держались в
глазах!.. Я побежала к Алкиду, обняла его шею, положила голову на
гриву, и ручьи слез брызгами скатывались с нее к его копытам.
Добрая лошадь круто поворачивала голову свою, чтоб приблизить
морду к моему лицу; она нюхала меня с каким-то беспокойством,
била копытом в землю, опять приставляла морду свою к моей голове
и трогала верхнею губою мои волосы и щеки; ржала тихонько и
наконец стала лизать мне все лицо!.. Видимое беспокойство моего
коня, моего будущего товарища, утишило печаль мою, я перестала
плакать и стала ласкать и гладить Алкида, целовать его морду и
говорить с ним, как то я делала с первого дня, как только батюшка
купил его.
На другой день гнев матушки прошел, и она не повторяла уже
мне приказания доводить до совершенства мою работу, потому,
верно, что видела бесполезность этого требования.
Хотя я чрезвычайно боялась моей матери, но непомерная
резвость одолевала меня и увлекала вопреки страха наказания; мне
кажется, я вымышляла разные глупости невольно, par
fatalite(фатально, по воле рока (франц.)). Мне принесли из леса
молодого филина, но уже большого; я посадила его в сад и кормила
дня три или четыре; но в один вечер вдруг пришла мне мысль
принесть его в горницу к матушке!.. Я взяла чудовищную птицу на
руки, отворила тихонько дверь в спальную матери, и, увидя в
зеркало, что она сидит на лежанке, я протянула обе руки вперед и,
выставив из-за печи одну только голову птицы, едва было этою
фарсою не перепугала насмерть свою мать, которая, увидя чью-то
безобразную голову с круглыми желтыми глазами, крючковатым носом
и видя, что эта голова одна только, без туловища, так высоко от
земли и так быстро смотрит на нее, сочла, что это сам сатана
выглядывает из-за печи!.. Глупая шутка прошла мне даром.
Между тем, как я от часу более укреплялась в силах, росла,
выравнивалась и постоянно готовилась к преобразованию, так давно
замышляемому мною, мать моя постепенно угасала; ее чудная красота
от всего, что имела в себе чарующего, сохранила одну только
необычайную белизну лица и томность прекрасных глаз. Теперь она
была ничем более, как тенью той красавицы Дуровой, которою
некогда все восхищались!.. Скрытная грусть иссушила источник ее
жизни, и бедная моя мать, погружаясь в самое себя, перестала
заботиться о моих шалостях; неуменье делать какую б то ни было
женскую работу, а наконец, и мой рыцарский дух перестали ее
тревожить. Она смотрела на все сквозь пальцы или, лучше сказать,
не смотрела ни на что.
В начале весны матушка решилась ехать в Малороссию к родным;
меня оставила дома, отчего я была в восторге. С собою взяла она
меньшую сестру и, сказав мне и батюшке холодное прости! выехала
на неопределенное время. Не знаю, как назвать то чувство, которое
овладело мною, когда я увидела коляску, укатившуюся со двора.
Когда я вошла в комнаты и могла уже смело ходить везде, громко
говорить, стучать, прыгать, вертеться перед зеркалом, бегать в
саду, выходить за ворота; могла бросить гадкую кружевную подушку
на подволоку со всеми ее коклюшками и тою путаницею, за которую
меня так часто били по рукам, - кажется, что чувство это было -
безумная радость, что нет уже существа, имевшего власть стеснить
мою свободу и лишить удовольствия. Не знаю, виновна ли я была,
что чувствовала эту радость, но знаю, что чувствовала ее со всею
энергиею невольника, вырвавшегося на свободу. Батюшка дал мне
полную волю делать, что хочу. Я вставала всегда на рассвете,
потому что чрезвычайно любила видеть постепенное пробуждение
природы, и восход солнца встречала всегда уже в поле на своем
Алкиде, которого батюшка отдал уже мне совсем. Теперь я берегла
своего доброго коня и не делала так, как два года тому назад,
ездивши по тропинкам над пропастями, рискуя сломить шею себе и
ему, не скакала, как сумасшедшая, по песчаной косе; напротив,
теперь я имела терпение ездить иногда верст по пяти - шагом: это
была величайшая жертва и самое сильное доказательство
привязанности моей к Алкиду, потому что природная живость и
нетерпение были так во мне сильны, что я никогда не ходила тихо
ни в каком случае, но всегда бегала, прыгала, скакала и в целый
день не оставалась и четверти часа на месте, исключая обеда. Я
никуда не ездила в гости, именно потому, что в гостях надобно
сидеть; но все дни проводила то в поле, то в лесу, а вечером
играла с девками в жмурки. Батюшка обыкновенно проводил вечера у
кого-нибудь из знакомых, а я оставалась полновластною. госпожою
комнат и своих поступков, которые все были ознаменованы самыми
резкими повесничествами.
В один день вздумалось мне с своим причетом, столь же умным,
как и я, одеть одну из моей свиты птицею; для этого превращения
надобно было сделать некоторые довольно странные приготовления, и
которых здесь никак нельзя так подробно описать, чтоб дать об них
ясное понятие, да в этом, я думаю, нет и надобности; довольно,
что работа наша увенчалась успехом, и мы все с торжеством
смотрели на нашу огромную птицу, гордо расхаживающую по горницам.
Это было вечером; я никак не ожидала, чтобы случилась какая
помеха нашей забаве; но вдруг стук экипажей раздался на дворе, и
отец с гостьми вошел в комнату; птица наша ходила в зале, которая
отделялась от передней комнаты еще двумя, и так я имела время
убежать с своими нимфами; но бедная пернатая была беззащитна,
потому что из рук ее было сделано употребление совсем не то, для
которого назначила их природа, и все тело имело позитуру, удобную
только для важной и горделивой выступки, но не для беганья; итак,
следствием всего этого было то, что батюшка и гости с изумлением
остановились в дверях, не понимая, какого рода животное бьется и
кувыркается на полу залы. Кончилось тем, что бедную птицу очень
небережно вытащили за ноги вон из залы. Сколько ни любил меня
отец мой, однако ж на этот раз осердился и сказал, что он желал
бы, чтоб время для меня остановилось, потому что голова моя
слишком тупо зреет. Люди наши говорили мне, что я похорошела без
матушки. Немудрено, мне теперь всякий день весело; я не слышу
голоса, от которого всегда бледнела, хотя б и ни в чем не была
виновата; страх не теснит сердца моего и голова не кружится от
беспрестанного сиденья в горнице; свобода, свежий воздух,
радостное ощущение в душе, не оставляющее меня в продолжение
целого дня, возвратили мне и ясность взора, и цвет юности,
которые начали было тускнеть от душного воздуха неволи.
Сегодня батюшка говорил мне, что, видно, я и не думаю о
назначении моем в свете... "Я не тесню твоей свободы, друг мой, и
мне очень приятен твой удовольственный вид; но я желал бы, чтоб
ты не употребляла во зло той воли, которую я даю тебе, и очень
был бы доволен, если бы ты не все дни проводила в поле и на
коне... Посмотри, на что ты похожа стала?.. Так загореть и
обветрить даже и мальчику было бы нехорошо, а ведь ты девочка!..
Мне иногда бывает и смешно, и стыдно, когда я смотрю на тебя, как
ты в своем белом платье стоишь в толпе сверстниц, точно жук в
молоке". Эти слова я выслушивала в почтительном молчании,
нисколько ими не тревожась и никак не обижаясь тем, что была
похожа на жука в молоке. Я совсем не понимала, на что мне
белизна?.. "Батюшке, - думала я, - все равно, бела я или черна, я
тем не менее любимая дочь его. Алкид тоже любит меня и не
понимает разницы между белым и черным, а у меня в целом мире
только два предмета сильной привязанности: мой добрый отец и
Алкид!.. Не вижу надобности томить себя скукою, скрываясь от
солнца и ветра для того только, чтоб сохранить белизну, ни на что
мне не пригодную. Батюшке стыдно, что я очень загорела, что я
чернее всех своих подруг, даже самых смуглых!.. Не может быть!
Верно, он сказал это без мыслей, думал о чем-нибудь другом". Так
успокоивала я маленькое угрызение совести, какое чувствовала с
полчаса после каждого замечания отцовского, что шалости мои
приличны более прошедшему времени, нежели настоящему, и что я уже
скоро из девочки сделаюсь девицею.
Марья тоже говорила иногда, одевая меня: "Умывайтесь
чем-нибудь, барышня, хоть хреном или кислым молоком. Знаете ли,
что вы, как две капли воды, похожи на плащеватую цыганку". - "А
кто такая плащеватая цыганка?" - "Нелегкая их знает! Плащеватые
цыгане, говорят, самые черные из всех других цыган". Нянька
начинала мне рассказывать о различных поколениях цыган, чем они
отличаются одни от других, и забывала, что я похожа на одну из
самого черного их поколения.
Надобно думать, что четырнадцатилетний возраст служит
границею и вместе переходом из детства в юношество и так же, как
всякий перелом, имеет свой кризис; что многочисленные шалости мои
были как будто прощальною данью летам детства, проведенным
большею частию в слезах и угнетении.
В саду у нас было много больших развесистых берез. Батюшка
очень любил густую тень их и приказал сделать под ними несколько
дерновых соф. На беду этих деревьев, я увидела как-то, разъезжая
по лесу на своем Алкиде, что мальчики, подрубливая деревья, и
именно березу, топором, прикладывали к этой ране губы свои и
сосали что-то. Я подъехала к ним. "Что вы это делаете?" - "Пьем
сок березовый". - "Разве у березы есть сок?" - "Есть, и какой
сладкий!.. Не хотите ль отведать?.. Вон там, под деревом, стоит
бурачок; чай, в нем много уже: с утра поставили". Мальчик побежал
к дереву, взял небольшой бурак и подал мне: в нем было больше
половины чистого, светлого и сладкого сока березы; я выпила. "Как
же это делать, чтоб достать этот сок из березы?" - "А вот так,
как мы делаем: надобно ударить острием топора вкось по дереву,
сделается глубокий разруб, и из него польется сок; тогда в разруб
надобно положить маленький желобок и подставить кадочку или хоть
чашку большую; сок идет до самого вечера, по закате солнца
перестает; тогда взять посудину и унести домой". Возвратясь с
прогулки, я тотчас поступила по данному наставлению: взяла у
батюшки в кабинете маленький топорик, которым он подчищал сам
деревья в саду, и как он был очень востер, то мне не стоило
никакого труда сделать несколько очень глубоких разрубов на наших
прекрасных ветвистых березах. Я вложила в их тяжкие раны
небольшие трубочки из их же коры, подставила под них банки из-под
варенья и в полном удовольствии от того, что к вечеру буду иметь
много березового сока, пошла наконец в свою комнату. Батюшка в
этот день был занят с утра отправлением почты и давно уже посылал
за мною; но как я была с трех часов утра за десять верст от
своего дома, то, разумеется, призывы отцовские были мне не
слышны; возвратясь же, я тотчас занялась работою около несчастных
берез, и, видно, злой судьбе их угодно было, чтоб отец мой ушел
на то время из кабинета, когда я приходила взять топорик, и таким
стечением обстоятельств бедные березы подверглись моему тиранству
беззащитно. Наконец батюшка узнал, что я возвратилась, и приказал
позвать меня. Я пришла. "Разве ты забыла, - спросил меня отец
голосом, в котором я не слышала обыкновенной его доброты, - разве
ты забыла, что сегодня почтовый день?.." - "Извините, батюшка,
совсем забыла". Ответ этот сейчас возвратил мне ласку отцовскую.
"Много еще зефиров в голове твоей!.. Ну, садись за работу. У меня
сегодня такая пропасть писем, что не знаю, как будет уломать
экспедитора, чтоб принял, потому что никак не успею кончить к
двенадцати часам". - "Так что же батюшка? Велите опять
Андреяновичу стать перед ним на колени. Этот маневр был вам один
раз удачен" - "Там увидим. Вот тебе десять писем; делай же
хорошенько конверты, чтоб не были кривы; печати чтоб были круглы
и не слишком велики; надписывай четко". Всякий почтовый день это
была моя работа; я была на этот день батюшкиным секретарем и
только тогда походила на что-нибудь путное, когда сидела за
особенным столом в батюшкиной комнате и внимательно делала
конверты, печатала, надписывала.
Вечер
...Закладка в соц.сетях
