Жанр: История
Россия и Европа
... не во времена первобытной грубости и дикости
нравов
и не во времена упадка, а в самое цветущее время умственного развития греков.
Знаменитый Демосфен, не понимая положения вещей, не имея смысла для постижения
общегреческой идеи, употребляет свое красноречие, дабы увлечь афинян на
гибельный
путь сопротивления Филиппу; и афиняне, столь же лишенные политического смысла,
следуют его советам, а не Фокионовым. И так продолжается дело до самого
покорения
римлянами.
Подобным же образом и религиозное учение греков выказывает отсутствие истинного
религиозного смысла и чувства. Их религиозное мировоззрение одно из самых мелких
и
жалких и совершенно недостойно народа, занимающего такое высокое место в
философском мышлении. Из трех сторон религии, которыми она удовлетворяет трем
сторонам человеческого духа - догматики, этики и культа,- только этот последний,
соответственно художественной организации греков, имеет действительное значение.
Догматика их не представляет ни глубины, ни стройности; собственно говоря, не
имеет
даже никакого содержания, ибо не заключает в себе ни метафизики, ни космогонии,
ни
учения о духовной сущности мира, ни теории его происхождения. Учение о
мироправительном Промысле чуждо этой догматике; и высшая идея, до которой могло
возвыситься религиозное миросозерцание греков, состоит в слепом, бессознательном
фатуме, в олицетворении закона физической необходимости. Сообразно с этою
бедностью
догматического содержания и этическая сторона не имеет почвы, основания. Она не
представляет нам свода нравственных правил, освященных высшим божественным
авторитетом, который служил бы непреложным руководством в практической
деятельности. История похождений их божеств, которая могла бы заменить
нравственный
кодекс живым примером, есть скорее школа безнравственности и соблазна. Во всех
этих
отношениях религия греков не может выдержать никакого сравнения ни с философским
пантеизмом браманизма, где под грубыми формами всегда скрывается глубокий смысл,
ни
с глубокою метафизикой буддизма, ни с возвышенным учением Зороастра [+4], ни с
строгим единобожием магометанства. Религия играла столь невидную роль в
греческой
жизни, что никогда не имела своего Священного писания, ибо нельзя же назвать
этим
именем Гесиодову "Феогонию" - скорее систематизированный сборник народных
легенд,
чем религиозный кодекс, своего рода Четьи-Минеи [+5], а не Библия, которой
притом же
не приписывалось никакого авторитета.
Все эти религиозные сказания служили лишь материалом для воплощения
художественной фантазии греков и возводились при посредстве ее в художественные
типы прекрасного, без всякого таинственного и нравственного значения. Сообразно
с
таким значением греческой религии и носит она на языке всех народов название
мифологии по преимуществу, то есть мифологии, которая не служит оболочкою чемуто
высшему - сокровенному, а заключает в себе уже все свое содержание и есть сама
себе
цель,- одним словом, есть тело без души. Религия греков есть, собственно говоря,
поклонение самодовлеющей красоте, и потому от нее веет эпикуреизмом, который и
есть,
собственно, особенное греческое мировоззрение - их национальная философия,
проявлявшаяся во всей их практической жизни и прежде и после того, как она была
формулирована Эпикуром. Нравственность их заключалась единственно в чувстве
меры,
которое и есть все, что может дать эстетическое мировоззрение. Но это чувство
меры -
скорее основной принцип искусства наслаждаться жизнью, чем начало нравственнорелигиозное,
сущность которого всегда заключается в самопожертвовании.
Столь же односторонен, как греческий и еврейский культурно-исторические типы,
был и
тип римский, развивший и осуществивший с успехом одну лишь политическую сторону
человеческой деятельности. Политический смысл римлян не имеет себе подобного.
Небольшое зерно кристаллизирует около себя племена Лациума и подчиняет себе
малопомалу,
постепенно, систематически, а не завоевательными порывами - весь бассейн
Средиземного моря и всю западную европейскую окраину Атлантического океана.
Свободолюбивые римляне никогда, однако же, не теряют дара повиновения, дара
подчинения своей личной воли воле общей, для воплощения которой среди республики
оставляется ими место для диктатуры, которая у них не политическая случайность,
зависевшая от преобладания, приобретаемого честолюбивым дарованием, а
правильный.
институт, имеющий вступать в действие при известных обстоятельствах. Этого мало.
Сообразно возрастанию государства они изменяют форму правления, переменяя
республику на империю, которая делается учреждением вполне народным, держащимся
не внешнею силою,- ибо сколько было слабых, ничтожных императоров,- а волею
народною, инстинктивно чувствовавшей необходимость империи для поддержания
разросшегося государства в трудные и опасные времена. Взаимные отношения граждан
определяются, в продолжение государственной жизни Рима, самым точным и полным
образом и составляют собою совершеннейший кодекс гражданских законов.
Но и в Риме, так же как и в Греции, рабство составляет основной, фундаментальный
факт
общественного строя. Культурная деятельность в тесном смысле этого слова также
совершенно незначительна: в науке, в философском мышлении, так же как и в
искусствах,
за исключением архитектуры, Рим не производит ничего оригинального. Заключалась
ли
причина этой непроизводительности в самых нравственных, духовных условиях
латинской расы или в подражательности римлян, в их порабощении грекам в сфере
науки
и искусства, это не подлежит теперь нашему разбору; для нас достаточно самого
факта.
Сказанное о религии греков относится вполне и к римлянам. Она также бедна
внутреннимИ верю я: тот час настанет,
Река свой край перебежит,
На небо голубое взглянет
И небо все в себе вместит.
Смотрите, как широко воды
Зеленым долом разлились,
Как к брегу чуждые народы
С духовной жаждой собрались! [+17]
Конец
Примечания
[+1] Пожелания (лат.).
[+2] Согласно Библии, израильский царь Соломон (972-932 гг. до н. э.), задумав
начать
строительство в Иерусалиме храма Иеговы, заключил договор с финикийским царем
Хирамом, приславшим из Тира искусных строителей и резчиков.
[+3] Речь идет о знаменитом сражении у Марафона (490 г. до н. э.), в ходе
которого
афиняне под командованием стратега Мильтиада наголову разбили высадившееся с
кораблей персидское войско.
[+4] Зороастр - греческое имя иранского пророка Заратуштры (время жизни
предположительно конец VII - начало VI в. до н. э.), реформировавшего древнюю
иранскую религию маздеизм и создавшего на его основе новую религию-зороастризм.
Заратуштре принадлежит авторство "Гат", древнейшей части священной книги
зороастрийцев "Зенд-Авесты".
[+5] "Феогония" ("Теогония") - поэма греческого поэта VIII - VII вв. до н. э.
Гесиода, в
которой излагаются представления греков о родословной эллинских богов и о
создании
мира.
Четьи-Минеи - церковные сборники XII-XVIII вв., содержащие жизнеописание святых
в
порядке празднования их памяти, а также богослужебные песни, поучения, молитвы и
др.
[+6] Духоборство - одно из направлений старого русского сектантства, относящееся
к так
называемым духовным христианам. Духоборство возникло в середине XVIII в. в
крестьянской среде; его последователи (духоборы, духоборцы, "борцы за дух")
отвергали
духовенство, монашество, храмы, церковные таинства, почитание креста и икон.
Отрицая
преклонение перед "кумирами", они требовали почитания человека ("живого храма"),
поскольку в человеке обитает дух божий.
[+7] Монстр, чудовище (лат.).
[+8] Т. е. Фридриха Вильгельма (1620-1688), при котором начался процесс усиления
Бранденбургского курфюршества, ставшего в 1701 г. при преемнике Фридриха
Прусским
королевством.
[+9] Речь идет о нашествии венгров в конце IX в. (подробнее см. примеч. 3 к
главе
четырнадцатой).
[+10] Имеется в виду должность предводителя дворянства.
[+11] Закрепощение крестьянства в России происходило поэтапно с 1581 г., когда
были
введены "заповедные лета" как временная мера (впредь до их отмены крестьянам
запрещалось переходить от одного владельца к другому), до 1649 г., когда
"Соборное
уложение" юридически оформило крепостное право.
[+12] В решениях, принятых 4-11 августа 1789 г.. Учредительное собрание (бывшее
Национальное собрание) Франции провозгласило, что "феодальный режим полностью
уничтожен".
[+13] "Положение 19 февраля 1861 г." о крестьянах, вышедших из крепостной
зависимости, немедленно предоставляло личную свободу частновладельческим
крестьянам великорусских, украинских, белорусских и литовских губерний, однако
экономическая зависимость крестьян от помещиков сохранялась на неопределенный
срок.
[+14] Имеются в виду издания "Вольной русской типографии", открытой А. И.
Герценом в
Лондоне в 1853 г.
[+15] Волей-неволей (лат.).
[+16] Как непременное условие-дословно: "без чего нет" (лат.).
[+17] Строки из стихотворения А. С. Хомякова "Ключ".
ПРИЛОЖЕНИЕ [+1]
Н. Н. Страхов
О книге Н. Я. Данилевского "Россия и Европа"
Память Н. Я. Данилевского драгоценна для "Славянского общества" [+2] не только
как
память полезного деятеля по государственному хозяйству, отличного русского
натуралиста, пламенного патриота, человека, явно и тайно делавшего приношения на
славянское дело из своего трудового имущества, но главное и больше всего как
учителя
тех идей, которые лежат в самой основе "Общества", составляют его душу. В этом
отношении заслуга Н. Я Данилевского так велика, что размеров ее мы теперь еще и
определить не можем. Он написал книгу "Россия и Европа", которую можно назвать
катехизисом или кодексом славянофильства; так полно, точно и ясно в ней изложено
учение о славянском мире и его отношении к остальному человечеству. Скажем здесь
несколько слов об этой книге; постараемся указать ее особенности и высокие
достоинства.
Есть явления в умственном мире, которые совмещают в себе и завершают собою целые
периоды в развитии науки, литературы, изображают собою смысл целого направления
духовной деятельности. Так, положим, стихи Пушкина представляют нам всю ту
поэзию,
которая развилась у нас после карамзинского переворота; множество поэтов,
существовавших перед Пушкиным и в одно время с ним, так сказать, поглощены и
сосредоточены в произведениях нашего величайшего поэта. Точно так же, например,
Гегель совмещает в себе всю немецкую философию после Канта; он есть настоящий
представитель всего этого периода, мыслитель, в котором с наибольшей силою и
ясностью выразилось все тогдашнее направление философии.
В других, меньших, размерах подобное отношение существует, очевидно, между
книгою
Н. Я Данилевского и тем направлением нашей литературы, которое известно под
именем
славянофильства. В какой мере эта книга завершает и совмещает в себе
славянофильские
учения, это другой вопрос; но что она имеет такое завершающее и представительное
значение - в том невозможно сомневаться. Быть может, со временем Н. Я.
Данилевский
будет считаться славянофилом по преимуществу, кульминационной точкой в развитии
этого направления, писателем, сосредоточившим в себе всю силу славянофильской
идеи.
Если имя Хомякова никогда не забудется в истории русской мысли, то, может быть,
то,
что сказал Данилевский, будет более памятно, сильнее и яснее отразится в умах.
Но, положим, даже не так; положим, Данилевскому не суждено стоять не то что
выше, а
лишь впереди предшествовавших славянофилов; во всяком случае, "Россия и Европа"
есть
книга, по которой можно изучать славянофильство всякому, кто его желает изучать.
С
появлением этой книги уже нельзя говорить, что мысли о своеобразии славянского
племени, о Европе, как о мире нам чуждом, о задачах и будущности России и т. д.,
что эти
мысли существуют в виде журнальных толков, намеков, мечтаний, фраз, аллегорий;
нет,
славянофильство теперь существует в форме строгой, ясной, определенной, в такой
точной и связной форме, в какой едва ли существует у нас какое-нибудь другое
учение.
Тут нам следует рассмотреть возражение, обыкновенно делаемое против книг такого
рода,
как "Россия и Европа". Говорят, и уже успели сказать несколько раз, что в этой
книге нет
ничего нового. Этот вопрос о новости чрезвычайно труден, и этою трудностью
всегда
пользовались люди, недоброжелательствующие самому делу. Что нового в Пушкине?
Повидимому,
у него все то же, что у Жуковского, Батюшкова, Козлова и пр. Тот же
язык, те
же формы произведений, одинаковые литературные привычки и приемы. Между тем, в
сущности, новость огромная: создание русской поэзии, основание русской
литературы.
Итак, уловить новое вовсе не легко. Иной скептик готов будет, пожалуй, сказать,
что и
великолепный дом, который он видит в первый раз, не представляет ему ничего
нового,
так как он уже давно видел кучи кирпичей, из которых этот дом построен.
Но в настоящем случае для читателя сколько-нибудь внимательного и серьезного не
может быть, нам кажется, никакого вопроса и сомнения. В книге Данилевского все
новое,
от начала до конца; она не есть свод и повторение чужих мнений, она содержит
только
одни собственные мнения автора, мысли, никем никогда еще не сказанные, почему он
и
почел за нужное их высказать. "Россия и Европа" есть книга совершенно
самобытная,
отнюдь не порожденная славянофильством в тесном, литературно-историческом смысле
этого слова, не составляющая дальнейшего развития уже высказанных начал, а,
напротив,
полагающая новые начала, употребляющая новые приёмы и достигающая новых, более
общих результатов, в которых славянофильские положения содержатся как частный
случай. Когда мы, несмотря на то, называем учение "России и Европы"
славянофильством, то мы разумеем здесь славянофильство в отвлеченном, общем,
идеальном смысле; собственно говоря, это вовсе не славянофильство, а особое
учение
Данилевского, так сказать, "данилевщина". Данилевщина включает в себя
славянофильство, но не наоборот.
Новые явления в умственном мире мы часто принимаем за старые, давно нам
знакомые:
ошибка самая естественная. Новые явления часто заставляют нас расширять и
обобщать
смысл прежних понятий: так, с появлением "России и Европы" мы должны расширить и
обобщить смысл давно употребляемого термина "славянофильство". Оказалось, что
есть
славянофильское учение, вовсе не похожее на то, что мы привыкли называть этим
именем.
В чем же сходство и в чем различие? Сходство, очевидно, заключается в
практических
выводах. Понятно, что Н. Я. Данилевский, говоря о потребностях России, о тех
стремлениях, которых ей следует держаться, в значительной мере должен был
совпадать с
прежними славянофилами. Люди, живо и глубоко чувствующие интересы своей родины,
любовно вникающие в ее историческую судьбу, конечно, никогда не разойдутся
далеко по
вопросам, что следует любить, чего следует желать. В этом отношении, как мы
видели на
множестве примеров, сердечная проницательность заставляет многих говорить и
действовать даже вопреки своему образу мыслей, вопреки самым ясным началам, ими
исповедуемым. Есть случаи, когда вся Россия, можно сказать, обращается в
славянофилов.
Но иное дело - стремиться, повинуясь какому-то инстинкту, и иное дело - возвести
эти
стремления в сознательные взгляды и согласовать их с нашими общими и высшими
началами. И вот где существенное отличие Н. Я. Данилевского. Если всякий мужик
есть, в
сущности, славянофил, если самые ярые западники иногда говорят заодно с
мужиками,
если, наконец, прежние славянофилы верно поняли не только интересы, но и самый
дух
своего народа, то Данилевский есть именно тот писатель, который представил
наиболее
строгую теорию для этих стремлений, который нашел для них общие и высшие начала,
начала новые, до него никем не указанные. Вот где главная оригинальность "России
и
Европы".
Эта книга названа слишком скромно. Она вовсе не ограничивается Россией и Европой
или
даже более широкими предметами, миром славянским и миром германо-романским. Она
содержит в себе новый взгляд на всю историю человечества, новую теорию Всеобщей
Истории. Это не публицистическое сочинение, которого вся занимательность
заимствуется от известных практических интересов; это сочинение строго научное"
имеющее целью добыть истину относительно основных начал, на которых должна
строиться наука истории. Славянство и отношения между Россией и Европой суть не
более как частный случай,- пример, поясняющий общую теорию.
Главная мысль Данилевского чрезвычайно оригинальна, чрезвычайно интересна. Он
дал
новую формулу для построения истории, формулу гораздо более широкую, чем
прежние,
и потому, без всякого сомнения, более справедливую, более научную, более
свободную
уловить действительность предмета, чем прежние формулы. Именно он отверг единую
нить в развитии человечества, ту мысль, что история есть прогресс некоторого
общего
разума, некоторой общей цивилизации [+3]. Такой цивилизации нет, говорит
Данилевский, а существуют только частные цивилизации, существует развитие
отдельных
культурно-исторических типов.
Очевидно, прежний взгляд на историю был искусственный, насильственно подгоняющий
явления под формулу, взятую извне, подчиняющий их произвольно придуманному
порядку. Новый взгляд Данилевского есть взгляд естественный, не задающийся
заранее
принятою мыслью, а определяющий формы и отношения предметов на основании опыта,
наблюдения, внимательного всматривания в их природу. Переворот, который "Россия
и
Европа" стремится внести в науку истории, подобен внесению естественной системы
в
науки, где господствовала система искусственная.
Исследователь тут руководится некоторым смирением перед предметами. Ученые
теоретики, особенно немцы, часто ломают по-своему природу, подгоняют ее под
известные идеи, готовы видеть неправильность и уродство во всем, что несогласно
с их
разумом; но истинный натуралист отказывается от слепой веры в свой разум, ищет
откровений и указаний не в собственных мыслях, а в предметах. Тут есть вера в
то, что
мир и его явления гораздо глубже, богаче содержанием, обильнее смыслом, чем
бедные и
сухие построения нашего ума.
Для обыкновенного историка такое явление, как, например, Китай, есть нечто
неправильное и пустое, какая-то ненужная бессмыслица. Поэтому о Китае и не
говорят,
его выкидывают за пределы истории. По системе Данилевского, Китай есть столь же
законное и поучительное явление, как греко-римский мир или гордая Европа.
Итак, вот какую важность, какой высокий предмет и какую силу имеет та новая,
собственно Данилевскому принадлежащая исходная точка зрения, которая развита в
"России и Европе". Столь же оригинальна и та мастерская разработка, которой
подвергнута история с этой точки зрения. Если многие выводы получились
славянофильские, то они таким образом приобрели совершенно новый вид, получили
новую доказательность, которой, очевидно, не могли иметь, пока не существовали
начала,
в первый раз указанные в этой книге.
Автор "России и Европы" нигде не опирается на славянофильские учения, как на
чтонибудь
уже добытое и дознанное. Напротив, он исключительно развивает свои
собственные мысли и основывает их на своих собственных началах. Свое отношение к
славянофильству он отчасти указал в следующем месте: "Учение славянофилов было
не
чуждо оттенка гуманитарноеҐ, что, впрочем, иначе и не могло быть, потому что оно
имело
двоякий источник: германскую философию, к которой оно относилось только с
большим
пониманием и большею свободой, чем его противники, и изучение начал русской и
вообще славянской жизни - в религиозном, историческом, поэтическом и бытовом
отношениях. Если оно напирало на необходимость самобытного национального
развития,
то отчасти потому, что, сознавая высокое достоинство славянских начал, а также
видя
успевшую уже выказаться, в течение долговременного развития, односторонность и
непримиримое противоречие начал европейских, считало, будто бы славянам суждено
разрешить общечеловеческую задачу, чего не могли сделать их предшественники.
Такой
задачи, однако же, вовсе не существует".
Итак, у Н. Я. Данилевского и источник другой, и главный вывод не похож на
славянофильский. Н. Я. Данилевский не держится германской философии, не стоит к
ней
даже и в тех очень свободных отношениях, в которых стоят славянофилы.
Следовательно,
в известном смысле, он самостоятельнее. Его философию можно бы сблизить с духом
естественных наук, например с взглядами и приемами Кювье; но этот общий научный
дух
не может быть считаем каким-то особым учением.
Главный вывод "России и Европы" столь же самостоятелен и столь же поразителен
своею
простотою и трезвостью, как и вся эта теория: славяне не предназначены обновить
весь
мир, найти для всего человечества решение исторической задачи; они суть только
особый
культурно-исторический тип, рядом с которым может иметь место существование и
развитие других типов.Вот решение, разом устраняющее многие затруднения,
полагающее предел иным несбыточным мечтаниям и сводящее нас на твердую почву
действительности. Сверх того, очевидно, что это решение чисто славянское,
представляющее тот характер терпимости, которого вообще мы не находим во
взглядах
Европы, насильственной и властолюбивой не только на практике, но и в своих
умственных построениях. Да и вся теория Н. Я. Данилевского может быть
рассматриваема
как некоторая попытка объяснить положение славянского мира в истории,- эту
загадку,
аномалию, эпицикл для всякого европейского историка. В силу того исключительного
положения среди других народов, которому в истории нет вполне равного примера,
славянам суждено изменить укоренившиеся в Европе взгляды на науку истории,
взгляды,
под которые никак не может подойти славянский мир.
1886
Н. Н. Страхов
Наша культура и всемирное единство [+4]
(фрагменты статьи)
"..." Менений Агриппа укротил возмущение плебеев, рассказав возмутившимся, какая
беда случилась, когда члены человеческого тела вздумали однажды восстать против
брюха, и руки перестали носить пищу в рот, рот перестал ее брать, а зубы жевать,
тогда
все тело и все члены стали гибнуть от истощения. Та же басня теперь направлена
г.
Соловьевым против "узкого и неразумного патриотизма покойного Данилевского". Г.
Соловьев утверждает, "что человечество есть живое целое", что оно "относится к
племенам и народам, его составляющим, как реальный и живой организм к своим
органам
и членам, жизнь которых существенно и необходимо определяется жизнью всего
тела".
Значит, это есть существо, даже превосходящее своим сосредоточением то, что мы
обыкновенно называем организмами; ибо и в теле человека, самого совершенного
действительного организма, бывает, как показал Вирхов, много местных явлений, не
зависящих существенно и необходимо от жизни всего тела.
Но чем же доказывается такая организация человечества? У г. Соловьева - ничем;
он,
повидимому, думает, что это вовсе и не нуждается в доказательствах. Он только
пышными словами ссылается на различные авторитеты: 1) на Сенеку, 2) на ап.
Павла, 3)
на положительно-научную философию, т. е. на Огюста Конта; он утверждает, что
будто
бы этот взгляд, уже со времен ап. Павла и Сенеки, вообще "разделялся лучшими
умами
Европы" и даже "вошел в духовные инстинкты мыслящих людей".
Не слишком ли уже много этих ссылок? Притом очень жаль, что все это глухие
ссылки, то
есть не показано, что те, кто тут назван по имени, или те, кто принадлежит к
толпе
таинственных незнакомцев, названных гуртом "лучшими умами Европы", что они
держались именно того мнения, которое так определенно и решительно высказал г.
Соловьев. Нельзя же считать приверженцем теории единого организма всякого, кто
высказывал чувство всеобщего человеколюбия или мысль о происхождении всех людей
от
Адама и об одинаковом отношении их к Богу. Читатель, например, не может не
почувствовать, что есть, вероятно, немалая разница между мнениями стоического
пантеиста Сенеки, христианина ап. Павла и атеиста Огюста Конта. Сей последний
представитель "лучших умов Европы" и выразитель "духовных инстинктов мыслящих
людей" именно нашего века мог бы подать повод ко многим замечаниям. Он отвергал
бытие Бога, но придумал, как известно, свою собственную троицу и проповедовал
поклонение ей. Кроме Великого Существа (Grand - Etre), соответствующего тому,
что г.
Соловьев называет организмом человечества, Конт признавал еще Великого Фетиша,
т. е.
земную планету, и Великую Среду, т. е. пространство. Ничего нет мудреного, что
мыслитель, одолеваемый таким неудержимым стремлением создавать мифы, воплощать,
олицетворять всякие предметы, что такой мыслитель признавал человечество за
единый
организм. Впрочем, он ведь вводил в свое Великое Существо не одних людей, а
считал его
членами также лошадей, собак и вообще животных, служащих людям. Что скажет на
это
г. Соловьев? Не принять ли нам лучше, что все животное царство составляет единый
организм? Тогда мы станем, пожалуй, несколько ближе к пантеизму стоиков, который
ведь, как хотите, есть действительный фазис философской мысли, не то что ваша
пресловутая "положительно-научная философия", интересная только по тупому
упорству,
с которым она держится своей односторонности.
Но оставим все эти блуждания по истории человеческой мысли. Нет никакой
надобности
старательно доказывать, что г. Соловьев сделал совершенно голословную ссылку на
историю. Возьмем прямо мысль, за которую он стоит. Если человечество есть
организм,
то где его органы? На какие системы эти органы распадаются и как между собою
связаны?
Где его центральные части и где побочные, служебные? Напрасно г. Соловьев
говорит,
что как только Данилевский признал бы мысль единого организма, то "ему пришлось
бы
отречься от всего содержания и даже от самых мотивов его труда". Ничуть не
бывало.
Книга Данилевского представляет нам, так сказать, очерк анатомии и физиологии
человечества. Если бы мы даже вовсе отказались от физиологии, предложенной в
этой
книге, то анатомия осталась бы, однако, еще неприкосновенною. Культурноисторические
типы, их внутренний состав, их взаимное положение и последов
...Закладка в соц.сетях
