Жанр: История
Тайны русского народа: в поисках истоков Руси
...посредована и скрыта
связь между караваем и Солнцем, но и ее установить не так
сложно. Каравай — первоначально непременный элемент свадебного
обряда (известны красные караваи, прямо олицетворявшие Солнце).
В некоторых русских диалектах невеста называлась коровой,
отсюда коровай — невестин хлеб, ибо призван был магически
обеспечить плодовитость невесты и благополучие семьи. При этом
бык олицетворял жениха. Популярная детская игровая песенка
(несомненно древнего происхождения) с припевом "каравай,
каравай, кого хочешь выбирай" также предполагает перемещение по
кругу.
Все вышесказанное наводит на единственно возможное
предположение, что корневая основа "кор" в однокоренных словах
"корова", "корочун" и "коровай" связана по смыслу и
происхождению с корневой основой "хор", где "к" и "х" --
трансформирующиеся согласные звуки. Это доказывают и варианты
русского слова "хоровод" — "коровод" (В.Даль) и "корогод"
(М.Фасмер), означающий круговой танец (ср. "корона" --
кольцеобразный головной венец, от латинского слова, означающего
"венок"). Ну, а как уже говорилось выше, в древнеславянских
обрядах хороводы были связаны с культом Солнца; и один из
Солнцебогов именовался Хорсом.
Допустимо также провести параллель между русским понятием
"корова" во всех его мифологических и обрядовых смыслах, с
одной стороны, и, с другой стороны, одним из имен греческой
Персефоны — Богини царства мертвых, дочери Зевса и Деметры,
супругой Аида. Второе, не менее известное имя Персефоны --
Кора, что дословно означает "девушка", "дева", "девственница".
Здесь напрашивается прямая аналогия с нарицательным именем
русской невесты — "корова" и первоначальным смыслом имени
греческой Коры — "дева-девственница". Оба слова оказываются
близкими по смыслу и этимологически родственными.
Рудименты древнего поклонения (космическому) Быку
сохранялись в народе вплоть до ХХ века. Исследователи русского
фольклора Б.М. и Ю.М.Соколовы сообщили в Предисловии к своему
сборнику "Сказки и песни Белозерского края" (Пгр., 1915) о
бытующем среди новгородских крестьян языческих обычаях. В
храмовый праздник 8 сентября и церкви села Пречистого крестьяне
приводят "обещанный" скот. На паперти, в особо для этого
устроенном месте, одного быка торжественно закалывают; мясо
варят и тут же угощают им нищую братию. С поправками на время
здесь несомненный отголосок того самого древнейшего обряда, о
котором упоминается в известной присказке: "На Море-океане, на
острове Буяне — стоит дуб зеленый, под ним бык печеный, в нем
нож точеный..."
Корни же данного обряда уходят в доиндоевропейскую и
индоевропейскую древность, когда Бог-громовержец (Индра, Зевс,
Юпитер, Перун) или отождествлялся в какой-либо своей ипостаси с
быком, или же очень тесно привязывался к корове-бычьим
мифологическим сюжетам, а ритуал во многом сводился к
принесению соответствующей жертвы.
Одним из первых и великих — по ведийским канонам --
подвигов древнеиндийского громовержца Индры было возвращение
коров, похищенных таинственным племенем паниев, обитавших на
краю света (Крайнем Севере?) за рекою Раса. (Здесь "пан" и
"рос" ("рас") — общеиндоевропейские корневые основы,
сохранившиеся по сей день в русском языке, в том числе и в
наименовании "Россия").
Критский Зевс и вся крито-минойская и микенская культура
неотделимы от образа священного быка. Эта традиция, хотя и в
сильно трансформированном виде, долго сохранялась и в русской
культуре и верованиях, где дохристианский громовержец Перун был
аккуратно замещен библейским громовержцем Ильей-пророком, чей
образ, в свою очередь, восходит к древнесемитскому верховному
Богу Илу — властителю молнии и грома.
В честь Бога-громовержца (неважно, как прозывался он у
разных народов на протяжении тысячелетий) и приносились в
жертву быки на Русском Севере еще в конце прошлого века. Вот
как описывает обряд жертвоприношения быка среди крестьян
Олонецкого края один из замечательных русских этнографов и
фольклористов Елпидифор Васильевич Барсов (1836 --
1917), особо подчеркивая, что весь ритуал, несмотря на участие
в нем православного священника, калькирует обряд в честь
языческого громовержца Перуна, замененного Ильей-пророком.
Испокон веков бытовал среди олонецких крестьян обычай
убивать в честь Ильи-пророка заветного быка. Более того, именно
с этого момента велся отсчет всех времен года (что лишний раз
свидетельствует о глубочайшей древности самого обряда). В
урочный час приводили к церкви одного или нескольких
"завиченных" (заветных) быков. Если жертвенных животных было
несколько, то бросали жребий, кому из них быть первым. Хозяин
избранного быка, получив благословение священника, отрезал у
жертвы кончик правого уха и передавал его в часовню. Затем быка
отводили на поварню, убивали, разрубали и варили большими
кусками (от 4 до 8 фунтов), при этом мясо прикрепляли к краям
котла ивовыми прутьями. Голову и бульон отдавали нищим, а
правую заднюю ногу на причет церковный. По окончании вечерни
или обедни священник с причетниками освящал жертву, и народ
тотчас же бросался делить Ильинскую жертву. Поделив Ильинское
мясо, все отправлялись на луг, где устраивалась общая трапеза.
Кости сохранялись — они считались приносящими счастье и
увеличивающими (утраивающими) богатство114. В описанном обряде
причудливо переплелись и ужились языческие и православные
обычаи.
Е.В.Барсов обнаружил и описал (правда, не столь подробно)
также и следы почитания древнеславянского Божества Велеса
(Волоса). Волос (в конечном счете от слова "вол") — скотий (и
в первую очередь — бычий и коровий) Бог. После введения
христианства был, по сходству имен, отождествлен со св.
Власием, считавшимся покровителем скота, а в Олонецком крае так
и именовавшимся Богом коров.
Подобные жертвоприношения — и не одних только быков — в
прошлом многократно описывались в русской литературе,
локализовываясь в основном в северных областях. Совсем не
случайно, что жертвенный обряд с быком перемежевывался при этом
с жертвоприношением оленя115. Это наверняка объясняется
особенностями тотемных предпочтений на разных стадиях развития
протославянских и индоевропейских этносов. Вполне естественно
предположить, что культ дикого оленя предшествовал культу
одомашненного быка (коровы). Логика же тотемной памяти
иррациональна: в преемственном коллективном сознании сменявших
друг друга поколений два древних тотемных символа — олень и
бык — слились в единый образ тура-оленя: еще совсем недавно в
южнорусском фольклоре жива была песня про "дивное зверье
тура-оленя"116.
Любопытно также, что в древнерусском языке долгое время
сохранялась архаичная вокализация слова "олень" — "елень", в
котором явственно просматривается его происхождение от слова
"ель", "елка" (получается: "елень" — это ельниковый зверь, то
есть тот, что живет среди елей). Но еще более знаменательно,
что в то же самое лексическое гнездо входит и слово "елин", что
в древнерусском языке означало "эллин". Точно так же оно
звучало и в древнегреческом языке и, вероятнее всего, в том же
самом смысле — с учетом того, как об этом подробно говорилось
в 1-й части, что прапредки эллинов пришли на Балканы с Крайнего
Севера, постепенно мигрировав через лесные массивы Европы. Из
этого же лексического гнезда вышли исконно русские слова
"елань" ("лесная прогалина" или "луговая равнина") и
образованное от первого — "лань" ("дикая коза").
Память о тотемном праиндоевропейском и постиндоевропейском
прошлом явственно просвечивается в былине "Два тура и турица".
Удивительно также, что сохранилась она и была записана в конце
прошлого века среди терских казаков. Содержание этой редкой
былины на первый взгляд самое что ни на есть приземленное:
подгулявшие накануне казаки вышли поутру опохмелиться за
городскую стену и вдруг увидели двух золоторогих туров. Здесь в
бытовую часть повествования вклинивается архаично-сказочная
вставка, в которой рассказывается, как два тотемно-ритуальных
быка (откуда их златорогость) плывут к гиперборейскому Острову
Буяну:
Да бежали туры во сине море,
Да спускались туры в море по брюхо,
Забивали туры морду по уши,
Достовали туры ключевой воды;
А напившись туры в море поплыли.
Переплывши туры Океан-море,
Переплывали туры на Буян-остров,
Там встречала их родная матушка,
Молодая турица златорогая,
Златорогая да одношерстная...
Сюжет о двух турах и турицах златорогих известен и в
северных записях — и, в частности, во вступлении к одному из
вариантов былины о богатыре Василии Игнатиевиче и Батыге. Но в
записи А.Ф.Гильфердинга отсутствует наиболее древний и
интересный мотив, связанный с Островом Буяном.
Космическая же атрибутика быков-оленей ("быков" — в
данном случае "самцов") легко обнаруживается, к примеру, в двух
славянских песнях — болгарской и русской, — где привязка к
устойчивым астральным символам оказывается практически
идентичной. В болгарской песне:
Сделал его Бог оленем
с ясным Солнцем на челе,
с месяцем на груди,
с частыми звездами по телу.
В русской вятской свадебной песне, сохранившейся в
дореволюционном архиве:
Ой, был я у Дуная на бережке...
пил олень воду, а сам взыграл...
ой, на правом бедре млад светел месяц,
ой, на левом бедре красное солнышко,
ой, насупротив оленя заря утренняя,
ой, по оленю частые звезды117.
Древний в основе своей доиндоевропейский образ волшебной
коровы и ее небесно-космических атрибутов пронизывает весь
русский сказочный фольклор. В концентрированной форме он
отразился в известной сказке о Крошечке-Хаврошечке — шедевре
устного народного творчества из афанасьевского сборника (No
100). Чудесная корова — помощница преследуемой девушки --
гибнет в результате злых козней, из ее костей (вариант — из
кишок) вырастает волшебная яблоня с серебряными ветвями и
золотыми листьями (в русской сказке лишь в этом отдаленный
намек на космические цвета — солнечно-золотой и
серебряно-лунный).
Зато совершенно недвусмысленные космические реминисценции
обнаруживаются в таком же сюжете о волшебной корове (в
вариантах — быка) в белорусской сказке, записанной в прошлом
веке в Витебской губернии Е.Р.Романовым. Сказка интересна
редким в славянском фольклоре нюансом: отец после смерти жены
пытается жениться на собственной дочери. Но мать из могилы
советует дочери выдвинуть условие: пусть отец сперва справит
платье "как на небе звезды, как на небе месяц" (вот они
космические реминисценции!). Второе условие тоже связано с
Космосом: отец обязан был справить повозку и коней, как звезды
и как месяц. По счастью, кровосмесительства не произошло — да
такое с точки зрения позитивной народной морали, закреплявшейся
в фольклоре, и не могло случиться (что вообще-то не исключало
случаев инцеста). По третьему условию, выдвинутому сиротой по
совету матери (из могилы), отец должен жениться на вдове с
тремя дочерями (в популярном варианте — Одноглазка, Двухглазка
и Трехглазка). Дальше сюжет разворачивается по знакомой схеме:
мачеха с дочерями пытается извести падчерицу, но той помогает
волшебная Коровка Буренька. Когда мачеха с помощью дочерей
выследила Корову, она велит ее зарезать. Но падчерица, по
совету матери, находит зернышко в кишках зарезанной коровы,
сажает, и из него вырастает яблоня — одно яблоко золотое,
другое серебряное, которые никому не даются (золото и серебро
здесь, как и полагается, олицетворяют Солнце и Луну). Да и
падчерица между тем продолжает разъезжать в платье, как звезды
и месяц на небе, и в такой же повозке с конями. (Здесь,
несомненно, смутное воспоминание о космических колесницах
древнеарийских богов, сохраненное в народном сознании и
фольклоре.) Увидал ее в таком виде царский сын и влюбился.
Падчерица пытается скрыться, но царевич разливает на ее пути
растопленную смолу, в которой увязает один башмачок. Его стали
примерять девушкам по всему царству, при этом мачеха подсекла
пальцы своим дочерям, а падчерицу спрятала под корыто. Царевич
находит свою суженую и женится на ней. Казалось бы, все — но
нет. Когда у молодой царицы родился ребенок, мачеха превратила
падчерицу в лису и подменила собственной дочерью. В конце
концов обман разоблачается: муж увидел, как лиса сбрасывает
шкуру, чтобы покормить своего ребенка. Шкура сжигается, и
наступает неотвратимое возмездие: мачеху и ее дочь --
царицу-самозванку привязывают к конским хвостам и пускают в
чисто поле118.
Последовательный и тесно увязанный между собой ряд
архетипов, запечатленных в русском фольклоре, естественно
продолжает следующий космический символ — Конь.
Почти все космические функции коня удачно соединены в
классической литературной сказке Петра Павловича Ершова
"Конек-горбунок", бережно и скрупулезно использовавшего образы
русского фольклора. Два небывалых коня золотогривых, их мать --
волшебная кобылица, умчавшая Иванушку к поднебесью, и, наконец,
чудесный Конек-горбунок, уносящий своего хозяина еще дальше --
к небесным светилам.
Здесь сконцентрированы древние верования о космической
предназначенности коня. В индоевропейской традиции Бог Солнца
неотделим от солнечных коней или солнечной колесницы, на
которой он ежедневно объезжает небо с Востока на Запад. Гимны
Ригведы славят солнечного Бога Сурью:
Запряг (Сурья) семь чистых
Дочерей колесницы солнца.
На них, самозапрягающихся, ездит он (1, 50, 9).
Благодатные рыжие кобылицы Сурьи,
Яркие, пестрые, вызывающие восторг,
Достойные поклонения, поднялись на спину неба.
В один день они объезжают небо и землю (1, 115, 3).
В современном литературном переводе гимны Ригведы,
обращенные к Сурье, звучат так:
...Семь кобылиц
по крутым небесам
влекут твою
колесницу,
Пламенновласый
ты тьму сжигаешь
радостно и легко,
И все, что дышит,
видит и слышит,
к свету --
к тебе стремится,
О славный Сурья,
о наш Солнцебог,
о Видящий далеко! ...119
Конь в Ригведе представляется рожденным из океана с
крыльями сокола или вытесанным Богом из Солнца (1, 163, 1-2).
Древним индийцам вторили древние иранцы:
Мы молимся Солнцу,
Бессмертному Свету,
Чьи кони быстры120.
Древнегреческий Бог Солнца Гелиос перемещается по небу в
колеснице, запряженной четверкой коней (рис. 152), что
соответствует либо четырем странам света, либо четырем временам
года. В одной же из польских сказок Солнце ездит в алмазной
двухколесной повозке, запряженной двенадцатью златогривыми
конями (сивками), что соответствует двенадцати месяцам в году.
В огненной колеснице по небу разъезжает и грозный славянский
Бог Перун — породитель молнии, дождя и грома. Впоследствии в
народном представлении эти функции были целиком перенесены на
Илью-пророка, также объезжающего небо на конской упряжке.
Небесный конь — неразлучный спутник и другого
космогонического общеславянского Бога — Световита. По
свидетельству латинских средневековых авторов-очевидцев
Гельмольда и Саксона-грамматика, у балтийских славян при
арконском храме содержался в большом почете белый конь,
посвященный Световиту, а возле огромного скульптурного
изображения этого Бога висели седло и удила. Ездить на
Световитовом коне было строжайше запрещено, дотрагиваться до
него — тоже. Только жрец имел право выводить и кормить
священного коня. Народ верил, что Световит садился ночью на
своего небесного коня и, устремляясь в небо на врагов славян,
истреблял их дотла121.
Конь — устойчивый образ народного искусства.
Многочисленные и разнообразные изображения солнечных коней
встречаются в русском орнаменте, резьбе, утвари (рис. 153).
Летающие и скачущие до небес кони — излюбленные образы
русского фольклора.
В народной памяти древние представления о солнечном
золотом коне сохранились также в виде мнения о солнечных
зайчиках, как о кониках, что солнышко выпускают. Кстати, и о
зайце — древнейшем тотеме праиндоевропейцев и всех народов
земли. Заяц и кролик — древнейший магический (а во многих
случаях демонический — откуда поверье: встреча с зайцем
приносит несчастье122) фольклорный персонаж народов Европы,
Азии, Африки и обеих Америк. Космические реминисценции,
связанные с зайцем, прослеживаются и в русском фольклоре.
Помимо солнечных зайчиков, доживших и до наших дней, заяц
отождествлялся и с месяцем. В одной детской народной песенке он
так и именуется — Заяц-Месяц:
Заяц-месяц
Сорвал травку,
Положил на лавку...
С детства и навсегда врезаются в память завораживающие
строки, дошедшие из незапамятных времен и звучащие как
заклинания:
"Конь бежит — земля дрожит, из ушей дым валит, из
ноздрей пламя пышет".
"Сивка-Бурка, Вещая Каурка, стань передо мной, как лист
перед травой!"
"В правое ухо влезь, в левое вылезь — станешь таким
красавцем, каких свет не видывал".
Космические реминисценции проступают и в сюжетах о конях,
скачущих до неба, и в сюжетах о героях, рожденных от лошади.
Так, в известной сказке об Иване-Кобыльникове сыне, записанной
в Сибири в начале века123, спутниками и помощниками героя
выступают Иван-Солнцев сын и Иван-Месяцев сын.
В русском фольклоре и народном миросозерцании с
единосущностью коня и Солнца связаны другие известные образы и
имена. Так, сказочный конь Сивка-Бурка (или в сказках других
славянских народов — Солнечный конь, Конь-солнышко), вне
всякого сомнения, олицетворяет дневное светило. Его имя также
восходит к протоиндоевропейским верованиям (Богиня Сива " Бог
Шива).
В одной из самых емких по мифологической закодированности
сказок из афанасьевского сборника (No 104) о Василисе
Прекрасной приоткрываются древнейшие представления русского
народа о слитности смены дня и ночи с космическими всадниками:
День ясный — "сам белый, одет в белом, конь под ним белый и
сбруя на коне белая"; Солнце красное — всадник "сам красный,
одет в красном и на красном коне"; Ночь темная — "опять
всадник: сам черный, одет во всем черном и на черном коне".
Мифологические солнцеобразы не просто вошли в плоть и
кровь народного миросозерцания — они стали неотъемлемой частью
народного искусства и повседневного быта. Конские головы,
укрепляемые на краю крыш, символизируют солнечную колесницу (в
развернутых сюжетах вышивок, росписей и резьбы эти кони, как
правило, изображаются вместе с Солнцем). В композиции русской
избы кони, устремленные в небо, как бы уносят весь дом в
космические дали. Солнце присутствует здесь же в разных
украшениях — оно неотделимо от этого полета, более того — это
как бы модель солнечной колесницы, запряженной деревянными
навершными конями. Навершие крыши, называемое охлупень (от
слова "охлуп" — "крыша", "кровля"), не обязательно делалась в
виде коня. На русском Севере были также распространены
охлупни-утицы. Утка, водружавшаяся при этом на конек,
раскрывала еще более глубинные пласты народного миросозерцания:
она символизировала ту самую Праматерь-утку, которая, по общему
представлению многочисленных народов Евразии, сотворила землю и
весь мир.
Современное русское "конь" — сокращенное от
древнерусского "комонь". "Комони ржут за Сулою", — навсегда
врезается в память фраза из "Слова о полку Игореве".
Общеиндоевропейская линия развития этого понятия содержится в
санскритском бrvan — "конь". Корень этот сохранился в
старорусских словах "орать" — "пахать", "орало" — "соха",
"оратай" — "пахарь". Солнечный аспект обнаруживается в
собирательном имени древнегреческих Богинь — Оры, они отвечают
за смену времен года и заботятся о божественных колесницах. По
Велесовой книге, один из обожествленных прародителей древних
руссов звался Ореем (Орем). (А.И.Асов — известный
интерпретатор "Книги Велеса" — так и переводит это имя: Арий).
Корень здесь, хотя и сродни санскритскому бrvan ("конь")
и родственным ему древнерусским "оралу" и "оратаю", но
непосредственно восходит, как, скажем, и имя древнегреческого
героя Ореста к общеарийскому понятию arjб --
"благородный" (откуда и само понятие "арий", "ариец"). Наконец,
вспомним, что один из санскритских синонимов названия Солнца --
arкб.
Эти понятия, как и образованные от него имена, несравненно
более древнего происхождения, чем гнездо слов, связанных с
понятием коня. Одомашнивание лошади современные историки
относят к VII тысячелетию до новой эры, а первые
документированные (в том числе и археологические) факты
существования культа коня у племен, населявших территорию нашей
Родины, относятся к концу IV тысячелетия до новой эры. Времена
же существования общего праязыка и последующей его
дифференциации — значительно более ранние, не совпадающие с
эпохой приручения лошади.
Архетипы космических животных, выступавшие опорными
точками народного мировоззрения и неисчерпаемыми источниками
духовных сил, пронизали в дальнейшем всю русскую литературу --
поэзию и прозу. Собирательный образ, объединивший в себе
одновременно коня, птицу и русскую землю — это "птица-тройка"
из поэмы Н.В.Гоголя "Мертвые души". Русь — устремленная в
будущее, но не стремящаяся оторваться от своего прошлого
"птица-тройка". Русь — Мать-родина соединяется в представлении
русского человека с Матерью Сырой Землей. Это — следующий и
последний архетип народного миросозерцания, уходящий своими
корнями к самым истокам общечеловеческой культуры.
Космос — это не только далекие звезды, ослепительное
Солнце и таинственная Луна. Космос, точнее частичка его — это
и сама Земля, физически и космологически неотделимая от всей
Вселенной. Человек — сын Матери-Земли. Он неразрывно связан с
ней тысячами невидимых нитей с момента рождения и до момента
смерти. Но сын Земли — значит, и сын Космоса, значит, он сам
— частичка этой Вселенной: Солнечной системы, Земли,
Галактики. В философском плане такая проблема рассматривается в
форме традиционного вопроса о единстве Макрокосма и Микрокосма.
Однако интуитивно данный научный факт осознавался и на
донаучном уровне. Мифологизированное мировоззрение сформировало
образ Великой матери, которая в народном сознании сливается в
конечном итоге с Матерью Сырой Землей (рис. 154).
Бессознательное поклонение Матери-Земле и беспрекословное
ее приятие как Великого материнского первоначала уходит корнями
в доисторические времена, в ту пору, когда женщина была и
прародительницей и вершительницей судеб рода. Данная эпоха,
растянувшаяся на тысячелетия, нашла свое отражение в
многочисленных изображениях женщин, олицетворявших великое
материнское начало (рис. 155). Земля представлялась живым и
жизнедарующим началом, поскольку она плодоносит так же, как
плодоносят животные или растения. Отсюда распространенные во
многих древних (и не только в древних) культурах сопоставления
плодоносящего поля и деторождающей женщины. А земледельческий
труд отождествлялся с актом зарождения жизни, где вспахивающее
орудие труда — от заостренного кола и мотыги до сохи и плуга
— постоянно сравнивался с мужским детородным органом --
фаллосом, без которого немыслимо никакое плодоношение земли. У
народов, находящихся на низкой ступени развития, сохранилось
немало древних обычаев, связанных с культом земли: возложение
только что родившегося ребенка на землю, обязательное
погребение детей, вынос больных и умирающих на голую землю с
целью возможного исцеления и др. Многие из этих обычаев глубоко
и всесторонне проанализированы в классическом труде немецкого
исследователя древней мифологии Альбрехта Дитериха (1866
— 1908), который так и называется: "Мать Земля" (1905 г.).
Одной из главных причин поклонения женщине как Великой
богине явилось также и то, что именно с женщин-собирательниц
плодов земли зачалось искусство земледелия, сохранение семян и
выращивание растений. Все это вместе взятое и слилось в
священное таинство, олицетворением коего явилась женщина-мать,
роженица и рожаница — рожающая детей и рождающая в
эзотерическом союзе с землей урожай, обеспечивающая продолжение
собственного рода и сохраняющая преемственность в жизни
растительного (а затем и животного) царства. Она — сама царица
в этом мире, она — Богиня (Деметра, Кибела, Рожаница, Гея,
Рея, Мать Сыра Земля).
Земля — мать всего сущего, считали эллинские мыслители:
"все рождает земля и все берет она опять". Самые таинственные
Элевсинские мистерии у афинян были связаны с культом Земли.
Участники сакраментальных актов спускались в подземный храм
Матери-земли Деметры и тем самым превращались в ее детей, дабы
подготовить в недрах подземной Богини к новому рождению после
смерти из лона божественной матери. Что именно происходило в
подземельях храма Деметры, известно лишь в общих чертах124:
каждый участник Элевсинских мистерий
...Поділитися у соцмережах
