Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...подобное нарушение этикета? Предположили даже, что
Робер утомился охотясь или занемог, но он должен бы был послать своего
слугу, чтобы тот от имени господина принес королю извинения.
- Робер, сир племянник мой, ведет себя при вашем дворе, будто он в
харчевне. Впрочем, ничего тут удивительного нет, от него всего можно
ждать, - заметил Иоганн Геннегау, дядя королевы Филиппы.
Иоганн Геннегау, имевший претензии считать себя образцом рыцарской
учтивости, недолюбливал Робера, в его глазах граф Артуа был просто
клятвопреступником, изгнанным французским королем за подделку печатей, и
он порицал Эдуарда III за то, что тот слишком доверяет своему родичу. К
тому же в свое время Иоганн Геннегау, так же как и Робер, был влюблен в
королеву Изабеллу, и со столь же малым успехом; но его до глубины души
уязвляла манера Робера где-нибудь в сторонке шутливо беседовать с
королевой-матерью.
Эдуард промолчал и опустил свои длинные ресницы, так он давал себе
время не поддаться первому порыву раздражения. Он сдержался от гневного
замечания, услышав которое, люди решили бы: "Король говорит, не подумав,
король произнес несправедливое слово". Потом поднял взгляд и посмотрел на
графиню Солсбери, безусловно, самую пленительную даму при английском
дворе.
Высокая, с роскошными черными косами, с овальным бледным личиком без
румянца, с лиловатой тенью на веках, отчего глаза ее казались чуть
приподнятыми к вискам, графиня Солсбери словно была вечно погружена в
какие-то тайные свои мечты. Такие женщины всегда опасны, ибо при всем
своем мечтательном облике они не мечтают, а мыслят. И глаза, окруженные
лиловатой тенью, слишком часто встречались с глазами короля.
Ее супруг, Уильям Монтегю, граф Солсбери, не обращал внимания на эту
перестрелку взглядов, прежде всего потому, что верил в добродетели жены,
равно как и в благородство своего друга короля, а также и потому, что сам
в эту минуту с удовольствием слушал смех, остроумные замечания и щебетанье
дочки графа Дерби, своей соседки по столу. Почести одна за другой сыпались
на Солсбери: его только что назначили смотрителем Пяти портов и маршалом
Англии.
Но королеву Филиппу глодала тревога. Женщину всегда гложет тревога,
когда она в тягости, а глаза ее мужа слишком часто ищут чужого взгляда.
Филиппа снопа ждала ребенка, но на сей раз Эдуард не выказывал ей былой
признательности, восхищения, на которые был так щедр в те времена, когда
она носила под сердцем первое дитя.
Эдуарду уже минуло двадцать пять; он решил отпустить бородку, и, так
как решение это принято было всего несколько недель назад, мягкие
белокурые волосы вились лишь на подбородке. Уже не для того ли он ее
отпустил, чтобы понравиться графине Солсбери? А может быть, желал придать
своему все еще юношескому лицу выражение властности? С этой бородкой
Эдуард вдруг стал похож на своего отца: казалось, Плантагенет пожелал
проявить себя в его особе и возобладать над Капетингом. Человек, просто
потому, что живет на свете, неизбежно становится хуже и теряет в чистоте
то, что приобретает во власти. Ручеек, столь прозрачный в самом своем
истоке, превратившись в реку, несет с собой грязь и тину. Так что мадам
Филиппа имела немало оснований тревожиться...
Вдруг за распахнувшимися створками двери раздались пронзительные звуки
рылей и лютни, в залу вошли две юные прислужницы, лет по четырнадцати, не
более, в венках из листьев, в длинных белых рубашках, с корзинками на
руке, откуда они полными пригоршнями кидали на пол ирисы, маргаритки и
алый шиповник. И обе пели: "Иду в зеленые луга, туда зовет любовь меня".
За ними следовали два менестреля, аккомпанируя девушкам на рылях. А позади
шагал Робер Артуа, на целые полкорпуса возвышаясь над своим маленьким
оркестром, и на высоко поднятых руках нес он серебряное блюдо, где
красовалась жареная цапля.
Все присутствующие сначала улыбнулись, потом дружно расхохотались над
этим шутовским шествием. Робер Артуа в роли стольника! Ну кто, кроме него,
мог так мило и так забавно извиниться за опоздание?
Слуги застыли на месте, кто с ножом, кто с кувшином в руках, готовые в
любую минуту присоединиться к кортежу и принять участие в веселой игре.
Но вдруг громовой голос покрыл все остальные звуки: и песни, и лютни, и
рыли.
- Расступись, негодные людишки! Это я вашему королю хочу преподнести
свой дар!
Смех возобновился. Ловко придумал - "негодные людишки". А Робер тем
временем остановился возле Эдуарда III и, делая вид, что хочет стать на
колени, протянул ему блюдо.
- Государь! - воскликнул он. - Вот эту цаплю поймал мой сокол. Цапля
самая что ни на есть трусливая птица во всем белом свете, ибо улепетывает
она ото всех без разбору. По моему мнению, жители вашей страны должны
свято чтить ее, и куда сподручнее было бы поместить на гербе Англии не
львов, а именно цаплю. И вам, король Эдуард, приношу я ее в дар, ибо он по
праву предназначен самому робкому и трусливому изо всех государей,
которого лишили королевства Французского - его законного наследства - и
которому не хватает мужества отвоевать то, что ему принадлежит по праву.
Воцарилась тишина. Смех сменило гробовое молчание: кто испугался, кто
вознегодовал. Оскорбление было нанесено прямо в лицо Эдуарду III.
Приподнявшись с места, Солсбери, Сеффолк, Вильгельм Мауни, Иоганн Геннегау
уже готовились броситься на дерзкого по первому знаку короля. Непохоже,
чтобы граф Артуа был пьян. Значит, рехнулся? Конечно, рехнулся, слыханное
ли Дело, чтобы при каком-либо королевском дворе и по более серьезному
поводу чужеземец, выгнанный из родной страны, осмелился действовать таким
образом.
Лицо короля залил румянец. Эдуард посмотрел прямо в глаза Роберу.
Выгонит ли он сейчас его из зала пиршественного, выгонит ли его за пределы
своего королевства?
Как и всегда, Эдуард ответил не сразу: он знал, что любое королевское
слово, будь то даже "спокойной ночи", брошенное на ходу своему пажу, не
простое слово. Силой заткнуть рот дерзкому - это не значит еще снять
оскорбления, изреченные дерзкими устами. Эдуард был мудр и, кроме того,
честен. Мужество доказывается вовсе не тем, что вы в гневе лишите всех
пожалованных вами благ вашего родича, которому вы дали приют и который
верно вам служит; мужество доказывается не тем, что вы прикажете бросить в
темницу человека только за то, что он обвинил вас в слабости. Мужество
доказывается тем, что вы сумеете опровергнуть предъявленное вам обвинение.
Он поднялся с места.
- Коль скоро со мной обошлись как с трусом в присутствии дам и моих
баронов, лучше будет, если я выскажу по этому поводу свое мнение; и, дабы
убедить вас, дорогой кузен, что вы обо мне судите неправильно и что совсем
не трусость до сих пор удерживает меня, даю вам клятву, что еще до конца
этого года я переплыву море и брошу вызов тому, кто мнит себя французским
королем, и буду биться с ним, пусть даже против его десяти человек я смею
выставить только одного. Я благодарен вам за цаплю, вашу охотничью добычу,
и принимаю ее с доброй душой.
Сотрапезники по-прежнему молчали, но чувство каждого как бы изменилось
в самой своей сути, в самом своем накале. Губы жадно хватали воздух,
распрямлялись плечи. С неестественно громким звоном упала оброненная
кем-то ложка. Глаза Робера засветились торжеством. Он согнулся в поклоне и
произнес:
- Сир, мой юный и доблестный кузен, я и не ждал от вас иного ответа. В
вас заговорило благородное ваше сердце. Я радуюсь вашей славе, а мне вы
подали надежду, что я вновь смогу увидеть свою супругу и детей. Клянусь
перед господом богом, который слышит нас на небесах: я во всех битвах буду
впереди вас и, сколько бы мне ни было отпущено на этой земле лет, все они
будут отданы на служение вам и на отмщение моим врагам.
Потом он обратился ко всему застолью:
- Благородные мои лорды, хочу надеяться, что у каждого из вас хватит
мужества принести клятву, как только что принес ее ваш обожаемый король!
Все еще не выпуская из рук блюда с жареной цаплей, крылья и гузку
которой затейник повар убрал перьями, Робер шагнул к Солсбери:
- Благородный Монтегю, к вам первому обращаюсь я!
- К вашим услугам, граф Робер, - ответил Солсбери, всего несколько
минут назад чуть не бросившийся на дерзкого.
И, поднявшись, он громко провозгласил:
- Коль скоро государь наш назвал своего врага, то и я назову своего. И
так как я маршал Англии, даю обет не знать ни отдыха, ни срока, до тех
пор, пока не разобью на голову в бою маршала короля Филиппа, лжекороля
Франции!
Присутствующие встретили его слова рукоплесканиями восторга.
- А я тоже хочу принести клятву, - воскликнула, хлопая в ладоши,
графиня Дерби. - Почему дам лишают права приносить клятвы?
- Да нет, никто их такого права не лишает, милейшая графиня, - возразил
Робер, - и это только пойдет на пользу всем - мужчины еще крепче будут
держать свое слово. А ну, отроковицы, - крикнул он двум девчушкам в венках
из свежих зеленых веток, - а ну-ка, спойте нам в честь дамы, которая хочет
принести обет.
Менестрели и отроковицы снова завели: "Иду в зеленые луга, туда зовет
любовь меня". Когда пение закончилось, графиня Дерби, перед которой Робер
держал серебряное блюдо с цаплей, уже успевшей покрыться слоем остывшего
жирного соуса, прощебетала своим пронзительным голоском:
- Даю обет и клянусь перед Всевышним, что я не выйду ни за кого замуж,
будь то принц, граф или барон, прежде чем благородный лорд Солсбери не
выполнит свой обет. И если он останется в живых и вернется сюда, я пожалую
ему свое тело с доброй душой.
Этот обет был выслушан присутствующими не без удивления, а Солсбери
слегка покраснел.
Но графиня Солсбери даже не повернула в сторону говорившей свою
головку, увенчанную короной роскошных темных кос; только губы слегка
тронула насмешливая улыбка, да глаза, обведенные лиловатой тенью, она
подняла к Эдуарду, как бы говоря: "Чего же нам-то после этого
стесняться..."
Робер поочередно останавливался возле каждого сидевшего за столом, но,
чтобы каждый успел собраться с мыслями, какой ему дать обет и выбрать себе
личного врага, приказывал менестрелям играть на рылях, а отроковицам петь.
Граф Дерби, отец той самой щебетуньи, что громогласно дала чересчур смелый
обет, поклялся вызвать на бой графа Фландрского; новоиспеченный граф
Сеффолк выбрал себе короля Богемского; юный Готье де Мони, только недавно
посвященный в рыцари и не успевший растратить свой пыл, сумел расшевелить
всю компанию, заверив, что превратит в пепел все города, лежащие по
соседству с Геннегау и принадлежащие Филиппу Валуа; и пусть до тех пор он
будет смотреть на свет божий одним глазом.
- Ну что ж, пусть будет так, - сказала сидящая с ним рядом графиня
Солсбери, прикрывая двумя пальчиками его правый глаз, - и, когда вы
сдержите ваше слово, тогда я отдам свою любовь тому, кто любит меня
сильнее прочих: вот и я тоже дала обет.
Во время всей этой небольшой речи графиня пристально глядела на короля.
А простодушный Готье, поверивший, что клятва красавицы адресована ему, так
и сидел, прижмурив один глаз, даже когда графиня убрала свои пальчики. Но
и этого показалось ему мало, он вытащил красный носовой платок и завязал
им глаз, чтобы тот действительно оставался закрытым, и затянул платок
узлом на затылке.
Минута подлинного величия миновала. Раздались смешки вперемешку с
похвальбой, каждый старался превзойти собеседника. Блюдо с цаплей уже
перекочевало к мессиру Иоганну Геннегау, хотя тот в душе сильно надеялся,
что вся эта комедия худо обернется для ее творца. Никому не дано поучать
его в вопросах чести, и поэтому на его румяном лице читалась явная досада.
- Когда мы сидим в таверне и изрядно выпиваем, - обратился он к Роберу,
- то легко даем любые обеты и клятвы, лишь бы привлечь к себе взоры дам. И
тогда кажется, будто находимся мы среди одних Оливье, Роландов и
Ланселотов. Когда же мы бросаемся в атаку на наших боевых конях,
прикрываясь щитом, нацелив на неприятеля острие копья, я когда сближаемся
с врагом, мы не в силах побороть ледяного холода страха, о, сколько же
хвастунишек предпочли бы отсидеться в такую минуту где-нибудь в погребе!..
Король Богемский, граф Фландрский и маршал Бертран - такие же бесстрашные
рыцари, как и мы с вами, дражайший кузен Робер, и вы сами это прекрасно
знаете! Ибо, хоть нас с вами обоих, правда, по различным причинам,
прогнали от французского двора, мы их достаточно хорошо узнали; они еще
полностью не рассчитались с нами! Что касается меня лично, то я просто даю
обет в том, что, ежели наш король Эдуард захочет пройти через Геннегау, я
неизменно буду при нем и буду поддерживать его дело. И это будет уже
третья война, где я верой и правдой послужу ему!
Теперь Робер подошел к королеве Филиппе. И опустился перед ней на
колени. Пухленькая Филиппа повернула к Эдуарду свое личико, все усеянное
веснушками.
- Я не могу дать обета без разрешения моего сеньора, - ответила она.
Так она спокойно преподала хороший урок своим придворным дамам.
- Клянитесь в чем вам угодно, душенька моя, клянитесь со всем пылом, я
заранее одобрю все, что вы ни скажете, и да поможет вам бог! - воскликнул
король.
- Если так, дорогой мой сир, если я могу принести любую клятву, то,
коль скоро я в тягости и душа моя неспокойна, клянусь, дитя не выйдет из
чрева моего, если вы не увезете меня с собой за море, выполняя свой
обет...
Голос ее слегка дрогнул, как в день их бракосочетания.
- ...Но буде так, что вы оставите меня здесь, - продолжала она, - и
отправитесь туда вместе с другими, я зарежусь большим стальным ножом, дабы
разом загубить и душу свою, и плод чрева моего!
Все это Филиппа произнесла как-то удивительно просто, но намек был
столь ясен, что каждый понял, о чем идет речь. Никто не осмелился
взглянуть на графиню Солсбери. Король опустил длинные ресницы, взял руку
королевы, поднес ее к губам и, желая прервать неловкое молчание,
проговорил:
- Душенька моя, всем нам вы преподали урок подлинного долга. После
ваших слов никому не пристало давать никаких обетов.
И обратился к Роберу:
- Дорогой мой кузен Артуа, займите ваше место возле королевы.
Один из стольников ловко разрезал цаплю, но мясо оказалось чересчур
жестким, так как его не выдержали как следует, и к тому же холодным, так
как церемония обетов и клятв слишком затянулась. Тем не менее каждый
проглотил кусочек дичины. Один лишь Робер находил в ней особый смак: нынче
и впрямь началась война.
6. СТЕНЫ ВАННА
И обеты, данные в Виндзоре, были исполнены.
Шестнадцатого июля все того же 1338 года Эдуард III отплыл из Ярмута со
своей флотилией, насчитывавшей четыре сотни судов. На следующий день он
высадился в Антверпене. Королева Филиппа находилась при нем, и множество
рыцарей в подражание Готье де Мони прикрыли себе правый глаз ромбовидным
кусочком алого сукна.
Но сейчас еще не пришла пора битв, а пришла пора переговоров. В
Кобленце 5 сентября Эдуард имел встречу с императором Священной империи.
Ради этой торжественной церемонии Людвиг Баварский сочинил себе
диковинный наряд, не то императорский, не то папский: надел папскую
далматику на королевский хитон, а на папскую тиару нацепил усыпанную
драгоценными каменьями корону. В одной руке он держал скипетр, а в другой
- державу, увенчанную крестом. Своим убранством он как бы утверждал себя
владыкой всего христианского мира.
С высоты своего трона он обвинил Филиппа VI в незаконном восшествии на
престол Франции, признал Эдуарда подлинным королем Франции и вручил ему
золотой жезл, что означало назначение императорским викарием. И эту мысль
подбросил императору опять-таки Робер Артуа, который вовремя вспомнил, что
его дядюшка Карл Валуа перед каждым из своих походов первым делом
добивался звания папского викария. Людвиг Баварский поклялся отстаивать в
течение семи лет права Эдуарда, и все немецкие принцы, прибывшие вместе с
императором, поддержали его клятву.
Тем временем Яков ван Артевельде продолжал призывать народ к мятежу в
графстве Фландрском, откуда окончательно сбежал Людовик Неверский. Так от
города к городу шел Эдуард III, собирая представительные ассамблеи, где
его признавали королем Франции. Он давал обещания присоединить к Фландрии
города Дуэ, Лилль и даже графство Артуа, дабы жил на этих землях единый
народ, воодушевленный общими интересами. В этих великих предначертаниях
неизменно упоминалось Артуа, что свидетельствовало о том, кто именно был
их вдохновителем, и нетрудно было догадаться, кто под опекой Англии будет
пользоваться всеми доходами с графства.
Одновременно Эдуард решил расширить торговые привилегии городов: вместо
того, чтобы требовать налоги, он обещал предоставить субсидии и скрепил
свое обещание печатью, где были выгравированы гербы Англии и Франции.
В Антверпене королева Филиппа произвела на свет второго сына, Лионеля.
А в Авиньоне папа Бенедикт XII с еще большим усердием хлопотал о мире,
но, увы, тщетно. Он и крестовый поход-то осудил с единственной целью -
помешать франко-английской войне, а она теперь, вот вам, начнется не
сегодня-завтра.
Между английскими авангардами и французскими гарнизонами уже
происходили серьезные стычки и в Вермандуа и в Тьераше, на что Филипп VI
ответил отправкой отрядов в Гиэнь и в Шотландию, дабы поднять там мятеж от
имени малолетнего Дэвида Брюса.
Сам Эдуард III появлялся то в Лондоне, то во Фландрии, закладывая в
итальянских банках драгоценности английской короны, дабы покрыть расходы
на содержание войска, а также дабы удовлетворить требования новых своих
вассалов.
Собрав свое воинство, взяв из Сен-Дени орифламму, Филипп VI дошел до
Сен-Кантена, но, когда до англичан оставался всего день пути, вдруг круто
повернул со всей своей армией и отправился обратно, чтобы возложить
орифламму снова на алтарь Сен-Дени. По какой причине этот король, славный
участник всех турниров, вдруг увильнул от встречи с неприятелем? Все
ломали голову над этой загадкой. Быть может, Филипп VI считал, что в такую
мокрядь не стоит ввязываться в битву? Или, быть может, в последнюю минуту
вспомнились ему мрачные предсказания его дяди Роберта Астролога? Так или
иначе, он заявил, что предпочитает иной план кампании. За одну только ночь
он со страху измыслил новый план военных действий. Он, мол, решил
завоевать Англию. И разве уже не вступала нога французов на английскую
землю, разве герцог Нормандский более трех веков назад не покарал
Британию?.. Так вот, и он, Филипп VI, он тоже достигнет тех же берегов,
Гастингса, и герцог Нормандский, его собственный сын, будет сражаться бок
о бок с отцом. Итак, каждый из двух королей похвалялся, что завоюет
государство другого.
Но для успешного выполнения этого плана первым делом требовалось
господство на море. Так как основная часть войск Эдуарда находилась на
континенте, Филипп задумал отрезать их от главных баз, и тем затруднить
доставку продовольствия и людских резервов. Вот возьмет и уничтожит
английский флот.
Двадцать второго июня 1340 года в устье Шельды, отделяющей Фландрию от
Зеландии, появилось две сотни кораблей, причем каждый носил очаровательное
имя и на каждой грот-мачте реял французский стяг: "Пилигримка", "Корабль
Господень", "Миколетта", "Красотка", "Хвастунья" и "Святая дева Мария"...
На корабли погрузили двадцать тысяч матросов и солдат в сопровождении
отряда лучников, но среди них едва ли насчитывалось более полутора сотен
дворян. Французское рыцарство недолюбливало море.
Капитан Барбавера, командующий пятьюдесятью генуэзскими галерами,
которые нанял король французский, сказал адмиралу Бегюше:
- Ваша светлость, смотрите, на нас движется король Англии со своим
флотом. Отправляйтесь-ка со всеми вашими судами в открытое море, ибо, если
вы замешкаетесь, вас здесь запрут наглухо, как в шлюзе; на стороне
англичан сейчас и ветер, и солнце, и морской прилив, и они зажмут вас так,
что вы будете бессильны.
Не мешало бы прислушаться к его словам: за плечами капитана Барбаверы
было целых тридцать лет морской службы и это он в минувшем году, находясь
на службе у французского короля, отважно сжег и разграбил город
Саутгемптон. Но адмирал Бегюше, бывший смотритель королевских вод и лесов,
гордо ответил капитану:
- Позор тому, кто уйдет отсюда!
И он выстроил свои суда в три ряда: в первом ряду флотилию Сены, затем
Пикардии и Дьеппа и, наконец, Каэна и Котантена; приказал связать корабли
между собой канатами и расставил людей так, как будто речь шла о защите
укрепленного феодального замка...
Возвратившийся накануне из Лондона король Эдуард командовал примерно
равным флотом. И людей у него было не больше, чем у французов; зато на
корабли он посадил две тысячи дворян, среди коих находился и Робер Артуа,
хотя тот терпеть не мог морских путешествий.
Среди английской флотилии был также только-только сошедший с верфи
корабль, охраняемый восемью сотнями солдат и предназначавшийся для
придворных дам королевы Филиппы.
Уже к вечеру Франции пришлось окончательно распроститься со своей
мечтой - с мечтой о господстве на море.
В тот день никто и не заметил золотого заката, так ярко пылали
охваченные пламенем французские суда, озаряя всю округу.
Нормандских и пикардийских рыбаков, матросов с Сены покрошили на куски
английские лучники, на помощь которым подоспели фламандцы на своих
плоскодонных барках и набросились с тыла на эти укрепленные замки под
парусами. Трещали мачты, бряцало оружие, хрипели умирающие. Бились на
мечах и секирах среди груды обломков. Те, кому удалось выжить в этом
побоище, не дожидаясь его конца, прыгали через борт, прямо в месиво
трупов, не то в воду, не то в кровь. Морские волны, играючи, перекатывали
сотни отрубленных рук.
На рее корабля, на котором находился Эдуард, болталось тело адмирала
Бегюше. Зато капитан Барбавера вместе со своими генуэзскими галерами уже
давно успел уйти в открытое море.
Хотя англичан тоже здорово потрепали, они все равно чувствовали себя
победителями. Самая большая их потеря - корабль с придворными дамами
королевы под ужасные вопли пошел ко дну. И разноцветные платья, словно
мертвые птицы, покачивались на волнах среди человеческих трупов.
Король Эдуард был ранен в бедро, и в его сапог белой кожи натекла
кровь; но зато теперь война пойдет на французской земле.
Эдуард III тотчас послал Филиппу VI новый картель. "_Дабы избежать
великого уничтожения народов и стран во имя высокого духа христианства,
любой правитель должен в сердце своем тому воспрепятствовать_", английский
король предлагал своему французскому кузену встретиться с ним в честном
бою, коль скоро раздоры о престоле Франции - личное их дело. И буде Филипп
Валуа не пожелает "_этого поединка один на один_", Эдуард предлагал такое:
пусть каждый из королей, сопровождаемый с той и другой стороны сотней
рыцарей, выйдет на ристалище: да, да на турнир, но копья пусть не будут
затуплены, мечи пусть будут положенного веса, и пусть не присутствуют на
турнире судьи-распорядители, следящие за тем, чтобы все шло по правилам; и
наградой в этом турнире будет не драгоценная брошь, не ученый сокол, а
корона Людовика Святого.
Но король, прославленный турнирный боец, ответил, что предложение его
кузена принять не может, ибо направлено-де оно Филиппу Валуа, а не королю
Франции, вассалом коего является Эдуард, предатель и мятежник.
Папе удалось выторговать новое перемирие. Его легаты, что называется,
не щадили живота своего и приписали себе всю заслугу этого временного
затишья, хотя оба короля согласились на него только для того, чтобы
отдышаться.
Второе перемирие могло бы еще длиться и длиться, но тут как на грех
отдал богу душу герцог Бретонский.
После него не осталось ни законного сына, ни прямого наследника.
Герцогство потребовали себе разом граф Монфор-л'Амори, последний
оставшийся в живых брат герцога, и Шарль де Блуа, его племянник, - словом,
повторилась точь-в-точь история с графством Артуа, да и с юридической
стороны она мало чем отличалась от первой. Филипп VI принял сторону своего
свойственника Шарля де Блуа, который был через жену связан с домом Валуа.
И тут же Эдуард III встал на защиту Жана де Монфор. Так что было теперь
два короля Франции, и у каждого из них по своему герцогу Бретонскому,
совсем так, как у каждого уже был свой король Шотландский.
Бретонское наследство затрагивало кровные интересы Робера, коль скоро
по материнской линии он происходил от герцогов Бретани. Поэтому-то Эдуарду
III но оставалось ничего иного, как поручить своему родичу-гиганту
командование начинавшейся кампанией.
Наконец-то наступил для Робера Артуа час великого его торжества.
Роберу исполнилось пятьдесят пять лет. После многолетней школы
ненависти огрубели черты лица, волосы приняли странный оттенок - цвета
сидра, разбавленного водой, - так обычно седеют рыжие. И был он уже не тем
отъявленным шалопаем, который крушил и грабил замки своей тетушки Маго,
воображая, что ведет настоящую войну. Теперь-то он знал, что такое война,
и тщательно готовился к кампании; он пользовался авторитетом, которы
...Закладка в соц.сетях
