Жанр: История
Кавалерист-девица
...пятьдесят лошадей и сорок
человек улан для присмотра за ними. Селение, в котором квартирую,
в пятнадцати верстах от Лаишина, окружено лесами и озерами. Целые
дни провожу я, разъезжая верхом или прогуливаясь пешком в темных
лесах и купаясь в чистых и светлых, как хрусталь, озерах.
Я занимаю обширный сарай, это моя зала; пол ее усыпан
песком, стены украшены цветочными гирляндами, букетами и венками;
в средине всего этого поставлено пышное ложе, во всем смысле
этого слова, пышное: на четырех низеньких отрубках положены три
широкие доски; на них настлано четверти в три вышиною мелкое
душистое сено почти из одних цветов и закрыто некоторым родом
бархатного ковра с яркими блестящими цветами; большая сафьянная
подушка черного цвета с пунцовыми украшениями довершает
великолепие моей постели, служащей мне также диваном и креслами:
я на ней сплю, лежу, сижу, читаю, пишу, мечтаю, обедаю, ужинаю и
засыпаю. Теперь июль; в течение длинного летнего дня я ни на одну
минуту не соскучиваюсь, встаю на заре в три часа, то есть
просыпаюсь, и тогда же улан приносит мне кофе, которого и выпиваю
стакан с черным хлебом и сливками. Позавтракав таким образом, иду
осматривать свою паству, размещенную по конюшням; при мне ведут
их на водопой; по веселым и бодрым прыжкам их вижу я, что уланы
мои следуют примеру своего начальника: овса не крадут, не
продают, но отдают весь этим прекрасным и послушным животным;
вижу, как формы их, прежде искаженные худобою, принимают свою
красивость, полнеют, шерсть прилегает, лоснится, глаза горят,
уши, едва было не повисшие, начинают быстро двигаться и
уставляться вперед; погладив и поласкав красивейших из них,
приказываю оседлать ту, которая веселее прыгает, и еду гулять,
куда завлечет меня любопытство или пленительный вид. В двенадцать
часов возвращаюсь в свою сплетенную из хвороста залу: там готова
уже мне миска очень вкусных малороссийских щей или борщу и
небольшой кусок черного хлеба. Окончив обед, после которого я
всегда немножко голодна, иду опять гулять или по полям, или над
рекою; возвращаюсь домой часа на два, чтоб написать несколько
строк, полежать, помечтать, настроить воздушных замков, опять
разломать их, просмотреть наскоро свои Записки, не поправляя в
них ничего; да и куда мне поправлять и для чего; их будет читать
своя семья, а для моих все хорошо. Перед вечером иду опять
гулять, купаться и наконец возвращаюсь присутствовать при
вечернем водопое. После всего этого день мой заключается сценою,
которая непременно каждый вечер возобновляется: теперь рабочая
пора, итак при наступлении ночи все молодицы и девицы с протяжным
пением (отвратительнее которого я ничего не слыхала) возвращаются
с полей и густою толпою идут к деревне; у входа ее ожидают их мои
уланы, тоже толпою стоящие; соединясь, обе толпы смешиваются;
пение умолкает; слышен говор, хохот, визг и брань (последняя
всегда от мужей); с таким гамом все они вбегают в деревню и
наконец идут по домам. Иду и я лечь на пышное, мягкое, душистое
ложе свое и в ту же минуту засыпаю; но завтра тот же порядок, те
же сцены. Спокойствие, радость, веселые мечты, здоровье, свежий
румянец - все это неразлучно со мною при теперешнем роде моей
жизни, и я ни на одну минуту не чувствовала еще скуки. Природа,
поселив в душе моей любовь к свободе и к своим красотам, дала мне
неисчерпаемый источник радостей; как только открываю глаза
поутру, тотчас чувство удовольствия и счастия пробуждается во
всем моем существовании; мне совсем невозможно представить себе
что-нибудь печальное, все в воображении моем блестит и горит
яркими лучами. О государь! обожаемый отец наш! нет дня, в который
бы я мысленно не обнимала колен твоих! Тебе обязана я счастием,
которому нет равного на земле: счастием быть совершенно
свободною! Твоему снисхождению, твоей ангельской доброте, но
всего более твоему уму и великому духу, имевшему силу постигнуть
возможность высоких доблестей в слабом поле! Чистая душа твоя не
предполагала во мне ничего недостойного меня! не страшилась
употребления во зло звания, мне данного! Истинно, государь проник
душу мою. Помыслы мои совершенно беспорочны: ничто никогда не
занимает их, кроме прекрасной природы и обязанностей службы.
Изредка увлекаюсь я мечтами о возвращении в дом, о высокой
степени, о блистательной награде, о небесном счастии - покоить
старость доброго отца, доставя ему довольство и изобилие во всем!
Вот одно время, в которое я плачу... Отец мой! мой
снисходительный и великодушный отец! подарит ли мне милосердный
бог эту неизреченную радость быть утешением и подпорою твоей
старости...
Замечаю я, что носится какой-то глухой, невнятный слух о
моем существовании в армии. Все говорят об этом, но никто, никто
ничего не знает; все считают возможным, но никто не верит; мне не
один раз уже рассказывали собственную мою историю со всеми
возможными искажениями: один описывал меня красавицею, другой
уродом, третий старухою, четвертый давал мне гигантский рост и
зверскую наружность и так далее... Судя по этим описаниям, я
могла б быть уверенною, что никогда ничьи подозрения не
остановятся на мне, если б одно обстоятельство не угрожало
обратить наконец на меня замечания моих товарищей: мне должно
носить усы, а их нет и, разумеется, не будет. Назимовы, Солнцев и
Лизогуб часто уже смеются мне, говоря: "А что, брат, когда мы
дождемся твоих усов? уж не лапландец ли ты?" Разумеется, это
шутка; они не полагают мне более восемнадцати лет; но иногда
приметная вежливость в их обращении и скромность в словах дают
мне заметить, что если они не совсем верят, что я никогда не буду
иметь усов, по крайней мере, сильно подозревают, что это может
быть. Впрочем, сослуживцы мои очень дружески расположены ко мне и
весьма хорошо мыслят; я ничего не потеряю в их мнении: они были
свидетелями и товарищами ратной жизни моей.
Мне приказано сдать всех лошадей и людей старшему в команде
моей унтер-офицеру, а самой отправиться к эскадрону нашего полка
в команде штабс-ротмистра Рженсницкого. У нас их два. Старший
какой-то чудак, настоящий Шлейхер, все знает, все видел, везде
был, все сделает, но службу не любит и мало ею занимается; его
стихия при штабе. Но брат его - неустрашимый, опытный, правдивый
офицер; всею душою предан и лагерному шуму, и острой сабле, и
доброму коню. Я очень обрадовалась, что буду у него в эскадроне:
терпеть не могу ничтожных эскадронных начальников; с ними в
военное время беда, а в мирное - и смех и горе.
Приехав к Рженсницкому, я застала эскадрон на лошадях,
готовый к выступлению в поход; этого я совсем не ожидала и очень
была расстроена таким быстрым переходом от совершенного
спокойствия к величайшей деятельности и хлопотам. - "Здравствуй,
любезный Александров! - сказал Рженсницкий, - я давно тебя
ожидаю; есть ли у тебя лошадь?" - "Ни лошади, ни седла, ротмистр!
что я буду делать?" - "Тебе надобно остаться здесь на сутки и
поискать купить седло; лошадь возьми из казенных; только на
дневке постарайся догнать эскадрон". После этого он пошел с
эскадроном, а я отправилась к нашему поручику Страхову: нашла там
многих офицеров своего полка, и один из них продал мне дрянной
французский арчак за сто пятьдесят рублей. Хотя я и видела, что
эта цена была безбожная, но что ж мне было делать? Если б он
хотел взять пятьсот рублей за свое седло, и то должна б была
заплатить.
На другой день, вместе с зарею, я встала и тотчас поехала по
следам своего эскадрона. Около пяти часов пополудни приехала я в
то селение, где ему назначена была дневка: первый предмет,
представившийся мне, был вахмистр в одной рубахе, привязанный у
крыльца; сперва я этого не рассмотрела и хотела было отдать ему
свою лошадь; но, увидя наконец, что он привязан, привязала также
и свою лошадь. "За что тебя привязали?" - спросила я бедного
узника. "Ведь вы видите, что за руки", - отвечал он грубо.
В Брест-Литовском, прежде выступления за границу, должно
было нам выдержать инспекторский смотр. Целые два часа проливной
дождь обливал нас с головы до ног. Наконец, промокшие до костей,
перешли мы за рубеж России; солнце вышло из облаков и ярко
заблистало; лучи его и теплый летний ветер скоро высушили наши
мундиры.
Отряд наш составлен из нескольких эскадронов разных уланских
полков; командиром у нас полковник Степанов. К нам присоединилось
еще несколько эскадронов конно-егерских, которыми начальствует
Сейдлер, тоже полковник и, кажется, старше нашего.
Пруссия. Мы идем к крепости Модлину и будем находиться под
начальством Клейнмихеля. Вчера целый день шел дождь и дул
холодный ветер. Нам должно переправляться через реку, хотя не
широкую, но как паром не поднимает более десяти лошадей, то
переправа наша будет очень продолжительна. Все наши уланы не
похожи стали на людей: так лица их посинели и почернели от
холода! Хуже зимнего мороза этот холодный ветер при беспрерывном
мелком дожде. Мне вздумалось идти погреться в домик на горе, над
самою рекою; вскарабкавшись по крутой скользкой тропинке и вошед
в залу, в которой огонь, разведенный на камине, разливал
благотворную теплоту, я была встречена грозным: "Зачем вы
пришли?" Это спрашивал полковник Степанов, который расположился
ожидать здесь, пока отряд его весь переправится. Я отвечала, что
как эскадрон Литовский еще не начинал переправляться и что его
очередь будет не скоро, то я пришел немного согреться. "Вам
надобно быть при своем месте, - сказал сухо полковник, - ступайте
сейчас". Я пошла и мысленно от всей души бранила полковника,
выгнавшего меня из теплой сухой залы на холод, мокроту и темную
ночь! Подойдя к берегу, я увидела, что эскадрон готовится к
переправе. Я была дежурным и должна была находиться неотлучно как
при переправе эскадрона, так и на походе; поставя на паром,
сколько могло уместиться людей с лошадьми, я ушла в маленькую
каютку на палубе, где в небольшой чугунной печке горел торф и
немка варила кофе для желающих. Мягкая постель ее стояла подле
самой печки; я знала, что переправа нашего эскадрона продолжится
часа полтора, и для того велела смотреть за нею дежурному
унтер-офицеру, которого исправность мне была известна, и, когда
все кончится, уведомить меня. Распорядившись так благоразумно,
уселась я на немкину постель и велела подать себе кофе, которого
выпив две чашки согрелась. В каюте было не только очень тепло, но
даже слишком жарко; я, однако ж, не имела никакой охоты выйти на
палубу; дождь и ветер продолжались; в ожидании, пока весь
эскадрон переправится и мне скажут об этом, я погрузилась в
мягкие высокие подушки и уже не помню и не знаю, как заснула
глубочайшим сном. Когда я проснулась, то не слышно уже было
никакого шуму ни от ветра, ни от дождя, ни от людей. Все было
тихо; паром не шевелился, и в каюте не было никого. Удивясь
этому, я проворно встала и, отворя дверь, увидела, что паром
стоит у берега, что вся окрестность пуста, нигде не видно ни
одного человека и что наступает день. "Что ж это значит? - думала
я; - неужели обо мне забыли?" Взошед на гору, я увидела улана с
моею лошадью. "Где же эскадрон?" - "Давно ушел". - "Что ж не
разбудили меня?" - "Не знаю". - "Кто повел эскадрон?" - "Сам
ротмистр..." Я села на лошадь. "Какой эскадрон переправился
последний?" - "Оренбургский уланский". - "Давно?" - "Более двух
часов". - "Что ж ты не сказал мне, когда наш эскадрон пошел?" -
"Никто не знал, где вы". - "А дежурный унтер-офицер?"- - "Он
велел мне только взять вашу лошадь и ждать здесь на берегу". -
"Далеко наши квартиры?" - "Верст пятнадцать..." Я поехала легкою
рысью, будучи очень недовольна собою, своим уланом, дежурным
унтер-офицером, ветром, дождем и полковником, выгнавшим меня так
безжалостно. Утро сделалось прекрасное: ветер и дождь перестали,
солнце взошло, и наконец я увидела близ густого леса квартиры
нашего эскадрона. Приехав к своим товарищам, я нашла их
покойными, довольными (то есть сытыми); они хорошо позавтракали и
готовились к походу. Итак, мне оставалось голодной, не сходя с
лошади, примкнуть к эскадрону и идти до новых квартир.
Модлин. Мы пришли к Модлину 10-го августа. Завтра эскадрон
наш идет на пикет. Рженсницкий разместил всех нас на расстоянии
двух верст; я в середине и главный командир этого пикета;
Ильинский и Рузи по флангам, должны присылать ко мне всякое утро
с извещением о всем, что у них случается, а я посылаю уже к
ротмистру. Теперь я живу в маленькой пещере или землянке; к ночи
половина людей моих в готовности при оседланных лошадях, а другая
покоится.
Вчера Рженсницкий прислал мне бутылку превосходных сливок в
награду за маленькую сшибку с неприятелем и за четырех пленных.
Видно, в Модлине большой запас ядер и пороху; стоит только
показаться кому-нибудь из наших в поле, тотчас стреляют по них из
пушек, а иногда делают эту честь и для одного человека, что
кажется мне чрезвычайно смешно: возможно ли в одного человека
потрафить ядром?..
Мы оставили Модлин и идем присоединиться к своим полкам. Наш
стоит под Гамбургом.
Богемия. - Октябрь. Как живописен вид гор Богемских! Я
всегда взъезжаю на самую высокую из них и смотрю, как эскадроны
наши тянутся по узкой дороге пестрою извилистою полосою...
Опять настала холодная, сырая погода; мы окружены густым
туманом и в этом непроницаемом облаке совершаем путь свой через
хребет Богемских гор. Сколько прекраснейших видов закрыто этой
волнующеюся серою пеленою! К довершению неприятности у меня
жестоко болят зубы.
НОЧЬ В БОГЕМИИ
"Ваше благородие завтра дежурным по эскадрону". - "Рано ли
поход?" Вахмистр, объявлявший мне мое дежурство, отвечал, что в
приказе отдано: в четыре часа утра быть на сборном месте.
"Хорошо, ступай..." Сегодня до смерти устала! Только что пришли
на квартиры, я отдала моего Урагана Киндзерскому и пустилась по
первой тропинке, какая попалась на глаза, идти, куда она поведет,
и целый день проходила, то взбираясь на горы, то спускаясь в
долины, то бегая от одного прекрасного места к другому; мне везде
хотелось быть, где только я видела хорошее местоположение, а их
было множество. Не прежде как по закате солнца кончилась моя
прогулка. Спеша возвратиться в эскадрон, я не могла, однако ж, не
остановиться еще на четверть часа, чтоб полюбоваться, как
вечерний туман, подобно беловатому дыму, начинал наполнять узкие
ущелья гор. Наконец я дома, то есть в эскадроне (извините,
любезный батюшка! я всякий раз забываю, что вы не любите, когда я
употребляю слово дом, говоря об эскадроне), и первою встречею был
наряд на дежурство. Я позвала своего денщика: "Зануда, разбуди
меня завтра на рассвете". - "Не турбуйтесь, ваше благородие;
разбудит вас генерал-марш!" - "Ах, да, я и забыл, ну так не
надобно".
Что может быть досаднее, как генерал-марш на рассвете!..
Заря еще не совсем занялась, а уже трубачи стали фронтом перед
моими окнами и заиграли эту штуку, которая имеет волшебную силу
не только прогнать сон, но и заставить в ту же секунду вставать и
одеваться ленивейших из нашего вооруженного сословия. Хотя я
считаюсь одним из деятельнейших офицеров, однако ж никогда еще
мне так не хотелось остаться в постели на полчаса, как теперь. Но
вот Рузи распахнул дверь настежь и влетел в полном униформе.
"Как, ты еще лежишь! а дежурство? вставай, вставай! какой ты
чудак! разве не слыхал генерал-марша?" - "Как будто можно не
слыхать, когда над самым ухом играют в десять труб!" - "Уж и в
десять; какое великолепие! всего два трубача ездят по деревне.
Однако ж вставай, ведь ротмистр шутить не любит". - "Вот еще
вздумал стращать". - "Вставай, я иду выводить эскадрон..." Рузи
ушел, а я в пять минут оделась. Мне что-то показалось, что к
полному униформу надобен султан, и я приказала Зануде подать его;
но когда он принес, то я совсем не могла понять, что такое
проклятый усач держит в руках; это была какая-то длинная,
желто-бурая кисть. "Что это такое, Зануда?" - "Султан вашего
благородия!" - "Это султан... где ж он был у тебя?" - "В
чемодане!" - "И, верно, без футляра?" - "Без футляра!" - "Подай,
негодный человек!.." Я с досадою вырвала из рук остолбеневшего
Зануды султан свой и, вложив его в каску, пошла к товарищам.
Зануда ворчал вслед про себя: "На урода все не в угоду; перед кем
он хотел пялиться с своим султаном!.." Взглянув на мои
нахмуренные брови и на султан ни на что не похожий, офицеры хором
захохотали: "Ах, как ты мил сегодня, Александров! Как тебе к лицу
этот султан! Сегодня ты и он сотворены друг для друга!.. И к чему
так украсился, позволь спросить?" - "Я дежурным". - "Так что ж?"
- "Надобно быть в полной форме". - "И с султаном?" - "Да!" - "Как
ты смешон... полно, брат, брось эту дрянь, а то он сломит тебе
голову при теперешнем ветре". Я не послушалась.
Мы выступили. На походе Рузи сдал мне дежурство, и как он в
четвертом взводе, то мы и ехали вместе за эскадроном. "Знаешь ли,
Александров, где мы ночуем сегодня?" - "Знаю, в поместье барона
N***". - "Ну, да! но ведь ты не воображаешь, какие удовольствия
нас ожидают!" - "Какие же?" - "Мы квартируем в самом замке; барон
богат, как Крез, гостеприимен; переход сегодняшний невелик,
успеем прийти задолго до вечера; у барона, верно, есть дочери и
фортепиано. О, я предчувствую что-то восхитительное!" - "Ты
помешался, Рузи; кто тебя уверил, что барон расположен будет
забавлять нас?" - "Немцы говорят, что он очень добр и любит жить
весело". - "Ну, а дочери? Если их нет?" - "Найдутся..." Ветер от
часу более усиливался. "Переедем, Рузи, на другую сторону; ты,
кажется, правду сказал, что султан сломит мне голову; этот
досадный ветер порывает его из стороны в сторону..." Мы
переехали. В этот день назначено было рушиться всем надеждам
Рузи. Ясное небо покрылось сперва легкими облаками, после тучами
и наконец обложилось все черною непроницаемою пеленою; дождь с
шумом и ветром спустился на нас рекою и нещадно поливал
беззащитных улан. Пока мы успели надеть свои плащи, все уже было
мокро на нас; проводники нас водили бог знает где, и короткий
переход растянулся так, что мы пришли на квартиры в глубокую
полночь.
Мокрые, дрожащие, обрызганные красною глиной, остановились
мы наконец перед пышным замком барона N***. Ах, с какою радостию
спрыгнула я с лошади; мне не верилось, что я уже на земле. Целый
день на коне! целый день под дождем! Члены мои совсем
одеревенели! Такой переход надолго останется в памяти.
"Что ж ты встал с лошади, Александров? - спросил ротмистр. -
Разве ты забыл, что ты дежурный? садись опять и разведи людей по
квартирам". - "Я могу это сделать и пешком, ротмистр", - отвечала
я и, взяв в повод своего Урагана, пошла было перед эскадроном.
Ротмистр усовестился: "Воротись, Александров! людей разместит
унтер-офицер..."
Мы пошли вверх по чистой, светлой и, как стекло, гладкой
лестнице; вошли в комнаты великолепные, роскошно меблированные и
расположились отдыхать на креслах и диванах. Злой рок постиг все,
к чему только мы прикоснулись как бы то ни было: ходили ль,
стояли, сидели, везде оставляли следы красной глины, которою были
обрызганы с головы до ног, или правильнее - с ног до головы.
Приветливый хозяин просил нас садиться за стол; ротмистр и
товарищи мои в ту ж минуту уселись, шумно заговорили, забрячали
рюмками, стаканами, тарелками, шпорами, саблями; и, полагая себя
обезопасенными от дождя и ветра на всю остальную часть ночи,
предались беззаботно удовольствию роскошного стола и веселого
разговора.
Пользуясь их ревностным старанием около ужина, я ушла в
спальню, или просто в комнату, для нас назначенную; двери из нее
в столовую были растворены; несколько кроватей стояли рядом у
стен. Как это не жаль барону дать такое прекрасное белье для
постелей! Одна пощада, какую могла я сделать бароновой роскоши,
состояла в том, что скинула сапоги, облипнувшие глиною, в
остальном же во всем легла на пуховик и пуховиком закрылась. Как
все это было хорошо, чисто, бело, мягко, нежно, богато! все
атлас, батист, кружева, и середи всего этого мокрый улан,
забрызганный красною глиной!.. Положение мое казалось мне так
забавным, что я смеялась, пока не заснула.
Я проснулась от громкого и жаркого спора нашего ротмистра с
майором Начвалодовым Оренбургского уланского полка: "В вашей
канцелярии не умели написать", - говорил ротмистр. "Извините, -
вежливо отвечал Ничвалодов, - у вас не умели прочитать". Спорили,
кричали, наконец начали снова читать приказ, и оказалось, что
Ничвалодов прав: мы не на своих квартирах. Вот ужасная весть!! Я
вмиг выскочила из своего теплого приюта; ротмистр искал уже меня
глазами: "Где дежурный офицер! Александров! ступайте, велите
играть тревогу, да как можно громче! - Но, видя, что я не
трогаюсь с места, спросил с удивлением: - Что ж вы сидите?"
Ничвалодов отвечал за меня, что я в одних чулках. "Вот прекрасный
дежурный! ну, сударь, идите хоть в чулках!" К счастию, денщик
вошел с моими сапогами; я проворно надела их и бегом убежала,
чтоб не слыхать насмешливых восклицаний ротмистра: "Отличный
дежурный! вам бы совсем раздеться!.." Ветер дул с воем и
порывами; дождь лил, и ночь была темна, как нельзя уже быть
темнее. На дворе стояли наши трубачи. "Ступайте по деревне и
играйте тревогу сильнее", - сказала я им. Они поехали. Не было
другого средства собрать людей наших, размещенных в деревне,
растянутой версты на три по ущельям гор. Часа через полтора
эскадрон собрался; мы сели на лошадей; проводники с факелами
поместились впереди, назади и по бокам эскадрона; мы пошли, дрожа
и проклиная поход, бурю, ротмистра и дальность квартир: нам
должно было пройти еще две мили.
Отъехав с полверсты, ротмистр вдруг остановил эскадрон; мозг
неугомонного начальника нашего озарила нелепая мысль оставить
меня одну дожидаться людей, которые, полагал он, не слыхали
тревоги или не могли поспеть на сборное место. "Соберите их всех,
Александров, и приведите за нами вслед на квартиры!" Прекрасное
распоряжение! но делать нечего, возражать нельзя. Я осталась;
эскадрон пошел, и, когда хлопанье по грязи конских копыт совсем
затихло, дикий вой ветра овладел всею окрестностью. Вслушиваясь в
ужасный концерт, я мечтала, что окружена злыми духами,
завывающими в ущельях гор. Право, ротмистр помешался в уме!
Почему он не оставил мне одного из проводников с факелом? Что я
теперь буду делать? Как найду дорогу обратно в деревню? Ее не
видно, огня нигде ни одной искры не светится. Неужели мне стоять
тут, как на часах, и стоять до самого рассвета? Бесполезные
вопросы мои самой себе были прерваны нетерпеливым прыжком моего
коня; я хотела было успокоить его, лаская рукою; но это средство,
прежде всегда действительное, теперь не помогло; он прыгал,
подымался на дыбы, крутил головой, храпел, бил копытом в землю и
ходил траверсом то в ту, то в другую сторону; не было возможности
усмирить беснующегося Урагана. Шум окрестных лесов и вой ветра
оглушали меня; но, несмотря на это, мне слышался другой шум и
другой вой. Желая и страшась увериться в своей ужасной догадке, я
невольно и с замиранием сердца прислушиваюсь; к неизъяснимому
испугу моему, узнаю, что не обманулась; что это падает ручей в
глубокую пропасть и что по ту сторону оврага воет что-то, но
только не ветер. Воображение мое рисовало уже мне стаю голодных
волков, терзающих моего Урагана, и я так занялась этим отчаянным
предположением, что забыла опасность гораздо ближайшую и вовсе
немечтательную: пропасть, в которую низвергался ручей, была в
двух шагах от меня, а Ураган все еще не стоял смирно; наконец я
вспомнила, и первым движением было броситься с лошади; но мысль,
что она вырвется и убежит за эскадроном, удержала меня. Ах,
добрый отец мой! что было бы с тобою, если б ты мог теперь видеть
дочь свою на бешеном коне, близ пропасти, ночью, середи лесов,
ущелий и в сильную бурю!.. Гибель прямо смотрела мне в глаза! Но
промысл вышнего, отца нашего на небесах, следит все шаги детей
своих. Порыв ветра вырвал султан мой и понес быстро через ров
прямо к кустарнику, где слышался мне, как я думала, вой волков,
страшных товарищей ночной стражи моей; через минуту вой
прекратился, и Ураган перестал прыгать. Теперь я могла бы уже
встать с него, но прежнее опасение, что он вырвется, удержало
меня еще раз, и я, подобно конной статуе, стояла неподвижно над
обрывом бездны, в которую с шумом падал ручей.
Дождь давно уже перестал, ветер начал утихать, ночь
сделалась светлее, и я могла явственно разглядеть предметы, меня
окружавшие: за мною вплоть близ задних ног моего Урагана была
пропасть! Во всю жизнь я не соскакивала так скоро с лошади, как
теперь, и тотчас отвела ее от этого ужасного соседства.
Всматриваясь с беспокойством в чернеющуюся глубь кустарников за
оврагом, я не могла еще ничего разглядеть там; но Ураган покоен,
итак, видно, ничего и нет. Хотелось, правда, увидеть мне и султан
свой, однако ж нигде ничто не белелось, и если он не во рву, то
вихрем занесло его бог знает куда. Продолжая присматриваться ко
всему меня окружающему, я разглядела множество дорог, дорожек и
тропинок, ведущих в горы, в ущелья и в леса; но где та, по
которой мне надобно ехать? ни на одной не видно конских следов.
Пока я старалась увидеть хоть малейший признак их, туман,
предвестник утра, начал расстилаться вокруг меня белым облаком,
сгустился и покрыл все предметы непроницаемою мглою; и вот я
опять не смею сделать шагу, чтобы не сломить себе головы или не
потерять вовсе уже дороги! Утомленная и опечаленная, легла я на
траву подле рыхлой колоды; сперва я только облокотилась на нее,
но нечувствительно склонилась и голова моя, сомкнулись глаза, и
сон овладел мною совершенно.
Рай окружал меня, когда я проснулась! Солнце только что
взошло; миллионы разноцветных огней горели на траве и на листах;
бездна, ручей, лес, ущелья - все, что ночью казалось так страшно,
теперь было так восхитительно, свежо, светло, зелено, усеяно
цветами; в ущельях столько тени и травы! Последнему
обстоятельству обязана я тем, что Ураган не убежал; он покойно
ходил по росистой траве и с наслаждением ел ее. Я пошла к нему,
бе
...Закладка в соц.сетях
