Жанр: История
Проклятые короли 1-7.
...ву валятся! А когда так плохо начинается, то и...
Да и растеряха к тому же! Нет, очевидно, она правду говорит. Если
хочешь обмануть человека, такой ерунды нарочно не выдумаешь. Робер с
удовольствием придушил бы ее, если бы от этого хоть какая-то польза была.
- Очевидно, после моего посещения они что-то заподозрили, - добавила
она, - обнаружили корф и взломали замки. Конечно, тут без Беатрисы не
обошлось...
Дверь приоткрыли, и между створками просунулась голова Лорме. Робер
досадливо махнул рукой, и голова исчезла.
- Но ведь, ваша светлость, - продолжала Жанна Дивион таким тоном,
словно хотела искупить свою вину, - все эти письма можно в конце концов
сделать заново, как по-вашему?
- Как так заново?
- А что ж тут такого, раз известно, что там было написано! Я, например,
отлично помню, могу вам повторить почти слово в слово письмо монсеньора
Тьерри.
Глядя куда-то вдаль пустыми глазами, подчеркивая каждую фразу вытянутым
вперед пальцем, она начала:
- "Чувствую тяжкую на себе вину, что столь долго таил то, что нрава на
графство Артуа принадлежит его светлости Роберу по соглашению, принятому
перед бракосочетанием его светлости Филиппа Артуа с мадам "Бланкой
Бретонской; соглашение сие составлено в двух экземплярах, скрепленных
печатью, из коих вторым владею я, а другой был изъят из королевских
архивов одним из наших знатнейших вельмож... И единственное желание мое,
чтобы после кончины графини Маго, по приказу коей, а также желая ей
угодить, действовал я, буде господь бог призовет ее прежде меня, вернуть
упомянутому выше его светлости Роберу то, что я хранил все это время..."
Та самая Дивион, что преспокойно теряла ключи, могла зато запомнить
слово в слово прочитанное ею всего один раз послание. Бывают же люди, у
которых так удивительно устроены мозги! И она предлагает Роберу, как нечто
самое естественное в мире, подделать документы! Видно, полностью лишена
понятия добра и зла, не ощущает никакой разницы между тем, что хорошо и
что дурно, между тем, что дозволено, и тем, что запрещено. По ее
разумению, хорошо то, что идет ей на пользу. За свои сорок два года Робер
успел совершить чуть ли не все смертные грехи: убивал, лгал, доносил,
грабил, насиловал. Но подделывать документы - такого ему еще не
доводилось!
- Есть еще один бывший бальи из Бетюна, Гийом де ла Планш, он тоже
должен все это помнить и поможет нам, ибо в те годы служил у монсеньора
Тьерри писцом.
- А где, он этот ваш бывший бальи? - спросил Робер.
- В тюрьме.
Робер досадливо пожал плечами. Час от часу не легче! Ах, какой же он
совершил непростительный промах, так глупо поторопившись в столь
щекотливом деле. Надо было подождать, когда бумаги будут у него в руках, а
он удовольствовался обещанием. Правда и то, что представился весьма
удобный случай - присяга английского короля, недаром сам Филипп VI
советовал не упускать благоприятной минуты...
Старик Лорме снова просунул голову в дверь.
- Ладно, ладно, сам знаю, - нетерпеливо крикнул Робер. - Невелико дело
- только площадь пересечь.
- Король сейчас прибудут, - укоризненно отозвался Лорме.
- Хорошо, иду.
В конце концов, король всего-навсего его шурин, да и королем-то стал
лишь потому, что он, Робер, сделал для этого все, что требовалось сделать.
Да тут еще эта жарища! По спине под тяжелой мантией пэра стекали струйки
пота.
Робер подошел к окну и взглянул на собор с двумя его непохожими друг на
друга ажурными башенками. Косые солнечные лучи ударяли прямо в огромную
розетку витража. По-прежнему пели колокола, и трезвон их заглушал людской
гомон.
В сопровождении свиты по ступеням собора прошествовал герцог
Бретонский.
А за ним, шагах в двадцати, ковылял хроменький герцог Бурбонский, шлейф
его мантии несли двое конюших.
Вслед за Бурбоном появилась графиня Маго Артуа со своей свитой. Да,
нынче любезная тетушка имела право шагать уверенно! Багроволицая, чуть ли
не на голову выше всех мужчин, она приветствовала толпу легким наклонением
головы с видом царствующей императрицы. А ведь на самом деле просто
воровка, лгунья, отравительница королей, обыкновенная преступница, что
выкрадывает бумаги, скрепленные печатями, из королевских архивов! Быть
почти у цели, чтобы опозорить ее при всех, одолеть ее - словом, добиться
победы после двадцати лет неусыпных трудов, и вот отказаться от всего... и
почему? Да потому, что наложница епископа перепутала ключи! Где это
сказано, что с людьми злонравными нельзя сражаться тем же оружием злобы? И
обязательно ли быть столь щепетильным в выборе средств, когда дело идет о
торжестве справедливости?
По здравом рассуждении выходило, что если графиня Маго завладела
бумагами, взломав кофр в замке Ирсонов - предположим даже, что она их не
сразу уничтожила, хотя именно так, казалось, она и должна была поступить,
- то ей было бы весьма не с руки предъявлять их кому бы то ни было или
хотя бы намекнуть на их существование, коль скоро бумаги эти прямое
доказательство ее вины. Здорово она покрутится, эта самая Маго, ежели
предъявить ей письма, как две капли воды схожие с исчезнувшими! Будь у
него хотя бы еще один день, чтобы все хорошенько обдумать, порасспросить
кого следует... А приходится давать решительный ответ через час, не
прибегая ни к чьей помощи, ни к чьему совету.
- Мы еще увидимся с вами, женщина, - пообещал он. - Только молчок,
чтобы все было тихо!
Все-таки подделка документов - риск, и немалый...
Он взял в руки свою массивную корону, водрузил ее себе на голову, кинул
взгляд в зеркала, отославшие ему обратно его отображение, рассеченное на
тридцать кусков. Потом поспешил из комнаты, боясь опоздать в собор.
6. ВАССАЛЬНАЯ ПРИСЯГА И КЛЯТВОПРЕСТУПЛЕНИЕ
"Никогда сын короля не преклонит колено перед сыном графа!"
Сам шестнадцатилетний монарх изобрел эту формулу и передал ее своим
советникам, дабы они передали ее французским легистам.
- Как же так, монсеньор Орлетон, - говорил юный Эдуард, прибыв в Амьен,
- как же так, ведь всего год назад вы здесь же во Франции доказывали, что
я имею больше прав на Французский престол, чем мой кузен Валуа, а теперь
вдруг вы соглашаетесь с тем, что я должен пасть перед ним ниц?
Возможно, потому, что в детские годы Эдуард III страдал от неурядиц,
раздиравших английский двор, из-за нерешительности и слабости своего отца,
он сейчас, впервые предоставленный собственной воле, хотел одного - чтобы
вновь восторжествовали ясные и здравые принципы. И в течение недели,
проведенной в Амьене, он спешил обсудить все эти вопросы.
- Но лорд Мортимер весьма дорожит дружбой с Францией, - возражал ему
Джон Малтреверс.
- Но, лорд сенешаль, - прервал его Эдуард, - по-моему, вы находитесь
здесь, чтобы меня охранять, а не давать мне советы.
Юноша с трудом скрывал отвращение, какое испытывал к барону
Малтреверсу, с его лошадиной физиономией, к тюремщику и, безусловно,
убийце Эдуарда II. Как тяжело было юному государю вечно находиться под
надзором Малтреверса или, что вернее, быть объектом его шпионских
наблюдений.
- Лорд Мортимер, - продолжал он, - наш верный друг, но он не король и
не ему предстоит приносить присягу королю Франции в вассальной верности. А
граф Ланкастер, глава Регентского совета, единственный, кто имеет право
принимать решения от моего имени, перед отъездом вовсе не наказывал, чтобы
я приносил присягу, как последний вассал. И я не намерен поэтому
действовать по-вассальски.
Епископ Линкольнский Генри Бергерш, канцлер Англии, тоже принадлежал к
партии Мортимера, но не был столь слепо предан ему, как Малтреверс, да к
тому же, сам человек блестящего ума, не мог не одобрить вопреки всем
грядущим неприятностям намерения юного короля отстаивать свое достоинство,
а одновременно и интересы своей державы.
Ибо по обычаю приносящий присягу верности своему ленному владыке должен
не только предстать перед лицом такового без оружия, без короны, но еще и
произнести свою клятву коленопреклоненным, подтверждая тем самым, что
первейший долг вассала - принадлежать душой и телом своему сюзерену.
- Слышите, милорды, - первейший долг, - гнул свое Эдуард. - И если в то
время, как мы ведем войну с шотландцами, король Франции пожелает втравить
меня в свою войну против Фландрии, Ломбардии или еще где-нибудь, я в силу
этого первейшего долга обязан бросить все и мчаться к нему, иначе он будет
вправе отобрать у меня мое герцогство. А сего быть не должно.
Один из сопровождавших государя баронов, лорд Монтегю, был бесконечно
восхищен мудростью, которую столь рано, не по возрасту, проявил его юный
властелин, и его столь же не по возрасту редкостной твердостью. Самому
лорду Монтегю было двадцать восемь лет.
- Я вижу, у нас будет славный государь, - воскликнул он. - И я счастлив
служить ему.
И действительно, с той поры он не отходил от Эдуарда, помогая ему
советами и став ему опорой.
И в конце концов шестнадцатилетний король восторжествовал. Советники
Филиппа Валуа тоже желали сохранить мир, а главным образом положить конец
раздорам. Разве не важнее всего прочего, что король Англии прибыл в Амьен?
Ведь не для того же мы созвали сюда людей со всего королевства, не для
того сюда съехалось пол-Европы, чтобы дело окончилось провалом.
- Ладно, пусть приносит простую присягу, - ответил Филипп VI своему
канцлеру так, словно бы речь шла о какой-нибудь фигуре в танце или о
начале турнира. - В сущности, он прав; на его месте я, безусловно,
поступил бы точно так же.
Вот почему в соборе, где было не продохнуть от съехавшейся отовсюду
знати, набившейся даже в боковые приделы, Эдуард III выступил вперед со
шпагой на боку, в мантии, вышитой львами и спадавшей тяжелыми складками,
опустив светлые ресницы под надвинутой на лоб короной. От волнения он, и
так от природы бледный, побледнел еще сильнее. В этом пышном, тяжелом
одеянии он казался особенно юным. И все присутствовавшие в соборе дамы
вдруг расчувствовались и, умилившись, разом влюбились в этого подростка.
За Эдуардом шествовали двое епископов и с десяток баронов.
Король Франции в мантии, расшитой лилиями, сидел на хорах, чуть выше
всех прочих собравшихся в соборе королей, королев и владетельных принцев,
так что со стороны создавалось впечатление, будто он венчает пирамиду,
составленную из золотых корон. Он поднялся, величественный и
благожелательный, приветствуя своего вассала, остановившегося, не дойдя
трех шагов до него.
Длинный луч солнца, пробившись сквозь витражи, коснулся обоих
государей, словно небесным мечом.
Мессир Миль де Нуайе, канцлер, глава Парламента и Фискальной палаты,
отделился от группы пэров и высших должностных лиц государства и встал
между двумя королями. Было ему лет шестьдесят, и по его
сосредоточенно-серьезному лицу видно было, что ни теперешняя роль, ни это
парадное одеяние не производят на него особого впечатления. Сильным,
хорошо поставленным голосом он начал:
- Сир Эдуард, государь, наш владыка и могущественный сеньор, принимает
вас здесь не ради того, чем владеет он и должен владеть в Гаскони и в
Ажене, как владел ими и должен был владеть король Карл IV, и что не
оговорено в вассальной присяге на верность.
Тут выступил вперед и встал против Миля де Нуайе канцлер Эдуарда лорд
Генри Бергорш и ответствовал:
- Сир Филипп, наш владыка и сеньор, король Англии, или кто-либо другой
за него и от его имени, не намерен отказываться от своих прав, каковые
имеет он в герцогстве Гиэнь со всем ему принадлежащим, и полагает, что
никакие новые права, каковы бы они ни были, не будут присвоены королем
Франции в силу приносимой здесь вассальной присяги верности.
Таковы были компромиссные формулировки, с которыми согласились обе
стороны, - в высшей степени двусмысленные, они, в сущности, ничего не
уточняя, ничего и не улаживали. Каждое слово можно было толковать двояко.
Французская сторона желала показать, что пограничные земли, захваченные
при предыдущем государе после кампании, которую вел Карл Валуа, останутся
в прямой собственности французской короны. Другими словами, подтверждалось
уже существующее положение вещей.
Для Англии слова "кто-либо другой за него и от его имени" были намеком
на несовершеннолетие короля и на существование Регентского совета; но "от
его имени" могло в равной мере касаться в будущем прерогатив сенешаля в
Гиэни или какого-либо другого наместника короля. А что касается выражения
"никакие новые права", то его следовало понимать как подтверждение
существующих по сей день прав, другими словами, сюда входило и соглашение,
подписанное в 1327 году. Но обо всем этом в открытую сказано не было.
Осуществление таких деклараций на практике, как, впрочем, и всех мирных
договоров или заключенных союзов, с незапамятных времен и у всех народов
целиком и полностью зависело от доброй или злой воли правителей. В данном
случае встреча двух государей свидетельствовала о взаимном желании жить в
добром согласии.
Канцлер Бергерш развернул пергаментный свиток, с угла которого свисала
государственная печать Английского королевства, и прочел вассальную
присягу.
"Сир, я становлюсь вашим вассалом от герцогства Гиеньского со всем ему
принадлежащим и объявляю, что пожаловано оно вами мне как герцогу
Гиеньскому и пэру Франции, согласно мирному договору, установленному меж
вашими и нашими предшественниками, и согласно с тем, как мы и наши предки,
короли Англии и герцоги Гиэньские, поступали с вашими предками, королями
Франции, в отношении того же герцогства".
Тут епископ вручил Милю де Нуайе только что прочитанную им вслух
грамоту, составленную гораздо короче, чем полагалось обычно при принесении
вассальной присяги.
В ответ Миль де Нуайе возгласил:
- Сир, вы становитесь вассалом короля Франции, моего сеньора, в
отношении герцогства Гиеньского и со всем принадлежащим ему, которое, как
вы признаете, получили от него как герцог Гиэньский и пэр Франции,
согласно принятому его предшественниками, королями Франции, и вашими
предшественниками мирному договору и согласно тому, как вы и ваши предки,
короли Англии и герцоги Гиэньские, поступали с его предшественниками,
королями Франции, в отношении того же герцогства.
Каждое слово здесь могло бы при желании явиться прекрасным поводом для
начала тяжбы в тот самый день, когда согласие будет почему-либо нарушено.
Король Эдуард III ответил:
- Да будет так!
И Миль де Нуайе закончил церемонию словами:
- Государь, король наш, принимает вас в вассалы, подтверждая свои
заверения и вышеупомянутые оговорки.
Эдуард сделал три шага, отделявшие его от сюзерена, снял перчатки,
вручил их лорду Монтегю и, протянув свои тонкие белые руки, вложил их в
широкие ладони французского короля. После чего оба короля облобызались в
уста.
Тут только все собравшиеся в соборе заметили, что Филиппу VI почти не
пришлось нагибаться, чтобы поцеловать своего юного английского родича. В
основном разнились они телосложением, вернее, дородностью. А королю Англии
еще расти и расти, и у него в свое время тоже будет прекрасная стать.
С самой высокой колокольни снова донесся трезвон. И на каждого снизошло
какое-то душевное умиротворение. Пэры и сановники переглядывались и с
удовлетворенным видом кивали друг другу. Король Иоганн Богемский сидел с
обычным своим благородно-мечтательным выражением лица, и его холеная
каштановая волнистая борода струилась по груди. Граф Вильгельм Добрый и
брат его Иоганн Геннегау улыбались английским сеньорам, и те отвечали им
улыбкой. И впрямь, до чего же приятно, когда все проходит так гладко.
К чему спорить, ожесточаться, угрожать друг другу, приносить жалобы
Парламентам, отбирать ленные владения, осаждать города, яростно биться на
поле боя, зря расходовать золото, зря проливать кровь рыцарей, зря
изнурять людей, тогда как при наличии с обеих сторон доброй воли можно
прекрасно договориться, каждый оставаясь при своем.
Король Англии уселся на приготовленный для него трон, стоявший чуть
ниже трона короля Франции. Сейчас отслужат мессу, и все будет кончено.
Но казалось, Филипп VI все ждет чего-то, повернувшись к своим пэрам, он
искал взглядом Робера Артуа, что, впрочем, было не так уж трудно, ибо
корона его возвышалась над всеми прочими.
А сам Робер не подымал глаз. Хотя в соборе после улицы веяло
благодатной свежестью, он по-прежнему обливался потом и то и дело отирал
лицо алой перчаткой. Но сердце его билось как сумасшедшее. Не замечая, что
намокшая от пота перчатка линяет, он размазал краску по лицу, и казалось,
будто по щеке его стекает кровь.
Вдруг он поднялся со своего сиденья. Пришла пора решиться.
- Сир, - вскричал он, подойдя к трону Филиппа VI, - коль скоро здесь
собрались все ваши вассалы...
Миль де Нуайе с епископом Бергершем как раз вели между собой беседу, и
их твердые звучные голоса отдавались в каждом уголке собора. Но когда
раскрыл рот Робер Артуа, всем показалось, будто это не люди говорят, а
чирикают воробьи.
- ...и коль скоро вам надлежит творить праведный суд, - продолжал
гигант, - я обращаюсь к вам, требуя справедливости.
- Сеньор Бомонский, мой кузен, кто же причинил вам ущерб? - с важностью
вопросил Филипп VI.
- Ущерб мне причинил, государь, ваш вассал, графиня Маго Бургундская,
которая незаконно, хитростью и предательством захватила титулы и владения
графства Артуа, кои принадлежали мне по праву предков моих.
Тут раздался столь же мощный трубный глас:
- Так я и знала!
Это изволила разжать уста Маго Артуа.
По рядам собравшихся здесь пэров и баронов прошло движение, но, в
сущности, никого не ошеломил, а просто удивил начавшийся спор. Робер
поступил точно так же, как граф Фландрский во время коронования Филиппа
VI. Казалось, на глазах присутствующих рождался новый обычай, в силу коего
ущемленный в своих интересах пэр норовил принести жалобу именно на самом
торжественном сборище и, несомненно, с предварительного согласия короля.
Герцог Эд Бургундский вопросительно взглянул на свою родную сестру,
королеву Франции, которая ответила ему таким же взглядом и даже руками
развела, как бы желая сказать, что сама первая изумлена не меньше брата и
что все это и для нее тоже неожиданность.
- Кузен мой, - продолжал Филипп VI, - можете ли вы представить бумаги и
свидетельства, дабы подтвердить ваши права?
- Могу, - твердо ответил Робер.
- Не может он, он лжет! - крикнула Маго. Она тоже подошла к королю и
встала рядом с племянником.
Как же они были похожи, Робер и Маго, особенно сейчас, оба в золотых
коронах, в одинаковых мантиях, распаленные гневом, оба с налитыми кровью
бычьими шеями! Маго, эта великанша воительница, как и подобает пэру
Франции, прицепила к поясу огромный меч с золотой чашкой. Доводись она
родной матерью Робера, и тогда вряд ли бы так разительно проступило их
родственное сходство.
- Насколько я понимаю, любезная тетушка, - продолжал Робер, - вы
отрицаете, что в брачном контракте высокородный граф Филипп Артуа, мой
батюшка, сделал меня, своего первенца, прямым наследником графства Артуа и
что, воспользовавшись тем, что мой батюшка скончался, когда я был еще
несмышленым ребенком, вы ограбили меня.
- Отрицаю каждое ваше слово, дурной племянник, вы просто хотите меня
опозорить.
- Значит, вы отрицаете, что брачный контракт вообще существовал?
- Отрицаю! - взревела Маго.
Неодобрительный шепот послышался во всех углах собора, но особенно
отчетливо прозвучало возмущенное "ох!" старика графа Бувилля, бывшего
камергера Филиппа Красивого. Хотя вряд ли кто имел столько веских
основании, сколько граф Бувилль, хранитель чрева королевы Клеменции, когда
она была в тягости Иоанном I Посмертным, знать, на что способна Маго, хотя
вряд ли кому было известно так же хорошо, как ему, сколь искусна Маго во
лжи и сколь хладнокровно идет она на любое преступление, было очевидно,
что тут уж она бесстыдно отрицает истинную правду. Между отпрыском Артуа,
принцем крови, имеющим право на ношение в гербе лилии, и дочерью
Бретонских сеньоров не мог не быть заключен брачный контракт, который к
тому же своей подписью скрепили тогдашние пэры и сам король. Герцог Иоанн
Бретонский разъяснил это своим соседям. На сей раз Маго зарвалась. Пускай
бы она по-прежнему, как на двух предыдущих процессах, ссылалась на
старинные кутюмы графства Артуа, которые были ей на руку после
преждевременной кончины ее брата, пускай! Но отрицать, что существовал
брачный контракт, - это уж слишком. Тем самым она подтверждала подозрения
на собственный счет - ясно, уничтожила все бумаги!
Филипп VI обратился к епископу Амьенскому:
- Монсеньор, соблаговолите принести святое Евангелие и пригласить
жалобщика...
После короткой, но многозначительной паузы он добавил:
- ...равно как и ответчицу.
И когда Евангелие было принесено, король заговорил снова:
- Согласны ли вы, как один, так и другая, вы, мой кузен, и вы, моя
кузина, подтвердить слова ваши, поклявшись на святом Евангелии пред лицом
вашего государя и всех королей, наших родичей, и перед лицом всех
собравшихся здесь пэров?
Он, Филипп, был воистину величествен, произнося эти слова, и сын его,
десятилетний принц Иоанн, чуть не задохнувшийся от восхищения, смотрел на
отца, вытаращив глазенки и широко раскрыв рот. Зато у королевы Франции,
Жанны Хромоножки, заметно тряслись руки и вокруг рта залегли недобрые
складки. Дочь Маго, Жанна, вдова Филиппа Длинного, тонкая и иссохшая,
побледнела так, что лицо ее слилось с белоснежным одеянием, которое
положено носить вдовствующим королевам. И побледнела также внучка Маго,
юная герцогиня Бургундская, побледнел и супруг ее, герцог Эд. Казалось,
еще минута - и все они дружно бросятся вперед, чтобы удержать Маго от
клятвопреступления. В наступившем молчании все жадно тянули вперед шеи.
- Пусть будет так! - в один голос воскликнули Маго и Робер.
- Снимите перчатки, - обратился к ним епископ Амьенский.
Маго явилась на церемонию в зеленых перчатках, но и они тоже полиняли
от жары. Так что когда над Евангелием простерлись две могучие длани, одна
была алая, как кровь, другая зеленая, как желчь.
- Клянусь, - начал Робер, - что графство Артуа принадлежит мне и что я
представлю письма и свидетельства, подтверждающие мои права на владение!
- Дорогой племянничек, - воскликнула Маго, - осмелитесь ли вы принести
клятву в том, что видели эти письма или держали их в руках?
Две пары серых глаз мерились злобным взглядом и чуть не касались друг
друга два обложенных жиром подбородка. "Ох, шлюха, - думал Робер. -
Значит, ты и впрямь украла письма!" Но так как в подобных обстоятельствах
следовало вести себя решительно, Робер четко произнес:
- Да, клянусь! А вот вы, дражайшая тетушка, осмелитесь ли вы принести
клятву в том, что такие письма никогда не существовали, что вы никогда
ничего о них не знали и не держали их в собственных руках?
- Клянусь! - ответила Маго столь же решительно и взглянула на Робера
так же ненавистно, как глядел на нее он.
По сути дела, в этом поединке никто не выиграл ни одного очка. Чаши
весов не дрогнули, не склонились ни в ту ни в другую сторону, хотя на
каждой лежал немалый груз лжи и клятвопреступлений, на которые оба
вынуждены были пойти.
- Завтра будут назначены люди, которые поведут расследование, чтобы
восторжествовала королевская справедливость. Кто солгал, того покарает
бог, кто сказал правду, будет утвержден в своих правах, - проговорил
Филипп и махнул рукой епископу, приказывая унести Евангелие.
Господу богу вовсе не обязательно вмешиваться в людские дела, дабы
покарать клятвопреступников, и Всевышний спокойно может продолжать
безмолвствовать. Дурные души в себе самих носят семя собственных бед.
Еще только-только набиравшаяся соков, величиной с пальчик, свисала со
шпалеры груша.
А на каменной скамье сидели трое: посередине старик граф де Бувилль, а
по обе стороны допрашивавшие его - рыцарь де Вильбрем, облеченный доверием
короля, по правую руку, и по левую - нотариус Пьер Тессон, записывавший
показания свидетеля.
Огромный куполообразный череп Тессона казался еще внушительней, ибо его
венчала рогатая шапка, из-под которой свисали прямые пряди волос; нос у
него был заостренный, подбородок неестественно длинный и тоже острый, так
что в профиль нотариус походил на серпик молодого месяца.
- Ваша светлость, могу ли я прочесть вам ваши показания? - почтительно
обратился он к Бувиллю.
- Читайте, мессир, читайте, - согласился тот.
А сам, протянув руку, нащупал зеленую грушу, сжал ее в пальцах,
проверил, скоро ли нальется она соком... "Надо бы сказать садовнику, чтобы
он подвязал ветку", - подумал он.
Нотариус нагнулся над бумагами, разложенными у него на коленях, в
начал: - "_Дня семнадцатого месяца июня года 1329, мы, Пьер де Вильбрем,
рыцарь_..."
Король Филипп VI не любил мешкать. Уже через два дня после скандала в
Амьенском соборе, где торжественно принесли клятву Маго и Робер, король
назначил особую комиссию и поручил ей произвести расследование; не прошло
и недели после возвращения королевской фамилии в Париж, как расследование
уже на
...Закладка в соц.сетях
