Жанр: История
Очерки русской смуты том 4.
...ышленной Москвой - казалась правильной и
своевременной..."
Но общество, взволнованное этим делом, видело в нем только коммерцию, а не политику.
Часть прессы чрезвычайно резко ополчилась против , которых вины наиболее умеренный
в своих заключениях [от 24 ноября 1919 г.] определял такими словами: Как бы то ни
было, и печать, и общество, и армия постепенно пришли к одинаковому заключению.
Нет больше Мининых! И армия дралась в условиях тяжелых и роптала только тогда, когда
враг одолевал и приходилось отступать.
Казна наша пустовала по-прежнему, и содержание добровольцев поэтому было
положительно нищенским. Установленное еще в феврале 1918 года, оно составляло в
месяц для солдат (мобилизованных) 30 рублей, для офицеров от прапорщика до
главнокомандующего в пределах от 270 до 1000 рублей [кроме пайка, общего для всех
рангов]. Для того, чтобы представить себе реальную ценность этих цифр, нужно принять
во внимание, что прожиточный минимум для рабочего в ноябре 1918 года был определен
советом екатеринодарских профессиональных союзов в 660-780 рублей; Дважды потом, в
конце 1918-го и в конце 1919 года, путем крайнего напряжения шкала основного
офицерского содержания подымалась, соответственно на 450-3000 рублей и 700-5000
рублей, никогда не достигая соответствия с быстро растущей дороговизной жизни.
Каждый раз, когда отдавался приказ об увеличении содержания [шкала основного
содержания была одинакова в военном ведомстве и во всех правительственных
учреждениях], на другой же день рынок отвечал таким повышением цен, которое
поглощало все прибавки. Одинокий офицер и солдат на фронте ели из общего котла и,
хоть плохо, но были одеты. Все же офицерские семьи и большая нефронтовая часть
офицерства штабов и учреждений бедствовали. Рядом приказов устраивались прибавки на
семью и дороговизну, но все это были лишь паллиативы. Единственным радикальным
средством помочь семьям и тем поднять моральное состояние их глав на фронте был бы
переход на натуральное довольствие. Но то, что могла сделать Советская власть
большевистскими приемами социализации, продразверстки и повальных реквизиций,
было для нас невозможно, тем более, в областях автономных.
Только в мае 1919 года удалось провести пенсионное обеспечение чинов военного
ведомства и семейств умерших и убитых офицеров и солдат. До этого выдавалось лишь
ничтожное единовременное пособие в 11/2 тысячи рублей...
От союзников, вопреки установившемуся мнению, мы не получили ни копейки.
Богатая Кубань и владевший печатным станком Дон были в несколько лучших условиях.
, без сношения с главным командованием они устанавливали содержание своих
военнослужащих всегда по нормам выше наших, вызывая тем неудовольствие в
добровольцах [к декабрю 1918 г. высшие чины получали содержание в месяц:
главнокомандующий - 1000 рублей, кубанский атаман - 4000, члены - 800 рублей, члены
кубанского правительства - 2000. Донцы получали больше кубанцев]. Тем более, что
донцы и кубанцы были у себя дома, связанные с ним тысячью нитей - кровно, морально,
материально, хозяйственно. Российские же добровольцы, покидая пределы советской
досягаемости, в большинстве становились бездомными и нищими.
МОРАЛЬНЫЙ ОБЛИК АРМИИ.
Ряды старых добровольцев редели от постоянных боев, от сыпного тифа, косившего
нещадно. Каждый день росли новые могилы у безвестных станций и поселков Кавказа;
каждый день под звуки похоронного марша на екатеринодарском кладбище опускали в
могилу по нескольку гробов с телами павших воинов... Пал в бою командир 1-го
артиллерийского дивизиона полковник Миончинский, известный всей армии своим
искусством и доблестью... Умер от тифа начальник 1-й дивизии генерал Станкевич,
выдержавший во главе сборного отряда всю тяжесть борьбы на степном Манычском
фронте, и много, много других.
В начале января мы похоронили умершего от заражения крови вследствие раны,
полученной под Ставрополем, генерала Дроздовского. Одного из основоположников
армии, человека высокого патриотизма и твердого духом. Два месяца длилась борьба
между жизнью и смертью. Навещая Дроздовского в лазарете, я видел, как томился он
своим вынужденным покоем, как весь он уходил в интересы армии и своей дивизии и
рвался к ней.
Судьба не сулила ему повести опять в бой свои полки.
Для увековечения памяти почившего его именем назван был созданный им 2-й
Офицерский полк, впоследствии дивизия, развернутая из этого полка. Приказ,
сообщавший армии о смерти генерала Дроздовского, заканчивался словами:
Мир праху твоему, рыцарь без страха и упрека".
Состав добровольческих армий становился все более пестрым. Ряд эвакуаций, вызванных
петлюровскими и советскими успехами (Украина), и занятие нами новых территорий
(Крым, Одесса, Терек) дали приток офицерских пополнений. Многие шли по убеждению,
но еще больше - по принуждению. Они вливались в коренные добровольческие части или
шли на формирование новых дивизий. Коренные части [, как их называли острословы по
пестроте красок форменных отличий] ревниво относились к своему первородству и
несколько пренебрежительно к последующим формированиям. Это было нескромно, но
имело основания: редко какие новые части могли соперничать в доблести с ними. Это
обстоятельство побудило меня развернуть впоследствии, к лету 1919 года, четыре
именных полка [Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский с
соответствующими артиллерийскими дивизионами] в трехполковые дивизии.
Вливание в части младшего офицерства других армий и нового призыва и их ассимиляция
происходили быстро и безболезненно. Но со старшими чинами было гораздо труднее.
Предубеждение против Украинской, Южной армий, озлобление против начальников, в
первый период революции проявивших чрезмерный оппортунизм и искательство или
только обвиненных в этих грехах по недоразумению - все это заставляло меня осторожно
относиться к назначениям, чтобы не вызвать крупных нарушений дисциплины. Трудно
было винить офицерство, что оно не желало подчиниться храбрейшему генералу,
который, командуя армией в 1917 году, бросил морально офицерство в тяжелые дни, ушел
к буйной солдатчине и искал популярности демагогией... Или генералу, который некогда,
не веря в белое движение, отдал приказ о роспуске добровольческого отряда, а
впоследствии получил по недоразумению в командование тот же, выросший в крупную
добровольческую часть, отряд. Или генералу, безобиднейшему человеку, который имел
слабость и несчастье на украинской службе подписать приказ, задевавший достоинство
русского офицера. И т. д., и т. д.
Для приема старших чинов на службу была учреждена особая комиссия под
председательством генерала Дорошевского, позднее Болотова. Эта комиссия, прозванная
в обществе , выясняла curriculum vitae [жизненный путь (лат.)] пореволюционного
периода старших чинов и определяла возможность или невозможность приема на службу
данного лица или необходимость следствия над ним. Процедура эта была обидной для
генералитета, бюрократическая волокита озлобляла его, создавая легкую фронду. Но я не
мог поступить иначе: ввиду тогдашнего настроения фронтового офицерства эта
очистительная жертва предохраняла от многих нравственных испытаний, некоторых - от
более серьезных последствий... Вообще же, части весьма неохотно мирились с
назначениями начальников со стороны, выдвигая своих молодых, всегда
высокодоблестных командиров, но часто малоопытных в руководстве боем, и в хозяйстве,
и плохих воспитателей части. Тем не менее жизнь понемногу стирала острые грани, и на
всех ступенях служебной иерархии появились лица самого разнообразного служебного
прошлого...
Труднее обстоял вопрос с военными, состоявшими ранее на советской службе.
К осени 1918 года жестокий период Гражданской войны был уже изжит. Самочинные
расстрелы пленных красноармейцев были исключением и преследовались начальниками.
Пленные многими тысячами поступали в ряды Добровольческой армии. Борьбу, и притом
не всегда успешную, приходилось вести против варварского приема раздевания пленных.
Наша пехота вскоре перестала грешить в этом отношении, заинтересованная постановкой
пленных в строй. Казаки же долго не могли отрешиться от этого жестокого приема,
отталкивавшего от нас многих, желавших перейти на нашу сторону. Помню, какое
тяжелое впечатление произвело на меня поле под Армавиром в холодный октябрьский
день после урупских боев, все усеянное белыми фигурами (раздели до белья) пленных,
взятых 1-й конной и 1-й Кубанской дивизиями...
В ноябре я отдал приказ, обращенный к офицерству, оставшемуся на службе у
большевиков, осуждая их непротивление и заканчивая угрозой: . Приказ был широко
распространен по Советской России нами, и еще шире - Советской властью, послужив
темой для агитации против Добровольческой армии. Он произвел гнетущее впечатление
на тех, кто, служа в рядах красных, был душою с нами. Отражая настроение
добровольчества, приказ не считался с тем, что самопожертвование, героизм есть удел
лишь отдельных личностей, а не массы. Что мы идем не мстителями, а освободителями...
Приказ был только угрозой для понуждения офицеров оставить ряды Красной армии и не
соответствовал фактическому положению вещей: той же болотовской комиссии было
указано мною не вменять в вину службу в войсках Советской России, [приказ 16 апреля
1919 г. ? 693]. Такой же осторожности в обвинении, такой же гуманности и забвения
требовали все приказы добровольческим войскам, распоряжения, беседы с ними.
В отношении генералов, дела которых доходили до главнокомандующего, цифровые
данные дают следующую картину: за период с сентября 1918 года по март 20-го суду было
предано около 25 лиц. Суд присудил одного к смертной казни, четырех к аресту на
гауптвахте и 10 оправдал. О трех-четырех справки не имею. По моей конфирмации
смертной казни, каторжным работам и арестантским отделениям не был подвергнут
никто из них. Наказание заменялось арестом на гауптвахте и в важных случаях
разжалованием в рядовые, причем к декабрю 1919 года все разжалованные были
восстановлены в чинах.
Судьба младшего офицерства разрешалась в инстанциях низших; я приведу здесь
результат маленькой анкеты, рисующей и психологию, и практику разрешения этого
вопроса самими войсками.
В Кубанских походах поэтому, как явление постоянное, имели место расстрелы офицеров,
служивших ранее в Красной армии...
С развитием наступления к центру России изменились условия борьбы: обширность
театра, рост наших сил, ослабление сопротивления противника, ослабление его
жестокости в отношении добровольцев, необходимость пополнять редеющие офицерские
ряды изменили и отношение - расстрелы становятся редкими и распространяются лишь
на офицеров-коммунистов.
Поступление в полки офицеров, ранее служивших в Красной армии, никакими
особенными формальностями не сопровождалось. Офицеры, переходившие фронт,
большею частью отправлялись в высшие штабы для дачи показаний. Таких офицеров было
не так много. Главное пополнение шло в больших городах. Часть офицеров являлась
добровольно и сразу, а часть после объявленного призыва офицеров. Большинство и тех и
других имели документы о том, что они в Красной армии не служили. Все они
зачислялись в строй, преимущественно в офицерские роты, без всяких разбирательств,
кроме тех редких случаев, когда о тех или иных поступали определенные сведения. Часть
офицеров, главным образом высших чинов, проходили через особо учрежденные
следственные комиссии (судные).
Отношение к офицерам, назначенным в офицерские роты, было довольно ровное. Многие
из этих офицеров быстро выделялись из массы и назначались даже на командные
должности, что в частях Дроздовской дивизии было явлением довольно частым. В
Корниловской дивизии пленные направлялись в запасные батальоны, где офицеры
отделялись от солдат. Пробыв там несколько месяцев, эти офицеры назначались в строй
также в офицерские роты. Иногда ввиду больших потерь процент пленных в строю
доходил до 60. Большая часть из них (до 70 процентов) сражались хорошо, 10 процентов
пользовались первыми же боями, чтобы перейти к большевикам, и 20 процентов
составляли элемент, под разными предлогами уклоняющийся от боев. При формировании
2-го и 3-го Корниловских полков состав их состоял, главным образом, из пленных. Во 2-м
полку был офицерский батальон в 700 штыков, который по своей доблести выделялся в
боях и всегда составлял последний резерв командира полка.
В частях Дроздовской дивизии пленные офицеры большею частью также миловались,
частично подвергаясь худшей участи - расстрелу. Бывали случаи, что пленные офицеры
перебегали обратно на сторону красных.
Что касается отношения к красному молодому офицерству, то есть к командирам из
красных курсантов, то они знали, что ожидает их, и боялись попасться в плен,
предпочитая ожесточенную борьбу до последнего патрона или самоубийство. Взятых в
плен, нередко по просьбе самих же красноармейцев, расстреливали".
Этот больной вопрос возник и в Красной армии и был разрешен как раз в обратном
направлении.
Для агитации среди белых Бронштейн составил лично и выпустил воззвание:
Для Красной армии приказ Бронштейна звучал уже иначе:
рядовых казаков и неприятельских солдат. Близок час, когда трудовое казачество,
расправившись со своими контрреволюционными офицерами, объединится под знаменем
Советской власти..." [24 ноября 1918 г. ? 64]
Мы грозили, но были гуманнее. Они звали, но были жестоки.
Советская пропаганда имела успех не одинаковый: во время наших боевых удач -
никакого; во время перелома боевого счастья ей поддавались казаки и добровольческие
солдаты, но офицерская среда почти вся оставалась совершенно недоступной советскому
влиянию.
Армии преодолевали невероятные препятствия, геройски сражались, безропотно несли
тягчайшие потери и освобождали шаг за шагом от власти советов огромные территории.
Это была лицевая сторона борьбы, ее героический эпос.
Армии понемногу погрязали в больших и малых грехах, набросивших густую тень на
светлый лик освободительного движения. Это была оборотная сторона борьбы, ее
трагедия. Некоторые явления разъедали душу армии и подтачивали ее мощь. На них я
должен остановиться.
Войска были плохо обеспечены снабжением и деньгами. Отсюда - стихийное стремление
к самоснабжению, к использованию военной добычи. Неприятельские склады, магазины,
обозы, имущество красноармейцев разбирались беспорядочно, без системы. Армии
скрывали запасы от центрального органа снабжений, корпуса - от армий, дивизии - от
корпусов, полки - от дивизий... Тыл не мог подвезти фронту необходимого довольствия, и
фронт должен был применять широко реквизиции в прифронтовой полосе - способ
естественный и практикуемый всеми армиями всех времен, но требующий строжайшей
регламентации и дисциплины.
Пределы удовлетворения жизненных потребностей армий, юридические нормы,
определяющие понятие , законные приемы реквизиций - все это раздвигалось, получало
скользкие очертания, преломлялось в сознании военной массы, тронутой общенародными
недугами. Все это извращалось в горниле Гражданской войны, превосходящей во вражде и
жестокости всякую войну международную.
Военная добыча стала для некоторых снизу одним из двигателей, для других сверху -
одним из демагогических способов привести в движение иногда инертную,
колеблющуюся массу.
О войсках, сформированных из горцев Кавказа, не хочется и говорить. Десятки лет
культурной работы нужны еще для того, чтобы изменить их бытовые навыки... Если для
регулярных частей погоня за добычей была явлением благоприобретенным, то для
казачьих войск - исторической традицией, восходящей ко временам Дикого поля и
Запорожья, прошедшей красной нитью через последующую историю войн и
модернизованную временем в формах, но не в духе. Знаменательно, что в самом начале
противобольшевистской борьбы представители казачьих войск в числе условий помощи,
предложенной Временному правительству, включили и оставление за казаками всей (!),
которая будет взята в предстоящей междоусобной войне [осенью 1917 года миссия
Молдавского и подполковника Грузинова]...
Соблазну сыграть на этой струнке поддавались и люди, лично бескорыстные. Так, атаман
Краснов в одном из своих воззваний-приказов, учитывая психологию войск, атаковавших
Царицын, недвусмысленно говорил о богатой добыче, которая их ждет там... Его прием
повторил впоследствии, в июне 1919 года, генерал Врангель.
При нашей встрече после взятия Царицына он предупредил мой вопрос по этому поводу:
- Надо было подбодрить кубанцев. Но я в последний момент принял надлежащие меры...
Победитель большевиков под Харьковом генерал Май-Маевский широким жестом
добровольческому полку, ворвавшемуся в город, поезд с каменным углем и оправдывался
потом:
- Виноват! Но такое радостное настроение охватило тогда...
Можно было сказать a priori, что этот печальный ингредиент - военная добыча -
неминуемо перейдет от коллективного начала к индивидуальному и не ограничится
пределами жизненно необходимого.
После славных побед под Харьковом и Курском 1-го Добровольческого корпуса тылы его
были забиты составами поездов, которые полки нагрузили всяким скарбом до предметов
городского комфорта включительно...
Когда в феврале 1919 года кубанские эшелоны текли на помощь Дону, то задержка их
обусловливалась не только расстройством транспорта и желанием ограничить борьбу в
пределах . На попутных станциях останавливались перегруженные эшелоны и занимались
отправкой в свои станицы
Я помню рассказ председателя Терского Круга Губарева, который в перерыве сессии ушел
в полк рядовым казаком, чтобы ознакомиться с подлинной боевой жизнью Терской
дивизии.
- Конечно, посылать обмундирование не стоит. Они десять раз уже переоделись.
Возвращается казак с похода нагруженный так, что ни его, ни лошади не видать. А на
другой день идет в поход опять в одной рваной черкеске...
И совсем уже похоронным звоном прозвучала вызвавшая на Дону ликование телеграмма
генерала Мамонтова, возвратившегося из тамбовского рейда:
За гранью, где кончается и , открывается мрачная бездна морального падения:
насилия и грабежа.
Они пронеслись по Северному Кавказу, по всему югу, по всему российскому театру
Гражданской войны, творимые красными, белыми, зелеными, наполняя новыми слезами
и кровью чашу страданий народа, путая в его сознании все военно-политического спектра
и не раз стирая черты, отделяющие образ спасителя от врага.
Много написано, еще больше напишут об этой язве, разъедавшей армии Гражданской
войны всех противников на всех фронтах. Правды и лжи.
И жалки оправдания, что там, у красных, было несравненно хуже. Но ведь мы, белые,
вступали на борьбу именно против насилия и насильников!.. Что многие тяжелые
эксцессы являлись неизбежной реакцией на поругание страны и семьи, на растление
души народа, на разорение имуществ, на кровь родных и близких - это неудивительно. Да,
месть - чувство страшное, аморальное, но понятное, по крайней мере. Но была и корысть.
Корысть же - только гнусность. Пусть правда вскрывает наши зловонные раны, не давая
заснуть совести, и тем побудит нас к раскаянию, более глубокому, и к внутреннему
перерождению, более полному и искреннему.
Боролись ли с недугом?
Мы писали суровые законы, в которых смертная казнь была обычным наказанием. Мы
посылали вслед за армиями генералов, облеченных чрезвычайными полномочиями, с
комиссиями для разбора на месте совершаемых войсками преступлений.
Мы - и я, и военачальники - отдавали приказы о борьбе с насилиями, грабежами,
обиранием пленных и т. д. Но эти законы и приказы встречали иной раз упорное
сопротивление среды, не воспринявшей их духа, их вопиющей необходимости. Надо было
рубить с голов, а мы били по хвостам. А Рада, Круги, казначейство, общество, печать в то
же время поднимали не раз на головокружительную высоту начальников храбрых и
удачливых, но далеких от моральной чистоты риз, создавая им ореол и иммунитет
народных героев.
За войсками следом шла контрразведка. Никогда еще этот институт не получал такого
широкого применения, как в минувший период Гражданской войны. Его создавали у себя
не только высшие штабы, военные губернаторы, почти каждая воинская часть,
политические организации, донское, кубанское и терское правительства, наконец, даже...
отдел пропаганды... Это было кaкoe-то поветрие, болезненная мания, созданная разлитым
по стране взаимным недоверием и подозрительностью.
Я не хотел бы обидеть многих праведников, изнывавших морально в тяжелой атмосфере
контрразведывательных учреждений, но должен сказать, что эти органы, покрыв густою
сетью территорию Юга, были иногда очагами провокации и организованного грабежа.
Особенно прославились в этом отношении контрразведки Киева, Харькова, Одессы,
Ростова (донская). Борьба с ними шла одновременно по двум направлениям - против
самозванных учреждений и против отдельных лиц. Последняя была малорезультатна, тем
более, что они умели скрывать свои преступления и зачастую пользовались защитой
своих, доверявших им начальников. Надо было или упразднить весь институт, оставив
власть слепой и беззащитной в атмосфере, насыщенной шпионством, брожением,
изменой, большевистской агитацией и организованной работой разложения, или же
совершенно изменить бытовой материал, комплектовавший контрразведку. Генералквартирмейстер
штаба, ведавший в порядке надзора контрразведывательными органами
армий, настоятельно советовал привлечь на эту службу бывший жандармский корпус. Я
на это не пошел и решил оздоровить больной институт, влив в него новую струю в лице
чинов судебного ведомства. К сожалению, практически это можно было осуществить
только тогда, когда отступление армий подняло волны бешенства и вызвало наплыв
юристов. Тогда, когда было уже поздно...
Наконец, огромные расстояния, на которых были разбросаны армии - от Орла до
Владикавказа, от Царицына до Киева - и разобщенность театра войны в значительной
мере ослабляли влияние центра на быт и всю службу войск.
Я прочел эти черные страницы летописи и чувствую, что общая картина не закончена, что
она нуждается в некоторых существенных деталях. В разные периоды борьбы
Вооруженных Сил Юга моральное состояние войск было различным. Различна была
также степень греховности отдельных войсковых частей. Десятки тысяч офицеров и
солдат - павших и уцелевших - сохраняли незапятнанную совесть. Многие тысячи даже и
грешников, не будучи в состоянии устоять против искушения и соблазнов развратного
времени, умели все же жертвовать другим - они отдавали свою жизнь. Боролись и
умирали. Быть может, за это суд Божий и приговор истории будет менее суров:
- Виноваты, но заслуживают снисхождения!
Черные страницы Армии, как и светлые, принадлежат уже истории. История подведет
итоги нашим деяниям. В своем обвинительном акте она исследует причины стихийные,
вытекавшие из разорения, обнищания страны и общего упадка нравов, и укажет вины:
правительства, не сумевшего обеспечить Армию; командования, не справившегося с
иными начальниками; начальников, не смогших (одни) или не хотевших (другие) обуздать
войска; войск, не устоявших против соблазна; общества, не хотевшего жертвовать своим
трудом и достоянием; ханжей и лицемеров, цинично смаковавших остроумие армейской
фразы и потом забросавших Армию каменьями...
Поистине нужен был гром небесный, чтобы заставить всех оглянуться на себя и свои пути.
Закладка в соц.сетях
