Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...е желали, чтобы урожай сгнил на лозах.
Население, подстрекаемое владельцами виноградников и торговцами, готово
было взбунтоваться и, если понадобится, сразиться с солдатами сенешаля,
чтобы ускорить сдачу города.
Пока посетители беседовали с графом Кентом, раздался свист ядра и за
ним шум рухнувшего здания. Борзая графа Кентского завыла. Усталым
движением хозяин заставил ее замолчать.
Еще несколько дней назад Эдмунд Кентский понял, что сдача крепости
неизбежна. Но он упрямо продолжал сопротивление, хотя это нельзя было
оправдать никакими разумными доводами. Его поредевшие и упавшие духом
после длительной осады войска были не способны противостоять приступу. А
новая вылазка теперь, когда противник укрепил свой лагерь, была бы чистым
безумием. И вот сейчас в довершение всего жители Ла Реоля угрожают
восстанием.
Граф Кентский повернулся к сенешалю Бассе.
- Верите ли вы еще, что из Бордо прибудет подкрепление, мессир Ральф? -
спросил он.
Но не сенешаль, а сам граф Кентский, вопреки всякой очевидности, верил
в прибытие этих пресловутых обещанных ему подкреплений, которые должны
были ударить в тыл армии Карла Валуа.
Ральф Бассе окончательно обессилел и без колебаний обвинил короля
Эдуарда и Диспенсеров в том, что они бросили защитников Ла Реоля на
произвол судьбы. Все это, по его мнению, сильно походило на предательство.
Такое же уныние было написано на лицах сира де Бержерака, де Бюдо и де
Монпеза. Никто не желал умирать за короля, который нимало не заботился о
своих преданных слугах. Слишком плохо оплачивалась верность.
- Есть ли у вас белый флаг, мессир сенешаль? - спросил граф Кентский. -
Прикажите поднять его над крепостью.
Через несколько минут бомбарды умолкли, и французский лагерь погрузился
в глубокую, настороженную тишину, какой встречают долгожданные события. Из
Ла Реоля вышли парламентеры; их провели в шатер маршала де Три, который
сообщил общие условия сдачи. Разумеется, город должен быть сдан; но вместе
с тем граф Кентский подпишет и провозгласит передачу всего герцогства в
руки наместника французского короля. Грабежей не будет, в плен никого не
возьмут, кроме заложников, и наложат контрибуцию. Сверх того, граф Валуа
приглашал графа Кентского к себе на обед.
В шатре, расшитом французскими лилиями, где его высочество Валуа жил
уже почти месяц, был устроен богатый пир. Граф Кентский прибыл в своих
самых роскошных доспехах, но был бледен и старался держаться с
преувеличенным достоинством, чтобы скрыть свое унижение и скорбь. Его
сопровождали сенешаль Бассе и несколько гасконских сеньоров.
Оба королевских наместника, победитель и побежденный, разговаривали
между собой довольно холодным тоном, но обращались друг к другу со
словами: "мессир племянник" и "мессир дядя", как люди, между которыми даже
война не в силах порвать родственные узы.
Его высочество Валуа усадил графа Кентского напротив себя.
Изголодавшиеся за время осады гасконские рыцари с жадностью набросились на
еду.
Обе стороны изощрялись в любезностях и восхваляли отвагу друг друга,
будто речь шла о простом турнире. Графа Кентского поздравили с успехом
стремительной вылазки, которая стоила жизни одному из французских
маршалов. Граф Кентский ответил столь же учтиво и высоко оценил действия
дяди, осадившего крепость и применившего огненные жерла.
- Вы слышите, мессир коннетабль, и вы, мессиры? - воскликнул Валуа. -
Слышите, что говорит мой благородный племянник?.. Без наших бомбард,
стреляющих ядрами, город продержался бы четыре месяца. Запомните это
хорошенько!
Через стол, уставленный подносами, кубками и кувшинами, граф Кентский и
Мортимер внимательно наблюдали друг за другом.
Как только пир был окончен, главные военачальники уединились для
обсуждения договора о временном прекращении военных действий, включавшего
множество статей. По правде говоря, граф Кентский готов был уступить по
всем пунктам, если не считать отдельных формулировок, которые могли
поставить под сомнение законность власти английского короля; возражал он
также и против того, что сенешаля Бассе и сира Монпеза включили в список
заложников. Так как они арестовали и повесили нескольких должностных лиц
французского короля, можно было не сомневаться в том, какая их ждет
участь. Однако Валуа настаивал на выдаче ему сенешаля и, главное,
зачинщика мятежа в Сен-Сардо.
В переговорах принимал участие и лорд Мортимер. Он попросил, чтобы ему
разрешили побеседовать с глазу на глаз с графом Кентским, но коннетабль
запротестовал. Нельзя обсуждать вопрос о перемирии при посредстве
перебежчика из лагеря противника! Однако Робер Артуа и Карл Валуа выразили
полное доверие Мортимеру, и англичане отошли в угол шатра.
- Неужели вам так хочется, лорд, поскорее вернуться в Англию? - спросил
Мортимер.
Граф Кентский промолчал.
- ...И предстать перед вашим братом, королем Эдуардом, приступы гнева и
несправедливость коего вам достаточно известны, - продолжал Мортимер, - и
который к тому же будет упрекать вас за поражение, хотя виновны в нем
Диспенсеры? Ибо вас предали, лорд, вы сами знаете это. Нам известно, что
вам обещали прислать подкрепления и клятвенно заверяли, что они уже в
пути, тогда как никто их даже не собирался "погрузить на корабль. А что вы
скажете о приказе, данном сенешалю Бордо и запрещавшем ему оказывать вам
помощь до прибытия подкреплений, которых никто и не думал посылать? Разве
это не предательство? Не удивляйтесь, что я так хорошо осведомлен, я
обязан этим ломбардским банкирам... Задавались ли вы вопросом, какова
причина столь преступного вероломства в отношении вас? Неужели вы не
видите, почему все это делается?
Граф Кентский продолжал хранить молчание; слегка склонив голову, он
рассматривал свои ногти.
- Вернувшись отсюда победителем, вы, милорд, превратились бы в
постоянную угрозу для Диспенсеров, - продолжал Мортимер, - вы приобрели бы
слишком большой вес в королевстве. И они предпочли видеть вас в опале, как
побежденного, пусть даже ценой Аквитании. Что для людей, единственная
забота которых присваивать себе поместья знатных баронов, что для них
потеря Аквитании? Понимаете теперь, почему три года назад я оказался перед
выбором - либо бороться за Англию против короля, либо за короля против
Англии? Кто поручится, что тотчас же по возвращении вас не обвинят в
измене и не бросят в темницу? Вы еще молоды, милорд, и не знаете, на что
способны эти мерзкие люди.
Граф Кентский отбросил свои белокурые локоны за уши и не торопясь
ответил:
- Теперь я узнал их, милорд, на собственной шкуре.
- Не согласились ли бы вы предложить себя в качестве первого заложника,
при том условии, конечно, что с вами будут обращаться, как с принцем
крови? Сейчас, когда Аквитания потеряна для Англии, и боюсь, что потеряна
навсегда, наш долг спасти само королевство; и сделать это мы сможем,
только находясь здесь.
Юный граф поднял на Мортимера удивленный взгляд, однако барон прочел в
нем согласие.
- Еще два часа назад, - проговорил граф Кент, - я был наместником моего
брата короля, а сейчас вы предлагаете мне примкнуть к мятежникам?
- Эти два часа прошли, как одна минута. Великие дела всегда решаются в
мгновение ока.
- Сколько времени вы даете мне на размышление?
- В этом нет необходимости, милорд, поскольку вы уже решились.
И когда юный граф Эдмунд Кент, вернувшись к столу, где вырабатывались
условия перемирия, заявил, что он согласен быть первым заложником, все
расценили это как немалый успех Роджера Мортимера.
Мортимер, наклонившись к нему, сказал:
- А сейчас мы обязаны сделать все, чтобы спасти вашу невестку и кузину
- королеву. Она достойна нашей любви и может стать главной нашей опорой.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЛЮБОВЬ ИЗАБЕЛЛЫ
Церковь Сент-Агриколь недавно полностью перестроили. Домский собор,
церкви францисканцев, доминиканцев и августинцев были расширены и
обновлены. Госпитальеры-иоанниты построили себе великолепное командорство.
За площадью Менял выросла новая часовня святого Антуана, и уже велись
работы по закладке фундамента будущей церкви святого Дидье.
Вот уже неделю граф Бувилль бродил по Авиньону и не узнавал города, не
находил даже знакомых мест. Каждая прогулка была для него сюрпризом,
вызывала изумление. Каким чудом мог так удивительно измениться город всего
за десять лет!
Но лицо города изменили не только новые храмы, словно выросшие из-под
земли, или старые, перестроенные на новый лад и выставлявшие напоказ шпили
колоколен, стрельчатые своды, розетки, белокаменные узоры, которые нещедро
золотило зимнее солнце и в которых пел ветер с берегов Роны.
Повсюду возвышались также княжеские дворцы, жилища прелатов,
общественные здания, дома разбогатевших горожан, помещения ломбардских
компаний, склады, лавки. Повсюду слышался непрекращающийся, упорный стук,
похожий на шум дождя: это каменотесы с утра до вечера стучали
металлическими молотками, дробили и шлифовали мягкий камень, из которого
возводят столицы. На улицах множество людей, непрерывные факельные шествия
среди бела дня, расчищающие дорогу кардиналам; повсюду кипучая, шумная,
суетливая толпа, шагающая прямо по строительному мусору, опилкам,
известковой пыли. А ведь красноречивее всего свидетельствуют о поре
процветания именно следы строительной пыли на роскошных, расшитых узорами
башмаках власть имущих.
Нет, Бувилль решительно не узнавал Авиньона. Мистраль не только
запорошивал глаза пылью строек, но и ослеплял блеском роскоши. Лавки
торговцев, причем каждый из них кичился тем, что являлся поставщиком либо
святейшего папы, либо его кардиналов, были забиты самыми дорогими
товарами, привезенными со всех концов земли; тут были тяжелый бархат,
тончайшие шелка, парча, богатые галуны. Полки в Серебрениковых лавках
сиеннца Торо, торговца Корболи и мэтра Кашета ломились под тяжестью
драгоценной церковной утвари: нагрудных крестов, посохов, перстней,
дароносиц, ковчежцев для святых мощей, дискосов, а также пиршественных
блюд, ложек, кубков и чаш с гербами папы и кардиналов:
Требовались художники для внутренней отделки всех этих нефов, сводов и
часовен, и три Пьера, три художника - Пьер из Пьи, Пьер де Кармелер и Пьер
Годрак - с помощью многочисленных своих учеников расписывали стены
золотом, лазурью, кармином, украшали знаками Зодиака сцены из Старого и
Нового заветов. Требовались скульпторы; мастер Маччоло из Сполето вырезал
по красному дубу и ореху изображения святых, а затем раскрашивал их или
золотил. Прохожие на улицах низко кланялись человеку, перед которым не
несли факелов, но которого всегда сопровождала внушительная свита с
деревянными аршинами и огромными рулонами чертежей на тонком пергаменте;
это был мессир Гийом де Кукурон, глава всех папских архитекторов, которые
начиная с 1317 года перестраивали Авиньон, на что была ассигнована
баснословная сумма в пять тысяч золотых флоринов.
Женщины в этом славном граде христианства одевались лучше, чем где-либо
в другом месте. Они чаровали взгляд, когда, завернувшись в свои подбитые
мехом плащи, выходили из церкви после мессы, пересекали улицы, бегали по
лавкам или, смеясь и поеживаясь от холода, кокетничали прямо на улицах с
любезными сеньорами или развязными молодыми клериками. Некоторые дамы,
прогуливаясь, непринужденно опирались на руку каноника или епископа, и
колыхавшиеся в лад подолы платья и сутаны подметали белую уличную пыль.
С помощью церковной казны процветали все сферы человеческой
деятельности. В городе пришлось построить новые увеселительные заведения и
расширить квартал, где жили непотребные девки, ибо не все монахи, клерики,
диаконы и протодиаконы, наводнявшие Авиньон, следовали уставу святой
церкви. Городские власти развесили на особых щитах суровые ордонансы:
"Запрещается публичным женщинам и сводницам показываться на главных
улицах, носить одинаковые с порядочными женщинами наряды и появляться в
вуали в общественных местах. Им запрещается также прикасаться руками к
хлебу и фруктам в лавках, а тронутое ими они обязаны купить. Замужние
куртизанки изгоняются из города, а в случае возвращения в Авиньон
предаются суду". Но вопреки всем ордонансам куртизанки рядились в самые
роскошные наряды, покупали лучшие фрукты, разгуливали по главным улицам и
без труда находили себе мужей, так как они были богаты и утонченны. Они
смело взирали на так называемых порядочных женщин, которые вели себя точно
так же, с той лишь разницей, что судьба ниспосылала им более
высокопоставленных любовников.
Преображался не только Авиньон, но и весь край. По ту сторону моста
Сен-Бенезе, в Вильневе, племянник папы, кардинал Арно де Виа, построил
огромную обитель для каноников, и теперь башню Филиппа Красивого величали
"старой башней", потому что она стояла уже тридцать лет! Но разве могли
произойти все эти сказочные перемены, не будь Филиппа Красивого, который
принудил пап обосноваться в Авиньоне? В Бедариде, в Шатонефе, в Нове
папские строители воздвигали церкви и замки.
Бувилль взирал на новый Авиньон с чувством особой гордости. Ибо
последний папа был избран отчасти не без его помощи. Это он, Бувилль,
первый восемь, нет, даже девять лет назад после изнурительной погони за
кардиналами, рассеявшимися между Карпантра и Оранжем, обнаружил кардинала
Дюэза, передал ему деньги на подкуп кардиналов и сообщил о нем в Париж как
о наиболее подходящем для Франции кандидате. По правде говоря, Дюэз,
будучи к тому времени ставленником Неаполитанского короля, сам приложил
немало стараний, чтобы его обнаружили. Но уж так повелось, что послы видят
во всем свою заслугу, особенно если их миссия увенчалась успехом. И
Бувилль, направляясь по авиньонским улицам на пир, который папа Иоанн XXII
давал в его честь, раздувал свое объемистое брюшко, думая, что выпячивает
грудь, встряхивал седыми волосами, рассыпавшимися по меховому воротнику, и
громко разговаривал со своими конюшими.
Во всяком случае, одно, казалось, было завоевано: святой престол не
вернется в Италию. С иллюзиями, которые из осторожности поддерживал
Климент V во время своего пребывания на папском престоле, было покончено.
Тщетно римские патриции плели интриги против Иоанна XXII и грозили, если
он не вернется в Вечный город, расколом, клялись выбрать другого папу,
который займет истинный трон святого Петра. Бывший кагорский горожанин
сумел достойным образом ответить римским князьям, дав им лишь одну
кардинальскую шапку из шестнадцати, которые он роздал после своего
избрания в папы. Все остальные кардинальские шапки достались французам.
Несколькими днями раньше, во время первой аудиенции, которую папа Иоанн
XXII дал Бувиллю, он сказал ему своим слабым голосом, повелевающим всем
христианским миром:
- Видите ли, мессир граф, править нужно, опираясь на своих друзей и
выступая против врагов. Властители, которые тратят время и силы на то,
чтобы привлечь на свою сторону противников, вызывают недовольство
подлинных своих союзников и приобретают лжедрузей, всегда готовых на
предательство.
Для того чтобы убедиться в твердом решении папы не покидать Францию,
достаточно было взглянуть на замок, который он воздвиг на месте прежнего
епископства и который возвышался над городом, вознося к небу зубчатые
стены, башни и навесные бойницы. Внутри - просторные крытые галереи,
приемные залы и роскошно разукрашенные апартаменты с лазурными потолками,
усеянными звездами, как ночное небо. У первых и вторых дверей стояло по
два привратника, у третьей - пять и еще четырнадцать у остальных дверей.
Под начальством у дворцового смотрителя состояло сорок курьеров и
шестьдесят три вооруженных сержанта. Все это отнюдь не походило на
временное жилище.
А чтобы узнать, кого папа Иоанн призвал руководить делами, Бувиллю
достаточно было взглянуть на сановников, расположившихся за длинным
столом, сверкавшим золотой и серебряной посудой, в торжественном зале,
обитом шелком.
Кардинала-архиепископа Авиньона звали Арно де Виа; он был сыном одной
из сестер папы. Гослэн Дюэз, кардинал-канцлер римской церкви, то есть
первое после папы лицо в христианском мире, человек дородный и крепкий,
которому весьма шла его пурпурная мантия, был сыном Пьера Дюэза, родного
брата папы, которому король Филипп V пожаловал дворянство. Еще один
племянник папы - кардинал де ла Мотт-Фрессанж; двоюродный брат папы -
кардинал Раймон Ле Ру. Другой племянник Дюэза, Пьер де Виси, управлял
папским домом, следил за расходами, под его началом находились два пекаря,
четыре эконома, кучера, кузнецы, шесть камердинеров, тридцать капелланов,
шестнадцать исповедников для пилигримов, звонари, метельщики, водоносы,
прачки, лекари, аптекари и цирюльники.
Не последним среди сидевших за папским столом гостем был, разумеется, и
кардинал Бертран дю Пуже, легат, странствующий по Италии, о котором за
глаза говорили - а за глаза здесь не стеснялись говорить все, - что он был
внебрачным сыном Жака Дюэза, прижитым в те времена, когда Дюэз сорок лет
назад, не будучи ни прелатом, ни канцлером Неаполитанского короля, ни даже
доктором или духовным лицом, еще и в мыслях не имел стать папой и мирно
проживал в своем родном Кагоре.
Все родственники папы Иоанна, включая троюродных братьев, жили в его
дворце и ели за одним столом с ним; двое из них жили даже в потайных
хоромах под залой, где происходили пиршества. Каждый из родственников
занимал какую-нибудь должность: один входил в сотню благородных рыцарей,
другой ведал раздачей милостыни, третий возглавлял папский совет, в
ведении коего находились и церковные доходы - годовые подати, десятины,
отчисления с наследства, доходы от продажи индульгенций. Весь папский двор
насчитывал более четырехсот человек, и на его содержание ежегодно шло
свыше четырех тысяч флоринов.
Когда восемь лет назад лионский конклав возвел на престол святого Петра
немощного, прозрачного как воск старца, который, казалось, через неделю
отдаст богу душу, не может не отдать, раз все этого ждали и на это
надеялись, папская казна была пуста. В течение восьми лет этот маленький
старичок, который не ходил, а порхал, словно перышко, гонимое ветром, с
таким искусством управлял финансами церкви, так ловко обложил налогом
прелюбодеев, содомитов, кровосмесителей, воров, преступников,
провинившихся священников и обвиняемых в насилии епископов, так дорого
продавал аббатства и осуществлял столь строгий контроль над всем церковным
имуществом, что мог выстроить целый город, получая самые большие в мире
доходы. Он без особого труда щедро содержал всю свою семью и правил с ее
помощью. Он не скупился на подаяния беднякам и на подарки богачам,
преподнося своим гостям драгоценности и священные золотые медальоны,
которыми его снабжал давнишний его поставщик еврей Бонкер.
Утонув в широких креслах с высокой спинкой, поставив ноги на две
большие шелковые, расшитые золотом подушки, папа Иоанн председательствовал
на этой трапезе, похожей одновременно на папскую консисторию и на семейный
обед. Сидя справа от папы, Бувилль смотрел на него как зачарованный. Как
же изменился святой отец с момента его избрания! Нет, не внешне: время уже
не имело власти над этим хрупким человеком в отороченной мехом шапочке,
над его крохотным, заостренным, подвижным, морщинистым личиком, с
маленькими мышиными глазками без ресниц и бровей, с узким ртом и запавшей
над беззубыми деснами верхней губой. Иоанн XXII носил бремя своих
восьмидесяти лет легче, чем многие другие - пятьдесят. Об этом
свидетельствовали его руки с гладкой, едва начинающей желтеть кожей и
гибкими, подвижными пальцами. Перемена произошла в его манере держаться и
говорить, в тоне его голоса. Этот человек, который получил кардинальскую
шапку, подделав подпись короля, папскую тиару - после двух лет тайных
интриг, подкупа кардиналов, отдавших за него свои голоса, и, наконец, в
течение месяца разыгрывавший неизлечимо больного, казалось, переродился,
став главой христианского мира. Начав с ничтожно малого, он достиг вершин
человеческих вожделений, и ему больше нечего было желать и не к чему
стремиться; все свои силы, всю грозную мощь своего ума, с помощью которого
он вознесся так высоко, он мог ныне полностью отдать на благо церкви,
вернее, на то, что считал ее благом. Какую бурную деятельность он развил!
И как глубоко пришлось раскаиваться тем, кто, избирая его, рассчитывал,
что он либо быстро сойдет в могилу, либо предоставит курии править от его
имени! Иоанн XXII держал всех в ежовых рукавицах. Этот маленький старичок
был поистине великим владыкой церкви!
Он занимался всем, решал все вопросы. Не колеблясь, он отлучил от
церкви в марте нынешнего года императора Германии Людвига Баварского,
заодно сместив его с трона и освободив престол Священной Римской империи,
на который зарились король Франции и граф Валуа. Он вмешивался во все
споры христианских государей, напоминая им, как того и требовала его
миссия пастыря, об обязанности хранить мир. Сейчас он занимался конфликтом
в Аквитании и во время аудиенции, данной Бувиллю, изложил свои соображения
на этот счет.
Он собирался обратиться к суверенам Франции и Англии с просьбой
продлить перемирие, подписанное графом Кентским в Ла Реоле, срок которого
истекал в декабре этого года. Его высочество Валуа не должен пускать в
дело четыреста воинов и тысячу новых арбалетчиков, которых король Карл IV
недавно посылал ему в Бержерак. Но королю Эдуарду будет в решительной
форме предложено прибыть в наикратчайшие сроки к королю Франции и принести
ему присягу в верности. Оба суверена обязуются освободить гасконских
сеньоров, находящихся у них в плену, и никоим образом не мстить им за то,
что они стали на сторону противника. Наконец, папа собирался написать
королеве Изабелле, заклиная ее употребить все свое влияние, чтобы
восстановить согласие между ее супругом Эдуардом и братом Карлом. Впрочем,
папа Иоанн, равно как и Бувилль, не питал никаких иллюзий относительно
того влияния, каким пользовалась несчастная королева. Однако самый факт
обращения к ней папы, несомненно, должен был в известной мере поднять ее
престиж и заставить ее врагов призадуматься, прежде чем подвергать ее
новым оскорблениям. Иоанн XXII намеревался также посоветовать ей совершить
поездку в Париж, опять же в целях примирения, с тем чтобы руководить
подготовкой договора, в силу которого от Аквитанского герцогства за
Англией должна была остаться лишь узенькая прибрежная полоса с Сентом,
Бордо, Даксом и Байонной. Таким образом политические чаяния графа Валуа,
махинации Робера Артуа и сокровенные желания лорда Мортимера получали от
папы поддержку, что было крайне важно для их осуществления.
Итак, выполнив вполне успешно первую часть своей миссии, Бувилль мог с
аппетитом лакомиться тающим во рту ароматным рагу из угрей, которые ему
подали в серебряной миске.
- Нам доставляют угрей с Мартигского пруда, - пояснил Бувиллю папа
Иоанн. - По вкусу ли они вам?
Толстый Бувилль с набитым до отказа ртом ответил лишь восторженным
взглядом.
Папская кухня отличалась необычайной изысканностью; даже по пятницам во
дворце устраивались настоящие пиршества. Свежий тунец, норвежская треска,
миноги и осетры, приготовленные десятками способов и приправленные
различными соусами, следовали друг за другом нескончаемой вереницей на
сверкающих блюдах. Арбуазские вина, как золото, искрились в кубках. К
сырам подавались сухие вина Бургундии, Ло или Роны.
А сам папа брал себе ложечку паштета из щуки, долго разминал его
беззубыми деснами и потягивал из кружки молоко. Он почему-то вбил себе в
голову, что папе негоже есть мясо!
Его высочество Валуа поручил Бувиллю обсудить с папой еще один, куда
более щекотливый вопрос - вопрос о крестовом походе, но с выполнением
этого поручения дело обстояло много хуже, ибо Иоанн XXII ни словом не
обмолвился о крестовом походе во время предыдущих встреч. Однако пора было
решиться. Обсуждение подобных вопросов послы обычно начинают издалека и,
руководствуясь этим правилом, Бувилль сказал, считая, что делает тонкий
ход:
- Святейший отец, французский двор с огромным вниманием следил за
церковным собором в Валльядолиде, который два года назад был проведен
вашим легатом и где было приказано священнослужителям покинуть их
сожительниц...
- ...под угрозой, что если они не покорятся, - подхватил папа Иоанн
скороговоркой, тоненьким, тихим голоском, - то через два месяца будут
лишены трети своих доходов, еще через два месяца - другой трети, а еще
через два - всех доходов. По правде говоря, мессир граф, человек живет во
грехе, даже если он священник, и мы отлично знаем, что нам никогда не
удастся полностью искоренить грех. Но пусть по крайней мере те, кто
упорствует во грехе, помогут нам наполнить сундуки, а деньги послужат
тому, чтобы сеять добро. Ведь многие стараются не доводить дело до
публичных скандалов.
- И,
...Закладка в соц.сетях
