Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...ии, которое является
залогом общественного блага и карает всех, кто не желает следовать по тому
пути, по которому движется мир.
- В мое правление много было таких, которые не желали следовать по этому
пути, и много их еще будет, если один век похож на другой.
Он приподнял бумаги, принесенные от Ногарэ, и они пачка за пачкой падали
из его рук на стол.
- Горькая вещь - власть, - произнес он.
- В любом величье есть своя доля желчи, - возразил Мариньи, - и Иисус
Христос знал это. А ваше царствование было великим. Вспомните, что вы
присоединили к короне Шартр, Божанси, Шампань, Бигоц, Ангулем, Марш, Дуэ,
Монпелье, Франш-Конте, Лион и часть Гиени. Вы укрепили французские города,
как того желал ваш отец Филипп III, дабы они не были беззащитны перед лицом
врага. Вы привели законы в соответствие с римским правом... Вы дали
парламенту права, дабы он мог выносить наилучшие решения. Вы даровали многим
вашим подданным звание королевских горожан. Вы освободили крепостных во
многих провинциях и сенешальствах. Раздробленное на части государство вы
превратили в одну страну, где начинает биться единое сердце.
Филипп Красивый поднялся с кресла. Убежденный и искренний тон коадъютора
ободрил его, в словах Мариньи Филипп находил опору для преодоления слабости,
столь не свойственной его натуре.
- Быть может, то, что вы говорите, Ангерран, и верно. Но если прошедшее
вас удовлетворяет, что скажете вы о сегодняшнем дне? Вчера еще на улице
Сен-Мэрри лучникам пришлось усмирять народ. Прочтите-ка, что мне доносят
бальи из Шампани, Лиона и Орлеана. Повсюду народ кричит, повсюду жалуются на
вздорожание зерна и на мизерные заработки. И те, что кричат, Ангерран, так и
не узнают, никогда не узнают, что не в моей власти дать им то, чего они
требуют, что зависит это от времени. Победы мои они забудут, а будут помнить
налоги, которыми я их облагал, и меня же обвинят в том, что я в свое
царствование не накормил их.
Мариньи тревожно слушал; слова короля смутили его еще больше, чем упорное
молчание. Впервые в жизни он слышал от Филиппа такие речи, впервые Филипп
признавался ему в своих сомнениях, впервые не сумел скрыть повелитель
Франции своего уныния.
- Государь, - осторожно произнес Мариньи, - нам надо решить еще много
неотложных вопросов.
Филипп Красивый с минуту молча смотрел на архивы своего царствования,
разбросанные в беспорядке по столу. Потом он резко выпрямился, словно
повинуясь внутреннему приказу: "Забудь тяготы и кровь людей, будь снова
королем".
- Ты прав, Ангерран, - сказал он, - надо!
Глава 4
ЛЕТО 1314 ГОДА
С кончиной Ногарэ Филипп Красивый, казалось, ушел в иной край, и никто не
мог последовать за ним туда. На земле безраздельно властвовала весна,
беспечно врывалась в жилища людей, в лучах солнца блаженствовал Париж; лишь
король был точно изгнанник и жил один среди леденящего оцепенения души. Ни
на минуту не забывал он проклятия Великого магистра.
Теперь он чаще наезжал в свои летние резиденции, где пышные охоты на
время отвлекали короля от навязчивых мыслей. Но из Парижа шли тревожные
вести, и приходилось срочно мчаться в столицу. Условия жизни в деревнях и
городах становились все хуже. Цены на съестные припасы росли,
благоденствующие области не желали делиться излишком своих богатств с
областями разоренными, в народе сложили даже поговорку: "Приставов целый
полк, а в брюхе - щелк". Люди отказывались платить налоги, и то там, то
здесь вспыхивали волнения против прево и сборщиков. Воспользовавшись этой
неурядицей, в Бургундии и Шампани бароны снова образовали свои лиги и
предъявляли предерзкие требования. В Артуа граф Робер, искусно играя на
общем недовольстве и скандальной истории с принцессами, усердно сеял смуту.
- Скверная весна для королевства, - как-то обмолвился король Филипп в
присутствии его высочества Валуа.
- Не забывайте, что сейчас четырнадцатый год, - отозвался Валуа, - а
четырнадцатый год каждого века отмечен бедами.
И он напомнил ряд прискорбных и страшных событий из прошлого Французского
государства: 714 год - вторжение мусульман из Испании. 814 год - смерть
Карла Великого. 914 год - нашествие венгров и великий глад. 1114 год -
потеря Бретани. 1214 год - Бувин.., конечно, победа, но граничащая с
катастрофой, победа, купленная слишком дорогой ценой. Один лишь 1014 год
выпадал из этой цепи драм и утрат.
Филипп Красивый глядел на брата и не видел его. Рука рассеянно ласкала
шею Ломбардца, гладила собаку против шерсти.
- Все трудности вашего царствования, брат мой, объясняются дурным
окружением, в котором вы находитесь, - заявил Карл Валуа. - Мариньи
окончательно закусил удила. Он употребляет во зло ваше к нему доверие,
обманывает вас и все дальше и дальше толкает по тому пути, который выгоден
ему лично. Если бы вы послушали меня в деле с Фландрией...
Филипп Красивый пожал плечами, как бы говоря: "Ну, тут уж я бессилен".
Вопрос о Фландрии возник в этом году, как возникал он и во все предыдущие
годы с постоянством морских приливов и отливов. Непокорный Брюгге
расстраивал все планы короля Филиппа: графство Фландрское, как вода из
пригоршни, ускользало из чужих рук, тянувшихся к нему. Не помогало ничего:
ни переговоры, ни войны, ни тайные союзы, - фландрский вопрос был и
оставался язвой на теле государства Французского. Чему послужили все жертвы,
принесенные при Верне и Куртрэ, чему послужила победа, одержанная при
Мон-ан-Певеле? И на сей раз опять приходилось прибегать к силе оружия.
Но для того чтобы поднять меч, требовалось золото. И ежели начать военную
кампанию, бюджет, без сомнения, будет еще выше, чем в 1299 году, хотя тогда
он превзошел все бюджеты предыдущих лет: 1 642 649 ливров с дефицитом в 70
тысяч ливров. А вот уже в течение нескольких лет обычные поступления в казну
составляют около 500 тысяч ливров. Где же найти недостающую сумму?
Не посчитавшись с мнением Карла Валуа, Мариньи назначил собрание народной
ассамблеи на первое августа 1314 года. Уже дважды прибегали к этому
средству, правда, в обоих случаях по поводу конфликтов с папской властью: в
первый раз в связи с делом папы Бонифация VIII, а затем в связи с делом
тамплиеров. Таким образом, горожане завоевывали себе право голоса, помогая
светской власти высвобождаться из пут власти церковной. А сейчас - явление
совершенно новое в жизни Франции - решено было посоветоваться с народом по
поводу финансовых затруднений.
Мариньи готовил эту ассамблею со всем тщанием: он разослал во все города
гонцов и писцов, сам виделся с бессчетным количеством лиц, раздавал направо
и налево обещания и посулы. Это был настоящий дипломат, причем дипломат
крупного масштаба: с каждым он умел говорить его языком.
Ассамблея собралась в Гостиной галерее, где ради этого случая закрыли все
лавки. Сорок статуй королевских особ и стоявшая рядом с ними статуя Мариньи,
казалось, чутко прислушиваются к тому, что происходит в зале. Посредине
возвели помост для короля, членов Королевского совета и властительных
баронов Франции.
Первым взял слово Мариньи. Говорил он, стоя у подножия своего мраморного
двойника, и голос его звучал еще более уверенно, чем обычно, ни разу не
дрогнул, когда излагал он правду о делах государственных. Одет был Мариньи с
королевской роскошью и, как прирожденный оратор, умел щегольнуть осанкой и
жестом. А там внизу, в огромном приделе с двумя арками, его словам внимало
несколько сотен людей.
Мариньи говорил, что ежели съестных припасов становится все меньше, а
следовательно, и стоят они все дороже, то удивляться подобному
обстоятельству нечего. Мир, сохраняемый королем Филиппом, благоприятствует
росту населения. "Мы потребляем то же количество зерна, что и раньше, но нас
стало больше", - заявил он. Следовательно, надо сеять больше хлеба. Вслед за
этим Мариньи перешел к обвинениям: фландрские города угрожают миру. А ведь
без мира не будет урожаев, не будет и рук для того, чтобы обрабатывать новые
земли. И если уменьшатся доходы и богатства, притекающие из Фландрии,
придется увеличить налоги в других провинциях. Посему Фландрия должна
уступить; в противном случае ее принудят силой. Но для этого нужны деньги,
не королю лично, а королевству Французскому, и все присутствующие здесь
должны понять, что под угрозой находятся их собственная безопасность и
благополучие.
- Кто хочет отвести от себя угрозу, - закончил он свою речь, - тот обязан
помочь походу против Фландрии.
В зале поднялся нестройный шум, который прорезал громовой голос Пьера
Барбетта.
Барбетт, парижский горожанин, уже давно прославился среди собратьев
своими способностями в спорах с королевской властью о правах и налогах; этот
богатый коммерсант, разжившийся на торговле холстом и лошадьми, был
креатурой и соратником Мариньи. Оба они и подготовили заранее это
выступление. От имени матери городов французских Барбетт обещал требуемую
помощь. Его ораторский пыл увлек всех остальных, и посланцы сорока трех
"славных городов" единогласно приветствовали и короля, и Мариньи, и своего
верного слугу Барбетта.
Если ассамблею саму по себе и можно было считать победой, то в области
финансов результаты ее оказались весьма незначительными. Армия готовилась
выступить в поход, а обещанная сумма не была еще полностью собрана.
С помощью королевского войска фламандцам была продемонстрирована военная
мощь Франции, и Мариньи, стремясь как можно скорее добиться успеха, спешно
начал переговоры; в первых числах сентября он заключил Маркетский договор.
Но как только французские войска были выведены за пределы фландрской земли,
Людовик Наваррский, граф Франдрский, отказался признавать договор, и снова
начались смуты. Карл Валуа вместе с кланом владетельных баронов обвинил
Мариньи в том, что его подкупили фламандцы. Предстояло оплачивать счета за
проведенную кампанию, королевские военачальники продолжали получать, к
великому неудовольствию провинций, повышенное пособие, которое стало вовсе
бессмысленным при сложившихся обстоятельствах. Государственная казна
пустела, и Мариньи снова вынужден был прибегнуть к чрезвычайным мерам.
Евреи были обобраны уже дважды: стричь снова эту овечку не имело смысла -
много тут не настрижешь. Тамплиеров не существовало более, и их золото уже
давно растаяло. Следовательно, оставались ломбардцы.
Уже в 1311 году они откупились от грозящего им выселения из пределов
Франции. На сей раз о новом выкупе не могло быть и речи; поэтому-то Мариньи
готовил исподволь захват всех их капиталов и имущества и высылку всех
ломбардцев из Франции. А за предлогом ходить было недалеко: взять хотя бы их
торговые отношения с Фландрией, равно как и финансовую поддержку, которую
они оказывали лигам недовольных сеньоров.
Крупный кусок готовился проглотить Мариньи! Ломбардцы, тоже именовавшиеся
королевскими горожанами, держались сплоченно: у них существовала особая,
сильная организация, во главе которой стоял их капитан. Ломбардцы были
повсюду, держали в своих руках почти всю торговлю, от них зависел кредит. Их
должниками были бароны, целые города, даже сам король. И по первому
требованию они аккуратно вносили столько милостыни и пожертвований, сколько
полагалось.
Поэтому-то Мариньи провел много ночей, подготовляя свой проект, в
целесообразности которого еще предстояло убедить короля.
Жизненная необходимость оказалась самым лучшим пособником Мариньи, и уже
в половине октября была полностью подготовлена крупнейшая операция, сильно
напоминавшая ту, что семь лет назад возвестила о гибели тамплиеров.
Но парижские ломбардцы были люди хорошо осведомленные: зная по опыту, как
нужно действовать, они не жалели денег на добывание государственных тайн.
Недреманное око Толомеи зорко следило за ходом событий.
ВЛАСТЬ И ДЕНЬГИ
Постепенно Карл Валуа проникся такой лютой ненавистью к Мариньи, что
готов был с радостью встретить любое несчастье, обрушившееся на Францию,
лишь бы удар одновременно сразил проклятого коадъютора; поэтому он старался
разрушить все его планы. В этом помогал ему и Робер Артуа, правда, на свой
лад: поскольку он просил у сиеннского банкира все более и более крупные
суммы, он смягчал недовольство своего кредитора, сообщая ему подробные
сведения о шагах, предпринимаемых Мариньи.
Как-то октябрьским вечером у Толомеи состоялось заседание, на котором
присутствовало тридцать человек, представлявших весьма своеобразную силу
того времени.
Младшему из них, Гуччо Бальони, было восемнадцать лет; самому старшему
семьдесят пять - звался он Бокканегра и был главным капитаном ломбардских
компаний. Как ни отличались друг от друга собравшиеся и внешностью и
возрастом, всех их роднило богатство одежды, уверенность речи, живость в
разговоре и быстрота жестов, и все они с одинаковым вниманием прислушивались
к словам Толомеи.
При свете больших восковых свечей, расставленных вдоль стен, все эти
люди, одинаково смуглые, с характерно подвижными лицами, говорившие на одном
языке, казались членами одной семьи. И были они также воинственным племенем,
готовым помериться силой вопреки своей малочисленности с любой лигой знати,
с любой ассамблеей горожан.
Здесь присутствовали представители семейств Перуцци, Альбицци, Гуарди,
Барди, Пуччи, Казинелли - словом, вся Флоренция, откуда родом был и старик
Бокканегра, и представитель торгового дома Барди мессир Боккаччо; были здесь
и Салимбени, и Буонсиньори, и Аллерани, и Цаккариа - из Генуи; были Скотти,
де Пьяценна, и был также сиеннский клан, над которым властвовал Толомеи. Все
эти люди соперничали между собой, боролись за положение в обществе,
выступали на поприще торговли как конкуренты, вели старинные счеты из-за
семейных неурядиц, из-за женщин. Но в минуту опасности все чувствовали свою
нерасторжимую братскую связь.
Толомеи скупо изложил суть дела, не скрыв от присутствующих всю тяжесть
создавшегося положения.
И когда ломбардцы уже готовы были принять крайнее решение - покинуть
Францию, закрыть все разбросанные по стране отделения и лавки, потребовать
от неблагодарных сеньоров полного возмещения долгов и с помощью золота, и
только золота, вызвать в столице смуту.., когда все уже заговорили разом,
взволнованно перебивая друг друга, и когда каждый с гневом думал о том, что
вынужден он здесь оставить; этот - пышное жилище, тот - молодую жену, другой
- трех своих любовниц, - Толомеи снова возвысил голос:
- У меня есть средство обезвредить коадъютора, а возможно, и совсем
свалить его.
- Тогда действуйте не колеблясь! Свалите его! - воскликнул Буонсиньори,
наших хлебах и безбожно пользуются нашими трудами!
- Довольно подставлять спину под удары! - поддержал его один из Альбицци.
- А какое же это средство? - осведомился Скотти. Толомеи отрицательно
покачал головой:
- Пока сказать вам этого не могу...
- Долги, конечно? - спросил Цаккариа. - Ну и что? Разве этих выскочек
такими вещами смутишь? Куда там! Наш отъезд будет для них лучшим выходом -
они попросту забудут, что они наши должники.
Цаккариа говорил желчным тоном: он принадлежал к захудалой компании и
страстно завидовал большим объединениям, ведущим крупные торговые операции.
Толомеи повернулся к нему и заговорил; в голосе сиенца слышалась спокойная
сила и вместе с тем осторожность:
- Нет, не просто долги, Цаккариа! Я имею в виду отравленное оружие, о
котором Мариньи и не подозревает и которое, с вашего разрешения, я предпочту
пока держать в тайне... Но для того чтобы пустить его в ход, я нуждаюсь в
вашей помощи. Ибо в своих сношениях с коадъютором мы должны противопоставить
силе силу - я хочу не только угрожать, но и предложить ему одну сделку..,
дабы Мариньи поставлен был перед выбором: или дать свое согласие, или
вступить с нами в смертный бой.
Он развил перед присутствующими свою мысль. Если вынесено решение
ограбить ломбардцев, это значит, что у короля нет денег расплатиться за
поход во Фландрию. Мариньи любой ценой должен пополнить оскудевшую казну -
от этого зависит его собственная судьба. Что ж! Ломбардцы готовы действовать
так, как подобает верноподданным короля, - другими словами, добровольно
предложат огромный заем и потребуют самые ничтожные проценты. Если Мариньи
откажется, тогда Толомеи вытащит из ножен подготовленное им оружие.
- Нет, Толомеи, ты обязан открыть нам тайну, - сказал Барда. - Что это за
оружие, о котором ты столько наговорил? После минутного колебания Толомеи
произнес:
- Если уж вы так настаиваете, я открою тайну, но лишь одному Бокканегре.
По зале пробежал смутный шепот, каждый взглядом спрашивал совета у
другого.
- Si... va bene... facciamo cosi <Да.., хорошо.., пусть будет так
(итал.).>, - послышались голоса. Толомеи увлек старика Бокканегру в угол
комнаты и что-то сказал ему вполголоса. Присутствующие не отрываясь смотрели
на старческое тонконосое лицо почтенного флорентийца, на его запавшие губы,
на тусклые глаза.
Сиеннский банкир рассказал Бокканегре о казнокрадстве Жана де Мариньи, о
его слишком вольном обращении с имуществом казненных тамплиеров и о
существовании собственноручной расписки молодого архиепископа.
- Две тысячи ливров нашли неплохое применение, - шепотом добавил Толомеи.
- Так я и знал, что они рано или поздно сослужат мне службу.
Из старческой груди Бокканегры вырвалось короткое кудахтанье, что должно
было означать смех; затем он вернулся на место и кратко заявил, что можно
полностью довериться Толомеи. А Толомеи, вооружившись навощенной табличкой и
стилем, приготовился записывать суммы, которые должен был внести каждый на
случай, если король обратится к ломбардцам с просьбой о займе.
Первым подписался Бокканегра, и подписался на весьма солидную сумму: на
десять тысяч тринадцать ливров.
- Почему же тринадцать? - спросил его кто-то с недоумением.
- Чтобы им эта цифра принесла несчастье.
- А ты сколько можешь внести, Перуцци? - спросил Толомеи. Перуцци стал
быстро подсчитывать что-то на табличке.
- Погоди минутку.., сейчас скажу, - ответил он.
- А ты, Гуарди?
У всех ломбардцев был такой вид, словно у них собирались вырезать кусок
живого мяса. Генуэзцы, столпившись вокруг Салимбени и Цаккариа, держали
совет. О них ходила слава самых прожженных и хватких дельцов. Недаром о
банкирах из города Генуя сложили поговорку: "Стоит генуэзцу взглянуть на
твой карман, как там уже пусто". Однако и они согласились, и кто-то из них
выразил вслух общую мысль: "Ежели Толомеи удастся вытащить нас из этой
истории, быть ему рано или поздно на месте старика Бокканегры".
Толомеи приблизился к семейству Барда, которые вполголоса совещались с
Боккаччо.
- Ну, сколько, Барда? Старший из Барда улыбнулся.
- Столько же, сколько и ты, Толомеи. Сиеннец широко открыл свой левый
глаз.
- Значит, внесешь вдвое против того, что предполагал?
- Что ж, потерять все до гроша еще хуже, - ответил Барда, пожимая
плечами. - Non е vero, разве не так, Боккаччо?
Боккаччо покорно наклонил голову. Но тут же поднялся и отвел в сторону
юного Гуччо. После встречи на лондонской дороге между ними установилась
какая-то близость.
- Правда, что твой дядюшка может свернуть Ангеррану Шею? - спросил мессир
Боккаччо.
На что Гуччо с самым важным видом ответил:
- Дорогой Боккаччо, ни разу в жизни я не слышал, чтобы мой дядя обещал
то, чего сделать не может.
Когда совещание окончилось, во всех церквах уже отошла вечерня, и над
Парижем спустилась ночь. Тридцать итальянских банкиров покинули дом Толомеи
через маленькую боковую дверцу, выходившую прямо к монастырю Сен-Мэрри. Они
шли гуськом, каждый в сопровождении слуги с факелом в руках, и необычная эта
процессия, окруженная багровым кольцом пламени, двигалась среди мрака,
словно взывая к небесам о сохранении богатств, коим грозила опасность, -
покаянное шествие поклонников златого тельца.
Оставшись в своем кабинете наедине с Гуччо, Толомеи подбил общую сумму
обещанных взносов - так полководец перед боем подсчитывает наличный состав
своих армий. Закончив работу, он удовлетворенно улыбнулся. Полузакрыв глаза,
он протянул к камину, где угли уже подернулись пеплом, руки с набрякшими
венами и пробормотал:
- Вы еще не победили, мессир де Мариньи. Потом обратился к Гуччо:
- Если мы выиграем битву, мы потребуем новых привилегий во Фландрии.
Ибо даже перед угрозой полного разорения Толомеи не мог не мечтать о той
выгоде, которую он извлечет из пережитого страха и риска. Легко неся перед
собой округлое брюшко, он подошел к сундуку, отпер его и достал оттуда
кожаный кошель.
- Расписка, выданная архиепископом, - произнес он. - Вспомни, какую
ненависть питает к обоим Мариньи его высочество Валуа, вспомни, что говорят
об обоих братьях Мариньи, слухи о том, что Ангеррана якобы подкупили
фламандцы, - словом, поверь мне, причин вполне достаточно, чтобы вздернуть и
архиепископа, и коадъютора... А ты бери лучшего коня и скачи скорее в Нофль,
где и спрячешь бумагу в надежное место...
Взглянув прямо в глаза племянника, Толомеи добавил:
- Если со мной случится несчастье, ты, дорогой мой Гуччо, передашь этот
документ в руки его светлости Артуа. Он уж сумеет найти ему достойное
применение... Только будь осторожен, ибо на наше отделение в Нофле могут
напасть лучники...
И внезапно Гуччо, забыв о ждущих его опасностях, вспомнил Крессэ,
красавицу Мари и их первый поцелуй у зеленеющего ржаного поля.
- Дядюшка, дядюшка, - живо заговорил он, - мне пришла в голову одна
мысль. Я сделаю все, что вам угодно. Но вместо того чтобы ехать в Нофль, я
отправлюсь прямо в замок Крессэ, хозяева которого наши должники. В свое
время я спас их чуть ли не от гибели - заемное письмо не пустяк. Думаю, что
ничто не изменилось, их дочка не откажется мне помочь.
- Чудесная мысль! - подхватил с жаром Толомеи. - Ты взрослеешь, мой
мальчик. Настоящему банкиру и доброе сердце должно приносить пользу...
Поступай как знаешь. Но поскольку ты нуждаешься в услугах этих людей, негоже
ехать к ним с пустыми руками. Возьми несколько локтей материи, затканной
золотом, и штуку кружев, которые мне вчера прислали из Брюгге. Это для дам.
Кажется, ты говорил, что там есть еще два сына?
- Да, - ответил Гуччо. - Но они страстные охотники и ничем, кроме охоты,
не интересуются.
- Великолепно! Тогда отвези им двух соколов, я их велел доставить для
Артуа. Ничего, подождет... Кстати...
Толомеи тихонько рассмеялся, но тут же умолк: в голову ему пришла новая
мысль.
Он снова нагнулся над сундуком и вытащил оттуда еще один пергаментный
свиток.
- Вот счета его светлости Артуа, - начал он. - При случае он не откажется
тебе помочь. Но куда вернее будет, если ты, протянув правой рукой прошение,
покажешь левой пачку его расписок... А вот долги короля Эдуарда... Не знаю,
племянничек, удастся ли тебе разбогатеть при помощи всех этих бумаг, знаю
одно - с ними можно наделать немало зла! Итак, в путь! Мешкать не время.
Вели седлать коня.
Положив ладонь на плечо юноши, Толомеи наставительно произнес:
- Судьба всех наших компаний в твоих руках, Гуччо, смотри не забывай
этого. Хорошенько вооружись и возьми с собой двух людей. Захвати также вот
этот мешочек - здесь тысяча ливров: это оружие посильнее всех клинков на
свете.
Гуччо обнял дядю с незнакомым ему доселе волнением. На этот раз вовсе не
требовалось выбирать себе личину воображаемого героя и разыгрывать роль
преследуемого властями заговорщика; роль эта предоставлялась ему самой
жизнью; человек мужает, рискуя, и Гуччо становился мужчиной.
Меньше чем через час он уже скакал к воротам Сент-Онорэ в сопровождении
двух слуг, отряженных дядей.
Тем временем мессир Спинелло Толомеи, накинув на плечи плащ, подбитый
мехом, ибо октябрь выдался холодный, кликнул двух слуг с кинжалами за поясом
и факелами в руках и отправился под таким конвоем в особняк, занимаемый
Ангерраном де Мариньи, чтобы дать коадъютору генеральный бой.
- Доложите его светлости Ангеррану, что банкир Толомеи хочет видеть его
по неотложному делу, - сказал он привратнику.
Толомеи попросили обождать в богато обставленной прихожей - коадъютор жил
с чисто королевской роскошью.
- Проходите, мессир, - пригласил его наконец секретарь, распахнув дверь.
Толомеи прошел три просторные залы и очутился лицом к лицу с Ангерраном
де Мариньи, который, сидя в одиночестве у себя в кабинете, доедал ужин, не
переставая просматривать бумаги.
- Вот поистине неожиданный гость, - холодно сказал Мариньи, знаком
приглашая банкира садиться. - И по какому делу? Толомеи вежливо нагнул
голову, сел и спокойно ответил:
- По государственному, мессир. Уже несколько дней по городу ходят слухи о
подготовляемых Королевским советом мерах, которые затрагивают и мое
коммерческое предприятие, скажу откровенно, затрагивают весьма
чувствительно. Кредит подорван, покупателей становится все меньше,
поставщики требуют немедленной уплаты, а что касается тех, с которыми у нас
другие дела.., ну скажем, к примеру, долги.., так как они все отодвигают и
отодвигают сроки. Так что создается крайне затруднител
...Закладка в соц.сетях
