Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...ь было собрано все, что
создала в течение пяти веков человеческая мысль в области философии,
религии и ремесел от первого перевода Евангелия на саксонский язык,
начальные страницы которого были еще украшены руническими письменами, и
кончая новейшими латинскими словарями, здесь были и "Небесная иерархия", и
писания святого Иеронима, и труды святого Иоанна Златоуста и двенадцати
младших пророков.
Королева восхищалась еще строящейся капитульной залой и знаменитой
картой мира, нарисованной Ричардом Белло, которую он создал не иначе как
по вдохновению свыше, ибо она, как говорили, обладала чудодейственной
силой.
Таким образом Герифорд почти на целый месяц стал импровизированной
столицей Англии. Мортимер был не менее счастлив, чем Орлетон, ибо он
вернулся в свой замок Вигмор, в нескольких милях отсюда, и находился, так
сказать, в своих владениях.
А тем временем поиски короля продолжались.
Некий Рис эп Оуэлл, уэльский рыцарь, сообщил, что Эдуард II укрылся в
одном аббатстве на границе с графством Глеморган, куда бурей было
выброшено судно, на котором он надеялся достичь Ирландии.
И тут же, преклонив колено перед Изабеллой, Иоанн Геннегау предложил
захватить коварного супруга мадам Изабеллы в его уэльском логове. С
большим трудом его удалось убедить, что негоже-де чужеземцу брать короля в
плен и что член королевской семьи более пригоден для столь прискорбного
акта. Выбор пал на Генри Кривую Шею, который без особой радости сел на
коня и отправился в сопровождении графа де ла Зуш и Рис эп Оуэлла
отвоевывать западное побережье.
Почти в то же время из Шропшира прибыл граф Чарлтон, пленивший там
графа Арунделя, которого он и доставил закованным в цепи. Так Роджер
Мортимер был вознагражден сторицей, ибо Эдмунду Фитцелану, графу
Арунделскому, король в свое время даровал большую часть отобранных у
мятежного барона владений и присвоил ему титул Великого судьи Уэльса,
принадлежавший ранее старому Мортимеру Чирку.
Роджер Мортимер целых четверть часа молча глядел на стоявшего перед ним
врага, осматривая его с головы до ног, и не удостоил его ни единым словом;
он не мог отказать себе в удовольствии спокойно созерцать живого врага,
которому скоро суждено было стать мертвым врагом.
Суд над Арунделем как над врагом державы был недолгим. Ему предъявили
те же обвинения, что и Диспенсеру старшему. Казнь его была радостно
встречена жителями Герифорда и расположившимся здесь войском.
Все заметили, что во время казни королева и Роджер Мортимер держались
за руки.
За три дня до этого юному принцу Эдуарду исполнилось пятнадцать лет.
Наконец 20 ноября была получена долгожданная весть. Граф Ланкастерский
захватил короля Эдуарда в цистерцианском аббатстве Нис в долине Тау.
Король со своим фаворитом и канцлером жили там несколько недель,
облачившись в монашеское одеяние. В ожидании лучших времен Эдуард работал
в кузнице аббатства, желая отвлечься от тяжких мыслей.
Спустив монашескую рясу до пояса, с обнаженным торсом, король трудился
в кузнице; его грудь и бороду озарял огонь горна, вокруг разлетались снопы
искр; канцлер качал мехи, а Хьюг младший со скорбной миной подавал королю
инструмент. Но тут в дверях появился Генри Кривая Шея, шлем, как обычно,
почти упирался в его косое плечо, и он сказал королю:
- Сир, кузен мой, пришла пора расплачиваться за свои прегрешения.
Король выронил из рук молот, кусок раскаленного металла, который он
ковал, алел на наковальне. Владыка Англии, дрожа всем своим крупным
бледным телом, спросил:
- Кузен, кузен, что со мной сделают?
- Это зависит от лордов вашего королевства, - ответил Кривая Шея.
Теперь Эдуард, по-прежнему с фаворитом и канцлером, ждал решения своей
участи в маленьком укрепленном замке Монмута в нескольких лье от
Герифорда, куда его привез Ланкастер.
Услышав эту новость, Адам Орлетон в сопровождении своего архидиакона
Томаса Чендоса и первого камергера Уильяма Блаунта тотчас же отправился в
Монмут, дабы потребовать королевские печати, все еще хранившиеся у
Бальдока.
Когда Орлетон объявил королю Эдуарду о цели своего приезда, тот сорвал
с пояса Бальдока кожаный мешочек с печатями, накрутил завязки мешка себе
на запястье, как будто хотел сделать из него кистень, и воскликнул:
- Мессир предатель, негодный епископ, если вы хотите получить мою
печать, возьмите ее у меня силой, и пусть все видят, что служитель церкви
поднял руку на короля!
Поистине сама судьба предназначила монсеньора Адама Орлетона для
свершения великих дел. Редко кому выпадает на долю отбирать у короля
атрибут его власти. Стоя перед этим разъяренным человеком атлетического
сложения, Орлетон, обделенный физической силой, узкоплечий, со слабыми
руками, не имевший при себе иного оружия, кроме тонкой трости с
наконечником из слоновой кости, ответил:
- Передача печати должна быть произведена по вашей воле, сир Эдуард, и
при свидетелях. Неужели вы вынудите вашего сына, который в настоящее время
является носителем королевской власти, заказать свою собственную
королевскую печать раньше, чем он собирался это сделать? Однако в качестве
меры принуждения я могу приказать схватить лорда-канцлера и лорда
Диспенсера, тем более что у меня есть приказ доставить их к королеве.
При этих словах король забыл о печати; все его помыслы обратились к
горячо любимому фавориту. Он отвязал кожаный мешочек и бросил его, как
ненужный предмет, к ногам камергера Уильяма Блаунта. Протянув руки к
Хьюгу, он воскликнул:
- О нет! Его вы у меня не отнимете!
Хьюг младший, сразу осунувшийся, дрожащий, бросился королю на грудь. Он
стучал зубами, жалобно стонал, чуть не лишился сознания:
- Ты видишь, этого хочет твоя супруга! Это она, Французская волчица,
виной всему! Ах, Эдуард, Эдуард, зачем ты на ней женился?
Генри Кривая Шея, Орлетон, архидиакон Чендос и Уильям Блаунт смотрели
на этих двух обнимающихся мужчин, и хотя им была непонятна эта страсть,
они невольно признавали за ней какое-то мерзкое величие.
Наконец Кривая Шея подошел к Диспенсеру и, взяв его за руки,
проговорил:
- Ну, пора расставаться.
И увлек его за собой.
- Прощай, Хьюг, прощай! - кричал Эдуард. - Я больше никогда тебя не
увижу, бесценная жизнь моя, душа моя! У меня отняли все, все!
Слезы катились по его светлой бороде.
Хьюг Диспенсер был передан рыцарям эскорта, которые первым делом надели
на него крестьянский плащ из грубой шерсти, и на нем смеха ради начертили
гербы и эмблемы графств, которые он выманил у короля. Потом усадили его,
связав за спиной руки, на самую низенькую, самую тощую, самую норовистую
лошаденку, которую только смогли отыскать в деревне. Ноги у Хьюга были
слишком длинные, и ему приходилось то и дело подгибать их, чтобы они не
волочились по грязи. В таком виде его везли по городам и селениям всего
Монмутшира и Герифордшира, делая остановки на площадях, чтобы народ мог
над ним вдоволь потешиться. Перед пленником трубили трубы, и глашатай
возвещал:
- Полюбуйтесь-ка, люди добрые, полюбуйтесь-ка на графа Глостера,
лорда-камергера, полюбуйтесь на этого негодяя, который принес столько
вреда королевству!
С канцлером Робертом Бальдоком обращались более учтиво из уважения к
его сану. Его препроводили в Лондонское епископство, где он и был заключен
в темницу, ибо звание архидиакона ограждало его от смертной казни.
Вся ненависть, таким образом, обратилась против Хьюга Диспенсера,
которого по-прежнему величали младшим, хотя ему уже было тридцать шесть
лет, а его отец отошел в лучший мир. В Герифорде над ним был учинен суд, и
судьи, не мешкая, вынесли приговор, встреченный всеобщим одобрением.
Именно потому, что его считали главным виновником всех ошибок и бедствий,
выпавших на долю Англии за последние годы, ему уготовили утонченную казнь.
Двадцать четвертого ноября на площади перед замком воздвигли помосты
для публики, выше установили эшафот, чтобы многочисленные зрители ничего
не упустили из этого захватывающего зрелища. В первом ряду самого высокого
помоста между Роджером Мортимером и принцем Эдуардом восседала королева
Изабелла. Моросил мелкий дождик.
Зазвучали трубы и рожки. Подручные палачей привели и раздели донага
Хьюга младшего. Когда его длинное белое тело с округлыми бедрами и чуть
впалой грудью было выставлено напоказ, - рядом стояли палачи в красных
рубахах, а внизу торчал целый лес пик лучников, окружавших эшафот, - в
толпе раздался злорадный хохот.
Королева Изабелла склонилась к Мортимеру и прошептала:
- Как жаль, что здесь нет Эдуарда.
С горящими глазами, полуоткрыв мелкие зубы хищницы и впившись ногтями в
ладонь любовника, она наслаждалась каждым мгновением мести, каждой
подробностью казни.
А принц Эдуард думал: "Неужели это тот, кого так любил мой отец?" Он
уже присутствовал при двух казнях и знал, что сумеет выдержать до конца и
эту сцену без приступа тошноты.
Вновь заиграли рожки. Хьюга положили на эшафот, привязали руки и ноги к
лежащему кресту святого Андрея. Палач, не торопясь, вострил на точиле нож,
похожий на нож мясника, потом попробовал мизинцем его лезвие. Толпа
затаила дыхание. Тут подручный палача приблизился к Хьюгу и ухватил
щипцами его мужскую плоть. По толпе прошла волна истерического
возбуждения, от топота ног сотрясались помосты. И несмотря на этот
страшный грохот, все услышали пронзительный, душераздирающий вопль Хьюга,
единственный его вопль, который сразу смолк, а из раны начала хлестать
фонтаном кровь. Уже бесчувственное тело было оскоплено. Отсеченные части
были брошены в печь, прямо на раскаленные угли, которые раздувал один из
подручных. Вокруг пополз отвратительный запах горелого мяса. Глашатай,
стоявший перед трубачами, возвестил, что с Диспенсером поступили так
потому, что "он был мужеложец, совратил короля на путь мужеложества и
изгнал королеву с супружеского ее ложа".
Затем палач, выбрав нож покрепче и пошире, рассек ему грудь поперек, а
живот вдоль, словно резал свинью, нащупал щипцами еще бившееся сердце,
вырвал его из груди и тоже бросил в огонь. Снова затрубили трубачи, и
снова глашатай заявил, что "Диспенсер был изменником со лживым сердцем и
своими предательскими советами нанес вред державе".
Палач вынул внутренности Диспенсера, блестевшие, словно перламутр, и,
потрясая ими, показал толпе, ибо "Диспенсер кормился добром не только
знатных, но и бедных людей". И внутренности также превратились в густой
серый дым, смешавшийся с ноябрьским холодным дождем.
После этого отсекли голову, но не ударом меча, а ножом, так как голова
свисала между перекладинами креста; и тут глашатай объявил, что было это
сделано потому, что "Диспенсер обезглавил знатнейших сеньоров Англии, и
потому, что из головы его исходили дурные советы". Голову Хьюга не сожгли,
палач отложил ее в сторону, дабы отправить потом в Лондон, где ее
намеревались выставить на всеобщее обозрение при въезде на мост.
Наконец то, что оставалось от этого длинного белого тела, было
разрублено на четыре части. Эти куски решено было отравить в самые крупные
после столицы города королевства.
Толпа расходилась, утомленная и пресыщенная. На сей раз, казалось, был
достигнут предел жестокости.
Мортимер заметил, что после каждой казни на их отмеченном потоками
крови пути королева предавалась любви с еще большей страстью. Однако в
ночь, последовавшую за смертью Хьюга Диспенсера, пылкость королевы и ее
горячая признательность своему любовнику насторожили Мортимера. Вероятно,
королева некогда любила Эдуарда, раз она так ненавидела того, кто отнял
его у нее. В подозрительно ревнивой душе Мортимера созрел план, и он дал
слово выполнить его в положенные сроки, пусть для этого потребуется хоть
год.
На следующий день Генри Кривая Шея, которому было поручено охранять
короля, получил приказ перевезти его в замок Кенилворт и держать там в
заключении. Так королева и не увидела Эдуарда.
4. VOX POPULI [Глас народный (лат.)]
- Кого хотите вы иметь королем?
Эти роковые слова, от которых зависело будущие целой нации, произнес
монсеньор Адам Орлетон 12 января 1327 года в огромной зале Вестминстера, и
слова эти глухим рокотом прокатились под старинными сводами.
- Кого хотите вы иметь королем?
Вот уже шесть дней заседает английский Парламент, собирается, вновь
расходится, и Адам Орлетон, исполняющий обязанности канцлера, руководит
дебатами.
На прошлой неделе во время первого заседания королю предписали
предстать перед Парламентом. Адам Орлетон и Джон Стретфорд, епископ
Уинчестерский, отправились в Кенилворт, чтобы сообщить Эдуарду II это
решение. Но король Эдуард ответил отказом.
Отказался прийти и дать отчет в своих действиях перед лордами,
епископами, посланцами городов и графств. Орлетон передал Парламенту этот
ответ, рожденный страхом или презрением. Однако Орлетон был глубоко
убежден и заявил об этом Парламенту, что принудить королеву примириться со
своим супругом означало бы обречь ее на верную смерть.
Таким образом, на обсуждение был поставлен вопрос чрезвычайной
важности; монсеньор Орлетон, закончив свою речь, посоветовал Парламенту
разойтись до утра, дабы каждый в ночной тиши мог сделать выбор,
продиктованный совестью. Завтра Парламент объявит, желает ли он, чтобы
Эдуард II Плантагенет сохранил корону или передал ее своему старшему сыну
Эдуарду, герцогу Аквитанскому.
Нет, этой ночью в Лондоне трудно было размышлять в тишине, вопрошая
свою совесть. В особняках сеньоров, в аббатствах, в домах богатых купцов,
в тавернах до самой зари шли яростные споры. Меж тем все эти бароны,
епископы, рыцари, сквайры и представители городов, выбранные шерифами,
были членами Парламента лишь по назначению короля, и им в принципе
отводилась роль советников. Но ныне суверен не имел ни власти, ни силы -
он был всего лишь беглецом, схваченным за пределами государства; и не
король созвал Парламент, а Парламент вызвал к себе короля, хотя король и
отказался предстать перед ним. Верховная власть в эту ночь, только на одну
эту ночь, находилась в руках людей, собравшихся из различных уголков
страны, разнящихся происхождением и имущественным положением.
"Кого хотите вы иметь королем?"
И впрямь, этим вопросом задавались все, даже те, кто желал быстрого
конца Эдуарду II, кто кричал при каждом скандале, при каждом новом налоге
или проигранной войне:
- Чтоб он сдох, освободи нас от него, господи!
Но господу незачем было вмешиваться, все зависело теперь только от них
самих, и они вдруг осознали всю важность своего решения. Достаточно им
слить воедино свои голоса, и пожелания их и проклятия сбудутся. Разве
могла бы королева при поддержке одних геннегауцев захватить все
королевство, как то произошло, если бы бароны и народ ответили на призыв
короля Эдуарда?
Однако низложить короля и лишить его навсегда власти - акт чрезвычайной
важности. Многих членов Парламента охватил страх, ибо помазание на
царство, что ни говори, обряд священный, да и власть короля - от бога. К
тому же юный принц, которого прочат в короли, еще слишком молод! Что о нем
известно, кроме того, что он целиком находится под влиянием своей матери,
а та в свою очередь лишь орудие в руках лорда Мортимера? Но Мортимер,
барон Вигморский, бывший наместник и покоритель Ирландии, если и вызывал
уважение и даже восхищение, если его побег, изгнание, возвращение и даже
его любовь сделали из него легендарного героя, если в глазах людей он и
был освободителем, то все же многие, и не без основания, побаивались его
непреклонного нрава, не склонного к милосердию; его уже и сейчас упрекали
в чрезмерной жестокости, проявленной в последние недели, хотя он
удовлетворял желания толпы. А тех, кто знал его ближе, настораживало его
честолюбие. Уж не замышляет ли Мортимер сам стать королем? Любовник
королевы, он и так чересчур близок к трону. Именно поэтому многие
колебались низлагать Эдуарда II, ибо в таком случае Мортимер забрал бы в
свои руки всю полноту власти; вот о чем шли споры в эту ночь вокруг
масляных светильников и свечей, за оловянными кружками с пивом, и люди
ложились в постель, сраженные усталостью, так и не приняв решения.
В эту ночь английский народ был сувереном, но, смущенный этим
обстоятельством, не знал, кому вручить власть.
История внезапно сделала шаг вперед. Шли споры, и они свидетельствовали
о том, что родились новые принципы. Народ не забывает таких прецедентов,
так же как не забудет Парламент о той власти, которой он располагал в эти
дни; нация не забывает, что однажды в лице Парламента она сама была
хозяином свой судьбы.
Вот почему, когда на следующий день монсеньор Орлетон, взяв за руку
юного принца Эдуарда, представил его членам Парламента, вновь собравшимся
в Вестминстере, в зале началась и долго не смолкала овация.
- Хотим его, хотим его!
Четыре епископа, в том числе Лондонский и Йоркский, выразили протест и
принялись доказывать юридическое значение присяги в верности и непреложный
характер помазания на царство. Но архиепископ Рейнолдс, которому Эдуард II
перед своим побегом поручил управление королевством, желая доказать, что
он чистосердечно встал на сторону королевы, воскликнул:
- Vox populi, vox dei! [Глас народа - глас божий! (лат.)]
В течение четверти часа он, словно с амвона, произносил проповедь на
эту тему.
Джон Стретфорд, епископ Уинчестерский, заранее составил, а теперь
прочел собранию шесть пунктов, в которых излагались причины низложения
Эдуарда II Плантагенета.
Primo [первое (лат.)] - король не способен править страной; в течение
всего своего царствования он находился под влиянием дурных советчиков.
Secundo [второе (лат.)] - он посвящал все свое время трудам и занятиям,
недостойным короля, и пренебрегал делами королевства.
Tertio [третье (лат.)] - он потерял Шотландию, Ирландию и половину
Гиэни.
Quarto [четвертое (лат.)] - он нанес непоправимый ущерб церкви,
заключив в тюрьму многих ее служителей.
Quinto [пятое (лат.)] - он бросил в тюрьму, сослал, лишил имущества,
приговорил к позорной смерти многих из своих знатных вассалов.
Sexto [шестое (лат.)] - он разорил королевство, он неисправим и не
способен исправиться.
Тем временем взволнованные лондонские горожане, мнения которых
разделились - ведь это их епископ высказался против низложения, -
собрались в Гилд-Холле. Управлять ими было сложнее, чем представителями
графств. Не выступят ли они против воли Парламента? Роджер Мортимер, не
имеющий никаких официальных должностей, но на деле всесильный, поспешил в
Гилд-Холл, поблагодарил лондонцев за их поддержку и гарантировал им
сохранение традиционных свобод города. От чьего имени давал он эти
гарантии? От имени юноши, которого только что единодушно избрали, но
который еще не стал королем. Однако авторитет Мортимера, его властная
осанка производили впечатление на лондонских горожан. Его уже называли
лордом-покровителем. Покровителем кого? Принца, королевы, королевства? Он
лорд-покровитель, вот и все, человек, выдвинутый самой Историей, в руки
которого каждый передает часть своей власти, свое право вершить
правосудие.
И тут произошло нечто вовсе непредвиденное. Принц Эдуард Аквитанский,
которого уже с некоторого времени считали королем, бледный юноша с
длинными ресницами, молча следивший за всеми происходящими событиями,
хотя, считалось, что он мечтает лишь о мадам Филиппе Геннегау, вдруг
заявил матери, лорду-покровителю, монсеньору Орлетону, лордам-епископам,
всем своим приближенным, что он никогда не примет корону без согласия
отца, без официального письменного заявления короля об отречении.
Изумление застыло на лицах, все руки бессильно опустились. Как? Неужели
столько усилий потрачено зря? Кое-кто даже заподозрил королеву. Уж не она
ли тайно повлияла на сына, внезапно изменив своим чувствам, как то нередко
случается с женщинами? Уж не произошло ли нынче ночью, когда каждый должен
был прислушаться к голосу своей совести и принять решение, ссоры между нею
и лордом-покровителем? Но нет, этот пятнадцатилетний мальчик сам, без
чужой подсказки осознал все значение законной власти. Он не желал быть
узурпатором, не желал получить скипетр по воле Парламента, который потом
сможет отобрать у него этот скипетр, так же как и дал. Он потребовал
согласия своего предшественника. И вовсе не потому, что питал нежные
чувства к своему отцу, нет, он строго его судил. Но он судил той же мерой
и всех.
В течение долгих лет слишком много дурного происходило на его глазах, и
слишком рано научился юноша судить поступки людей. Он знает, что один
человек не может быть только заядлым преступником, а другой - самим
воплощением невинности. Конечно, отец заставил страдать мать, обесчестил,
обобрал ее, но какой пример подает теперь его мать и этот Мортимер?
Неужели мадам Филиппа поступит также, если ему случится совершить ошибку?
А разве все эти бароны и епископы, которые ополчились ныне против короля
Эдуарда, разве не правили они страной вместе с королем? Норфолк, Кент, его
молодые дядья, получали и принимали высокие назначения, епископы
Уинчестерский и Линкольнский вели от имени короля Эдуарда II переговоры.
Не могли же повсюду поспеть Диспенсеры, и если даже они командовали, то не
сами ведь выполняли свои приказы. У кого хватило мужества не повиноваться
этим приказам? Только у кузена Ланкастера Кривой Шеи да у лорда Мортимера,
который заплатил за неповиновение долгим тюремным заключением.
Но таких всего двое, а сколько верных слуг, переметнувшихся в мгновение
ока, которые жадно ловят случай, чтобы обелить себя!
Всякий другой принц на его место и в его возрасте был бы опьянен при
виде одной из самых блестящих корон мира, которую протягивало ему столько
рук. Но этот поднял свои длинные ресницы, внимательно осмотрелся вокруг и,
слегка покраснев от собственной смелости, упорно отстаивал свое решение.
Тогда монсеньор Орлетон, призвав к себе епископов Уинчестера и Линкольна,
а также канцлера Уильяма Блаунта, приказал им взять из сокровищницы Тауэра
хранящиеся там корону и скипетр и упаковать их в ларец, затем, захватив
свое парадное одеяние и привязав ларец к седлу мула, вновь отправился в
Кенилворт, чтобы добиться отречения короля.
За крепостной стопой, опоясывавшей подножие широкого холма, находились
огороженные в свою очередь сады, лужайки, хлева, конюшни, кузницы, гумна,
пекарни, мельницы, водоемы, жилища слуг и помещения для солдат - целое
поселение ничуть не меньше деревни, раскинувшейся невдалеке, где маленькие
домишки с черепичными крышами тесно жались друг к другу. Казалось, в этих
деревенских лачугах ютятся совсем иные люди, иной породы, чем те, что жили
внутри мрачной крепости, красные стены которой гордо вздымались навстречу
серому зимнему небу.
Кенилворт был построен из камня цвета запекшейся крови. Он принадлежал
к числу тех легендарных замков, возведенных сразу же после завоевания,
когда горстке нормандцев, соратников Вильгельма Завоевателя, надо было
держать в почтительном страхе пород этими огромными и укрепленными
замками, разбросанными по холмам, целый парод.
Центральная башня Кенилворта - keep, как называли ее англичане, или
донжон, как называли ее французы за неимением более подходящего слова, ибо
во Франции по существовало или уже не существовало более подобного рода
сооружений, - была квадратной формы и головокружительной высоты, напоминая
путникам, прибывшим с Востока, пилоны египетских храмов.
Размеры этой гигантской башни были таковы, что в толще ее стен были
устроены просторные помещения. Но войти в эту башню можно было только по
узенькой лестнице, где с трудом разошлись бы два человека; красные ступени
этой лестницы вели на второй этаж, к двери с опускающейся решеткой. Внутри
башни, под открытым небом, находился сад, вернее, поросшая травою
квадратная лужайка шестидесяти футов в длину.
Трудно было создать лучшее сооружение, способное выдержать длительную
осаду. Если противнику удалось бы проникнуть за первые крепостные стены,
защитники Кенилворта могли укрыться в самом замке, окруженном рвом; если
противник сумел бы захватить и вторую крепостную стену, можно было бы
отдать ему апартаменты, где жили в мирное время, большой зал, кухни,
спальни баронов, часовню, а самим укрепиться в толстых стенах угловой
башни, где на зеленой лужайке имелись колодцы.
Здесь в заточении жил король. Он хорошо знал Кенилворт, некогда
принадлежавший Томасу Ланкастерскому и служивший местом сбора для мятежных
баронов. Когда Томас был обезглавлен, Эдуард забрал замок себе. И жил в
ном всю зиму 1323 года, а в следующем году пожаловал его Генри Кривой Шее
вместе с другими владениями Ланкастера.
Генрих III, дед Эдуарда, некогда осадил Кенилворт и держал его в осаде
полгода, чтобы отобрать крепость у сына своего шурина Симона де Монфора; и
сдаться того принудило не вражеское воинство, а голод, чума и угроза
отлучения от церкви.
В начале царствования Эдуарда I смотрителем Кенилворта от имени первого
графа Ланкастера был недавно скончавшийся в тюрьме Роджер Мортимер, лорд
Чирк
...Закладка в соц.сетях
