Жанр: История
Сэр найджел лоринг
...стерялись, но потом опомнились и закричали: "Если побежим,
все погибнем! Лучше сражаться в надежде, что верх будет наш!" Все это слышали
наши люди в авангарде и кричали им в ответ: "Клянусь святым Георгием, ваша
правда! Несдобровать тому, кто помышляет о бегстве!" Поэтому французы около часа
удерживали поле, а там было много достойных людей: сам сэр Жоффруа, и сэр Пепен
де Вер с сэром Жаном де Ландасом, старый Булье из Кот-Жона и брат его Эктор
Пантера. Но всех больше рвался в бой сэр Эсташ де Рибомон, он долго дрался с
самим королем. А затем, когда мы их поубивали или захватили в плен, всех пленных
привели на празднество, и английские рыцари прислуживали им и веселились вместе
с ними. И всем этим, Найджел, мы обязаны вам.
При этих словах оруженосец от радости залился краской.
- Что вы, славный господин, я ведь сумел сделать очень мало. Но все же,
благодарение Господу и Пресвятой Деве, мне удалось сделать хоть что-то, так как
вам было угодно взять меня с собой на войну. Если бы пришлось...
Но тут слова замерли у Найджела на губах, и он, побледнев, откинулся на
постель, с удивлением глядя перед собой: дверь его комнатушки отворилась, и на
пороге появился статный человек с благородной, величественной осанкой, высоким
челом, удлиненным прекрасным лицом и темными задумчивыми глазами - это был не
кто иной, как сам славный Эдуард Английский!
- Ну, тилфордский петушок, я тебя не забыл, - сказал он. - Рад был
узнать, что разум снова вернулся к тебе. Надеюсь, на этот раз ты потерял его не
из-за меня?
И король улыбнулся, видя, что Найджел продолжает в изумлении смотреть на
него. Тогда оруженосец, запинаясь, пробормотал несколько слов благодарности за
оказанную ему честь.
- Нет, нет, никакой благодарности, - перебил король. - Мне отрадно, что
сын моего старого сотоварища Юстаса Лоринга оказался таким смельчаком. Если бы
та шхуна дошла раньше нас, все наши труды пошли бы прахом - ни один француз не
показался бы в ту ночь возле Кале. Но особенно я вам благодарен за то, что
предали мне в руки того, кого я давно поклялся примерно наказать: он, пользуясь
разными бесчестными средствами, нанес нам вреда больше, чем кто-либо другой. Я
уже дважды давал клятву, что, если только этот Пьер Рыжий Хорек попадется мне в
руки, его повесят, хотя он и благородной крови. Теперь его время пришло, но я не
велю его казнить, пока вы, пленивший его, не сможете увидеть это своими глазами.
Нет, нет, не благодарите меня, я не мог поступить иначе, ведь это вам я обязан
тем, что он в наших руках.
Однако то, что Найджел пытался сказать, вовсе не было словами
благодарности. Как ни трудно было ему произнести, что он хотел, он должен был
это сделать.
- Ваше величество, - пролепетал он, - я не смею идти против вашей
королевской воли...
Мрачная ярость Плантагенетов исказила прекрасное лицо короля, взгляд его
бешеных глубоко посаженных глаз помрачнел.
- Клянусь Господом! Никому еще не удавалось пойти против моей воли и
остаться невредимым. Ну-с, юный сэр, что означают столь непривычные для нас
слова? Берегитесь: то, что вы осмелились сказать, - не пустяк!
- Ваше величество, - продолжал Найджел, - во всем, где я свободен делать
выбор, - я ваш преданнейший подданный, но есть вещи, которые нельзя делать.
- Как! - вскричал король. - Вопреки моей воле?
- Да, ваше величество, вопреки вашей воле, - ответил Найджел и сел на
постели, бледный, со сверкающими глазами.
- Клянусь Пресвятой Девой, - загремел король, - дело принимает скверный
оборот. Вас слишком долго держали дома. Застоявшаяся лошадь обязательно
взбрыкнет. Ненатасканный сокол проловится. Займитесь этим, Чандос. Объезжать его
придется вам, и я уверен, что вы его укротите. А чего все-таки Эдуарду
Английскому нельзя делать, юный Лоринг?
Найджел посмотрел прямо на короля. Взгляд его был столь же непреклонен,
как и у монарха.
- Нельзя казнить Рыжего Хорька.
- Pardieu! Это еще почему?
- Потому, что вы не можете распоряжаться его жизнью и смертью, ваше
величество. Он принадлежит не вам, а мне. Потому что я обещал сохранить ему
жизнь, и даже вы, король, не должны вынуждать человека благородной крови
нарушить данное слово и обесчестить себя.
Чандос положил руку Найджелу на плечо, успокаивая его.
- Простите его, ваше величество, он еще очень слаб после ран, - сказал
он. - Мы, верно, пробыли здесь слишком долго, ведь врач прописал ему полный
покой.
Однако умиротворить разгневанного короля было не так-то просто.
- Я не потерплю, чтобы со мной так говорили, - ответил он раздраженно. -
Это ваш оруженосец, сэр Джон. Что же вы стоите, слушаете его дерзкие речи и
ничего не делаете, чтобы его урезонить? Так-то вы управляетесь со своими
домочадцами? Почему вы не объяснили ему, что всякое обещание должно
подтверждаться согласием короля, что только король волен распоряжаться жизнью и
смертью? Если он болен, то вы-то здоровы? Почему вы молчите?
- Мой повелитель, - спокойно и серьезно отвечал Чандос, - я верой и
правдой служил вам много лет и пролил слишком много крови от ран, чтобы слова
мои можно истолковать в дурную сторону. Но я не мог бы считать себя человеком
искренним, если бы не сказал вам, что мой оруженосец Найджел, хоть и говорил
резче, чем приличествует его положению, тем не менее прав, а вы не правы.
Подумайте, государь...
- Довольно! - вскричал король, разгневанный пуще прежнего. - Каков
хозяин, таков и слуга. Мне сразу надо было понять, почему этот дерзкий
оруженосец осмеливается перечить своему венценосному повелителю. Он отдает то,
что получил. Джон, Джон, вы слишком много себе позволяете. Только вот что я вам
скажу и вам тоже, юноша, и да поможет мне Господь: еще до захода солнца Рыжий
Хорек, в острастку всем шпионам и предателям, будет висеть на самой высокой
башне Кале, чтобы каждое судно в Проливе и каждый человек в округе видели, как
он болтается на веревке, и поняли бы, как тяжела рука короля Англии. Запомните
это, чтобы самим не почувствовать ее тяжесть.
И, метнув в их сторону взгляд разъяренного льва, он вышел из комнаты и
громко хлопнул за собой обитой железом дверью.
Чандос и Найджел горестно взглянули друг на друга. Потом рыцарь осторожно
похлопал своего оруженосца по забинтованной голове.
- Вы держались молодцом, Найджел. О лучшем я не мог и мечтать. Не
бойтесь, все будет хорошо.
- Мой добрый, благородный лорд, - воскликнул Найджел, - у меня так тяжело
на сердце: ведь я не мог поступить иначе, а теперь навлек на вас немилость
короля!
- Ничего, тучи скоро рассеются. Если он все-таки казнит француза - что ж,
вы сделали все, что в ваших силах, и душа ваша может успокоиться.
- Молю Господа, чтобы он успокоил ее в раю, - ответил Найджел, - потому
что в тот час, когда имя мое будет обесчещено и мой пленник убит, я сорву с
головы все повязки и покончу счеты с миром. Я не могу жить, если не могу
сдержать слово.
- Не надо так, мой милый сын, ты принимаешь все слишком близко к сердцу,
- печально произнес Чандос. - Если человек сделал все, что мог, ни о каком
бесчестье не может быть и речи; к тому же король хоть и горяч, у него доброе
сердце, и, возможно, если я еще раз поговорю с ним, он передумает. Вспомни, как
он поклялся повесить шестерых здешних горожан, а потом их простил. Не унывай,
милый сын, и еще до темна я вернусь к тебе с добрыми вестями.
Три часа, пока заходящее солнце поднимало тени в каморке все выше и выше
на стену, Найджел лихорадочно метался по постели, прислушиваясь, не раздадутся
ли шаги Эйлварда или Чандоса, несущих весть о судьбе пленника. Наконец дверь
отворилась, и перед его взором предстал человек, которого он меньше всего ожидал
увидеть, но которому обрадовался больше, чем кому-либо другому. Это был сам
Рыжий Хорек, свободный и веселый.
Быстрым бесшумным шагом он пересек комнату и, опустившись на колени перед
кроватью, прижался губами к бессильно свисающей руке.
- Вы спасли мне жизнь, благороднейший сэр! - воскликнул он. - Уже готова
была виселица, болталась веревка, как вдруг добрый лорд Чандос сказал королю,
что, если меня убьют, вы наложите на себя руки. "Проклятье! Опять этот
тупоголовый оруженосец! - вскричал король. - Ради Бога, отдайте ему его
пленника, и пусть делает с ним, что хочет, только больше мне не досаждает". И
вот я пришел, славный сэр, спросить вас, что мне делать.
- Пожалуйста, сядьте вот тут, рядом со мной, и успокойтесь, - ответил
Найджел. - Сейчас я скажу, что вам следует сделать. Ваши доспехи останутся у
меня, на память о благосклонности судьбы, которая послала мне такого
доблестного, благородного человека. Мы одного роста, так что я, несомненно,
смогу их носить. А что до выкупа - пусть это будет тысяча крон.
- Что вы, что вы! Было бы обидно, если бы такого человека, как я, оценили
меньше, чем в пять тысяч.
- Тысячи довольно, чтобы оплатить мои военные расходы. Кроме того, вы
больше не станете шпионить и вообще причинять нам вред, пока не кончится
перемирие.
- Клянусь.
- И наконец, вам придется совершить путешествие. У француза вытянулось
лицо.
- Куда же вы прикажете мне отправиться? - спросил он. - Только Бога ради
не в Святую землю.
- Нет, не туда. А в земли, которые святы только для меня. Вы снова
поедете в Саутгемптон.
- Я хорошо его знаю. Несколько лет тому назад я помог сжечь его дотла.
- Советую никому не рассказывать об этом, когда вы там будете. Оттуда вы
поедете в сторону Лондона, пока не увидите прекрасный город по имени Гилдфорд.
- Я слышал о нем. Там королевские охотничьи угодья.
- Он самый. Там вы спросите, как проехать в поместье, которое называется
Косфорд, оно расположено в двух лигах от города, на склоне длинного холма.
- Запомню.
- В Косфорде вы найдете доброго рыцаря по имени сэр Джон Баттесторн и
попросите разрешения поговорить с его дочерью леди Мэри.
- Охотно это сделаю. А что я должен сказать леди Мэри, что живет на
склоне длинного холма в двух лигах от прекрасного города Гилдфорда?
- Скажите, что я шлю ей привет и что святая Катарина была ко мне
благосклонна. Только это и ничего больше. А теперь, пожалуйста, оставьте меня -
голова у меня совсем устала, мне нужно соснуть.
Вот так случилось, что спустя месяц, в канун дня св. Матфея, леди Мэри,
выходя из Косфордских ворот, повстречала незнакомого богато одетого всадника, за
которым ехал слуга. Живые голубые глаза путника поблескивали из-под рыжих бровей
покрытого веснушками лица, внимательно осматривая все вокруг. При виде ее он
снял шляпу и придержал коня.
- Этот дом, должно быть, Косфорд, - начал он, - а вы, случайно не леди
Мэри, которая тут живет?
Леди Мэри слегка склонила гордую темноволосую голову.
- Тогда, - продолжал всадник, - я должен сообщить вам, что сквайр Найджел
Лоринг шлет вам привет и передает, что святая Катарина была к нему благосклонно.
Затем, обернувшись к слуге, крикнул:
- Эй, Рауль, наш долг выполнен! Твой господин снова свободен! Скорей,
скорей, в ближайший порт - и во Францию! Пошел! Пошел!
И, не сказав больше ни слова, оба они, господин и слуга, пришпорили
лошадей и, как безумные, помчались галопом вниз по длинному склону Хайндхеда,
пока не превратились в две крошечные фигурки, по пояс погруженные в папоротник и
вереск.
Мэри пошла к дому. На устах ее играла улыбка. Найджел прислал ей привет.
Привез его француз. Передав его, он стал свободен. А св. Катарина была
благосклонна к Найджелу. Ведь это над ее гробницей он поклялся, что не увидит
леди Мэри, пока не совершит три подвига. Уединившись у себя в комнате, девушка
упала на колени и обратилась к Пресвятой Деве с горячими словами благодарности
за то, что один подвиг уже был совершен; но радость ее тут же померкла при мысли
о следующих двух, ожидавших ее возлюбленного.
Глава XVI
КАК КОРОЛЬ ПИРОВАЛ В ЗАМКЕ КАЛЕ
Было ясное солнечное утро, когда Найджел смог наконец выйти из своей
каморки в стрельнице и пройтись по крепостной стене. С севера дул свежий ветер,
он нес влагу и морскую соль. Найджел подставил под его порывы лицо и
почувствовал, как в него вливается жизнь, как крепнет его тело. Он отпустил руку
Эйлварда и, без шляпы, опершись о парапет, жадно вдыхал прохладный живительный
воздух. Вдалеке, у самого горизонта, почти скрытая высокой волной, виднелась
узкая полоска белых утесов, опоясывающих Англию. Между ним и утесами лежал
широкий синий Пролив, по которому один за другим катились сверкающие пеной валы;
волна была высокая, и немногие суда, что виднелись с вала, тяжело раскачиваясь,
с трудом продвигались вперед. Найджел обвел взглядом открывшиеся перед ним
просторы, и разительна перемена - после серых стен его тесной комнатушки -
наполнила грудь его счастьем. Наконец взгляд его остановился на каком-то
странном сооружении прямо у него под ногами.
Это был длинный, похожий на трубу предмет из кожи и железа, прикрепленный
к грубой деревянной станине на колесах. Рядом лежала куча камней и кусков
металла. Конец машины был приподнят над зубцами стены. Позади нее стоял железный
короб. Найджел открыл его. Он был наполнен каким-то темным зернистым порошком,
похожим на размолотый древесный уголь.
- Клянусь святым Павлом, - воскликнул Найджел, проводя рукой по машине, -
я слышал о таких вещах, только никогда раньше их не видел! Ведь это же одна из
тех удивительных новых бомбард!
- Ну да, она самая и есть, - презрительно ответил Эйлвард, с неприязнью
глядя на машину, - я уже насмотрелся на них здесь, на стене, и даже повздорил
тут с одним, кто их охраняет. Он так глуп, что думает, будто может из этой
кожаной трубы выстрелить дальше, чем лучший лучник Англии из арбалета. Я дал ему
по уху, и он так и повалился на свою дурацкую машину.
- Это страшная вещь, - отозвался Найджел, наклонившись, чтобы осмотреть
ее получше. - В странное время мы живем - вот теперь стали делать такие штуки.
Ведь она стреляет огнем, который вылетает из черного порошка?
- Клянусь рукоятью меча, славный сэр, не знаю. Вроде бы, прежде чем мы
поругались, этот дурак бомбардир говорил что-то такое. Порошок набивают в трубу,
потом туда заталкивают ядро. Потом берут еще порошка из ящика и насыпают в дыру
на другом конце - вот сюда. Теперь она готова. Я никогда не видел, как они
стреляют, только знаю, что вот из этой можно сейчас выстрелить.
- У нее очень странный звук, да? - задумчиво спросил Найджел.
- Говорят, славный сэр. Вот как лук звенит, когда отпускаешь тетиву, так
и она издает какой-то звук.
- Послушай, лучник, здесь никого нет и никто ничего не услышит; она не
при чинит никакого вреда - ведь нацелена она в море. Пожалуйста, выстрели, я
хочу услышать ее звук.
И Найджел склонился над бомбардой, внимательно прислушиваясь, а Эйлвард
тут же нагнулся над запалом и стал прилежно скрести кремнем по стали. Мгновение
спустя оба они, он и Найджел, оказались на земле, довольно далеко от бомбарды, и
увидели, как под грохот выстрела, в облаке густого дыма, длинная черная, похожая
на змею машина быстро откатилась назад. Одну-две минуты они сидели ошеломленные,
пока раскаты грома замирали где-то вдали, а в голубое небо медленно уплывали
кольца дыма.
- Слава Богу! - воскликнул Найджел, вставая с земли и озираясь. - Слава
Богу, что все стоит на месте. Мне показалось, что рухнул замок.
- Ну и ревет! Такого рева я и у быка не слышал! - сказал Эйлвард, потирая
ушибленные места. - Ее было бы слышно от Френшемского пруда до самого
Гилдфордского замка. Больше я к ней не притронусь, сколько бы самой лучшей земли
в Патнеме мне ни посулили.
- А если притронешься, тебе этой земли понадобится девять квадратных
футов, - раздался позади них сердитый голос.
Это был Чандос. Он только что вышел из открытой двери угловой башни и
стоял, сурово глядя на обоих. Однако, когда ему рассказали, что произошло, он
улыбнулся.
- Беги скорее к начальнику пушкарей, лучник, и скажи ему, что случилось,
не то вся крепость и город возьмутся за оружие. Не знаю еще, что скажет король
об этой нежданной тревоге. А вы, Найджел, как вы-то могли вести себя так подетски?
- Я не знал ее силы, досточтимый сэр.
- Клянусь, Найджел, мне кажется, никто из нас не знает ее силы. Еще
придет день, когда все, чем мы восхищаемся, все великолепие и красота войны,
потеряет свой блеск и уступит место такому вот оружию, что пробивает стальные
доспехи, словно кожаную куртку. Я сидел тут как-то в доспехах на боевом коне,
смотрел на покрытого копотью бомбардира и подумал, что я - последний из старого
времени, а он - первый вестник нового; что придет день, когда он со своей
машиной сметет и вас, и меня, и всех остальных со сцены, и войны будут вестись
совсем иначе;
- Но ведь еще не сейчас, достойный сэр?
- Нет, еще не сейчас. У вас есть еще время завоевать себе шпоры, как
делали ваши предки. Как вы, набрались силы?
- Я готов выполнить любой приказ, достойный лорд.
- Очень хорошо, потому что нас ждет дело - доброе дело, срочное дело,
опасное и почетное. У вас засверкали глаза и зарделось лицо, Найджел. Когда я
смотрю на вас, я заново переживаю свою молодость. Так вот, хотя здесь у нас с
Францией перемирие, в Бретани, где дом Блуа и дом Монфоров все еще сражаются за
герцогскую корону, мира нет. Пол-Бретани стоит за одного, пол - за другого.
Французы поддерживают де Блуа, а мы - де Монфоров: эта война такая же, как те, в
которых многие великие полководцы, вот как сэр Уолтер Мэнни, впервые завоевали
себе имя. В последнее время удача обернулась против нас, и кровавые руки
Роганов, беззубого Бомануара, Оливье-Мясника других всей тяжестью навалились на
плечи нашему народу. Последние новости оттуда ужасны, а у короля черно на душе,
потому что в замке Ла Броиньер убили его друга и сотоварища Жиля де Сен-Поля. Он
посылает туда подкрепление, а мы его возглавим. Как вам это нравится, Найджел?
- Досточтимый лорд, разве может быть что-нибудь лучше?
- Тогда собирайтесь; мы выступаем не позже, чем через неделю. Путь по
суше прегражден французами, поэтому мы пойдем морем. Сегодня вечером король
устраивает прощальный пир - и ваше место за моим стулом. Приходите ко мне в
комнату и помогите одеться, а потом мы вместе пройдем в залу.
На Чандосе, одетом к королевскому пиршеству, сияли шелк и парча, мерцали
бархат и меха; Найджел, который должен был прислужить ему за столом, тоже надел
свой лучший шелковый камзол с пятью алыми розами. В огромной зале замка
расставили столы: высокий для лордов, второй - для менее знатных рыцарей, и
третий - для оруженосцев, которые тоже могли попировать, но только после того,
как усядутся их господа.
Ведя в Тилфорде простую и уединенную жизнь, Найджел и представить себе не
мог, что бывают такое великолепие и удивительная роскошь. Мрачные серые стены
залы были сверху донизу увешаны бесценными аррасскими шпалерами с изображениями
оленей, гончих и охотников, которые составляли как бы одну картину живой
стремительной охоты. Над главным столом висели знамена, а под ними на стенах -
ряды гербовых щитов самых знатных и благородных рыцарей, тех, что сидели за
столом. Красное пламя светильников и факелов играло на эмблемах знаменитых
полководцев Англии. На высоком кресле в самом центре сияли львы и лилии, и такие
же августейшие знаки, только указывающие на младшую линию, отмечали место
Принца; в обе стороны от них тянулись мерцающие ряды благородных эмблем,
почитаемых в мирное время, наводящих ужас во время войны: чернь и золото Мэнни,
зазубренный крест Суффолка, пурпурные пояса Стаффорда, фиолетовые с золотом -
Одли, голубой лев на задних лапах дома Перси, серебряные ласточки Эрендела,
красный олень Монтекьют, звезда де Веров, серебряные ромбы Расселов, пурпурный
лев де Лейси и черные кресты Клинтона.
Дружелюбный оруженосец, стоявший рядом с Найджелом, шепотом называл ему
имена прославленных воинов, сидевших ниже.
- Вы - молодой Лоринг из Тилфорда, оруженосец Чандоса? - спросил он. -
Меня зовут Делвз, я из Додингтона, в Чешире. Я оруженосец сэра Джеймса Одли -
вон того сутулого человека с загорелым лицом и короткой бородкой. - У него на
гребне шлема голова сарацина.
- Я слышал, что он человек безмерного мужества, - ответил Найджел, с
интересом разглядывая его.
- Конечно, юный Лоринг. Я думаю, он самый храбрый рыцарь Англии, да и во
всем христианском мире. Никто другой не совершил таких доблестных подвигов.
Найджел с надеждой посмотрел на нового знакомца.
- Вы говорите, как и должно говорить о своем господине, - сказал он, - по
той же причине, и вовсе не желая вас обидеть, мне следует сказать вам, что ни в
благородном имени, ни в славе он не может сравниться с доблестным рыцарем,
которому служу я. Если вы думаете иначе, мы можем поспорить об этом на любой
манер и в любое время, какое вам удобно.
Делвз добродушно улыбнулся.
- Не надо так горячиться, - сказал он, - если бы вы говорили о ком-нибудь
другом, исключая, пожалуй, сэра Уолтера Мэнни, я поймал бы вас на слове, и либо
моему господину, либо вашему пришлось бы искать себе нового оруженосца. Но с
Чандосом не сравнится ни один рыцарь, это сущая правда, и я никогда не обнажу
меч, чтобы умалить его славу. Ох, у сэра Джеймса пустой кубок! Я должен этим
заняться.
И он бросился прочь, держа в руке флягу с гасконским.
- Король получил нынче добрые вести, - продолжал он, вернувшись. - Я не
видел его таким веселым с той самой ночи, когда мы сломили французов и он надел
свое жемчужное ожерелье на шею Рибомона. Посмотрите, как он смеется! И Принц
тоже. От этого смеха кое-кому придется несладко, или я очень ошибаюсь. Живо! У
сэра Джона пустая тарелка.
Теперь настала очередь Найджела бежать со своего места; но всякий раз в
перерыве он возвращался в уголок, откуда ему был виден весь зал и где он мог
слушать старшего оруженосца. Делвз был невысокий, крепко сложенный человек,
перешагнувший за средний возраст, с обветренным, испещренным многочисленными
шрамами лицом и грубоватыми манерами, которые говорили о том, что в походной
палатке ему куда лучше и привычнее, чем в зале. Но за десять лет службы он
многому научился, и Найджел жадно ловил каждое его слово.
- Да, добрые вести, - продолжал тот. - Смотрите, он шепнул об этом
Чандосу и Мэнни. А теперь Мэнни передает их сэру Реджиналду Кобему, а тот
Роберту Ноулзу, и все улыбаются как черт над монахом.
- А кто из них Роберт Ноулз? - живо поинтересовался Найджел. - Я много
слышал о нем и его подвигах.
- Вон тот высокий, суровый человек в желтых шелках. У него нет бороды, а
губа рассечена. Он немного старше вас, отец у него сапожник в Честере, а он уже
получил золотые шпоры. Смотрите, как он сует руку в блюдо и вытаскивает куски
мяса. Он привык есть из походного котелка, а не с серебряных блюд. А вон тот
чернобородый здоровяк - это сэр Бартоломью Бергхеш, у него брат - приор в Болье.
Живо, живо! Подают кабанью голову, надо очистить тарелки.
В те времена манеры наших предков за трапезой были, на взгляд современного
человека, странным смешением утонченной роскоши и грубости. Вилок тогда еще не
знали, их заменяли большой, указательный и средний палец левой руки. Брать пищу
другими пальцами было дурным тоном. На устланном камышом полу, рыча друг на
друга и время от времени вступая в драку из-за костей, которые им бросали
сидящие за столом, лежало множество собак. Обычно тарелкой служили куски грубого
хлеба, но на высоком столе короля ели с серебряных тарелок; с каждой переменой
оруженосцы должны были их обтирать. С другой стороны, столовое белье было очень
дорогим, а блюда, которые подавались с таким шиком и величественным
церемониалом, что мы и представить себе не можем, были необычайно разнообразны,
и каждое являло собой чудо кулинарного искусства, незнакомого современным
банкетам. Кроме мяса всех наших домашних животных и дичи стол разнообразили и
такие удивительные деликатесы, как блюдо из ежа, дрофы, дельфина, белки, выпи и
журавля.
О каждой перемене блюд возвещали громкие звуки фанфар; вносили блюда
слуги, одетые в ливреи; они шли по два в ряд, а впереди и позади шествовали
румяные церемониймейстеры с белыми жезлами в руках, которые были не только
знаком их должности, но и оружием на случай дерзкого посягательства на блюда по
пути из кухни в залу. За кабаньими головами с позолоченными клыками и
размалеванными пастями, последовали удивительные пироги в форме кораблей,
крепостей и тому подобное с сахарными матросами и солдатами, которые скоро
потеряли головы и тела, не устояв против натиска проголодавшихся. Наконец
появился огромный серебряный сосуд в форме корабля на колесах, наполненный
фруктами и сластями, который катили вдоль рядов гостей. Слуги подавали фляги с
гасконским, рейнским, канарским и ла-рошельским винами. Но век этот, хотя и был
веком роскоши, не был привержен пьянству; более здоровые норманнские обычаи
взяли верх над разгулом саксонских пиров, когда гость, вышедший из-за стола на
своих ногах, клал тем самым пятно позора на своего хозяина. Честь и доблесть
несовместимы с дрожащими руками и мутным взором.
Пока за высокими столами разливали вино и разносили фрукты и пряности,
оруженосцев тоже по очереди потчевали в дальнем конце залы. А тем временем
вокруг короля собрались государственные сановники и полководцы; они о чем-то
оживленно разговаривали. Граф Стаффорд, граф Уорик, граф Эрендел, лорд Бошан и
лорд Невил стояли за его спиной, а лорды Перси и Моубрей - по бокам. Эта
маленькая группа ослепляла сверканьем золотых цепей, драгоценных четок, огненнокрасных
кафтанов и пурпурных камзолов.
Вдруг король сказал что-то через плечо герольду сэру Уильяму Пэкингтону;
тот вышел вперед и стал возле стула короля. Это был высокий человек с
благородным лицом и длинной волнистой седеющей бородой, доходившей до золотого
пояса, которым был перехвачен многоцветный плащ. На голове у него был берет -
символ его звания. Он неторопливо поднял высоко в воздух белый жезл. В зале
воцарилась полная тишина.
- Милорды Англии, - начал он, - знаменитые рыцари, рыцари, о
...Закладка в соц.сетях
