Жанр: История
Россия и Европа
...е интересы европейских народов
одновременно
с реформацией и долго после нее. Земной шар оказался тесным для честолюбия
Испании и
Португалии, понадобилось разделить его демаркационною линией [+23]. Подвиги
конквистадоров слишком известны, чтобы нужно было на них останавливаться; притом
же они могут быть истолкованы грубостью, алчностью искателей приключений,
принадлежавших нередко к отребьям человеческого общества. Да и не это желал бы я
выставить на вид; для своей цели я должен ограничиваться самыми общими крупными
чертами, в которых, так сказать, замешано все общество. И факт достаточной
крупноты
представляет нам торговля неграми: охота за людьми, упаковка их как товар,
выбрасывание десятками за борт, тяжелое рабство миллионов! Несмотря на
разведение
негров на людских заводах и на крепкую природу их, они не могли выдерживать
тяжести
неволи, безустанного труда, и потому должны были быть непрестанно пополняемы из
Африки, неоскудевающего их источника. Другого, столь же крупного, факта не
представляет всемирная история. Чтобы найти ему некоторое подобие, конечно, в
микроскопически малых размерах, надо обратиться к тем разбойничьим государствам,
которые существовали в некоторых городах Сицилии и южной Италии, во время борьбы
греков с Карфагеном и в начале Пунических войн.
Но если это и не дела давно минувших дней, то, во всяком случае, принадлежат
прошедшему; а главное, зло уничтожено, или, по крайней мере, значительно
ослаблено
самими же европейскими филантропами. Я и не думаю уменьшать ни заслуг
великодушных людей, которые, подобно Вильберфорсу и Букстону, употребили всю
жизнь свою на противодействие и борьбу с вкоренившимся злом, ни заслуг Англии
вообще в ее деятельности к прекращению постыдного торга. Согласен считать
неосновательными те объяснения, которыми старались набросить тень на бескорыстие
Англии в усилиях и пожертвованиях, ею деланных с этою целью, и охотно принимаю,
что
самая сила зла вызвала против него великодушную реакцию, но факт столетия
продолжавшегося беспримерного насилия все-таки остается и не чем другим не может
быть объяснен, как насильственностью в самом характере, так как эта торговля не
была
каким-либо правительственным политическим действием, насильно навязанным
народам,
а делом, в котором добровольно принимала участие значительная часть общества -
вся та
часть его, которая имела в нем какой-либо интерес. Однако же если торговля
неграми
прекращена, или почти прекращена, если даже негры в большой части колоний и
колониальных государств освобождены, то не проглядывает ли та же торговля
людским
товаром и в вольном найме "кулиев"?
Главный интерес европейских народов, после того как прошла колониальная горячка,
обратился на вопросы гражданской и политической свободы. И опять
насильственность
характера проявилась не в меньшей силе, чем в религии и в колониальной политике.
Неустающая действовать гильотина, лионские расстреливания картечью, нантские
потопления [+24], внешние войны, которыми проповедовались с мечом в руках
равенство,
братство и свобода, точно так, как некогда христианство Карлом Великим и
рыцарскими
орденами: что же это такое, как не нетерпимость, не насильственное навязывание
своих
идей и интересов во что бы то ни стало? И тут не так ли же, как у иезуитов,
господствовало правило, что цель оправдывает средства,- эта истинная формула
насильственности?
Но и революционный дух улегается, политический интерес отступает на второй план,
хотя
и не на столь далекий, как религия, и снова первую роль играют интересы
материального
свойства, интересы торговли и промышленности. Это интересы по самому существу
своему личные и не допускают, казалось бы, насильственности в своем применении.
И,
однако же, и европейская торговля, эта мирная проводница цивилизации,
представляет
уже в наш просвещенный и гуманный век пример насильственности, столь же
единственный в своем роде, как и торговля неграми. В начале сороковых годов
Англия
прокладывает пушками путь отраве в Китай [+25]. Неужели все конквистадоры,
лигисты,
инквизиторы или террористы на волос хуже, на волос более насильственны, чем
цивилизованные купцы, заставляющие целый мирный и почтенный уже одною своею
древностью народ стравливаться нравственно и физически в угоду своим
коммерческим
выгодам? Святость или величие интересов, во имя которых неистовствовали первые,
составляет скорее в их пользу извиняющее обстоятельство, если только подобные
насилия
могут иметь какое-нибудь извинение.
Не так же ли насильственно отношение западных государств к угнетаемым Турцией
славянским народам? Эгоистический интерес, даже ложно понимаемый, заставляет их
всеми мерами величайшей несправедливости противиться освобождению этих
несчастных
народов - противиться даже с оружием в руках. Интересы религии требовали некогда
Варфоломеевской ночи, интересы свободы - сентябрьской резни и неустанно
действующей гильотины; интересы политического равновесия и неизвестно кем
угрожаемой цивилизации требуют теперь сохранения турецкого варварства, и
свобода,
жизнь, честь славян и греков приносится в жертву этому новому Молоху.
Что же представляет нам в параллель этой насильственности европейской истории,
проявлявшейся во всяком интересе, получавшем преобладающее значение,- история
России? Религия составляла и для русского народа преобладающий интерес во все
времена его жизни. Но он не ожидал проповеди энциклопедистов, чтобы сделаться
терпимым. Терпимость составляла отличительный характер России в самые грубые
времена. Скажут, что таков характер исповедуемого ею православия. Конечно. Но
ведь то
же православие было первоначально и религией Запада, однако же, как мы видим,
оно
исказилось именно под влиянием насильственности романо-германского характера.
Если
оно не претерпело подобного же искажения у русского и вообще у славянских
народов,
значит, в самых их природных свойствах не было задатков для такого искажения,
или, по
крайней мере, они были так слабы, что не только не могли осилить того кроткого
духа,
который веет от христианства, но, напротив того, усвоив его себе, совершенно ему
подчинились. Мало того, и те славянские племена, как, например, чехи, у которых
вследствие германской насильственности православие уступило место католицизму,
никогда не проявляли религиозной нетерпимости. Они только терпели от нее, а не
сами
заставляли терпеть; в их крови были потушены те православные воспоминания,
которые с
такою силою пробивались наружу в славные времена Гуса и Жижки. Один из
славянских
народов - поляки - представляет действительное и грустное исключение.
Насильственность и нетерпимость отметили характер их истории. Но та,
сравнительно
небольшая, доля польского народа - шляхетство, к которой только и может по
справедливости относиться этот упрек, могла усвоить себе европейскую
насильственность
не иначе как исказив и весь свой славянский образ, совершенно отказавшись от
него,
сделавшись ренегатом славянства во всех отношениях до такой степени, что
обращается в
орудие Турции для угнетения славян. И в самой русской истории проглядывают
временами черты религиозной нетерпимости, именно относительно старообрядцев. Мы
не
оправдываем их, но должны, однако же, сказать, что, во-первых, эти гонения, в
сравнении
с европейскими религиозными гонениями, представляются лишь слабыми бледными
отпечатками; во-вторых, что для правильного понятия об этих гонениях надо
отличить в
них два различные характера. Именно они имеют совершенно различные свойства до и
после Петра. Только в первый непродолжительный период характер их был
действительно
религиозный, и таковой получили они, без сомнения, от начинавшего в то время
оказываться влияния западнорусского, киевского духовенства, которое, терпя само
непрестанное гонение от латинства, находясь в непрерывных с ним отношениях,
невольно
заразилось в некоторой степени духом католической нетерпимости, который и
передало
Московскому государству тем успешнее, что было образованнее духовенства
восточнорусского.
Во второй период гонение имело исключительно характер политический, и
старообрядство преследовалось как сильнейший протест русской жизни против
иноземщины, в самый сильный разгар которой - при Бироне, преследовалось даже и
само
православие. Кроме этого, надо помнить, что русский народ никогда не
сочувствовал
гонению на старообрядство и тем менее в нем участвовал: оно производилось одною
внешнею силою полиции. Надо также принять во внимание, что, взявшись за
несвойственное народному характеру дело, правительство выказало в нем полную
свою
неумелость. К русскому религиозному гонению можно бы применить слова
расходившегося взяточника: "А если уж на то пошло, так и взятки не так берут".
Русский народ имел также период обширных, отдаленных завоеваний, или, лучше
сказать,
расселении; эти завоевания производились, как и во времена испанских
конквистадоров,
почти без участия правительства, искателями приключений и даже разбойничьими
атаманами; -и, однако же, какая разница! Слабые, полудикие и совершенно дикие
инородцы не только не были уничтожены, стерты с лица земли, но даже не были
лишены
своей свободы и собственности, не были обращены победителями в крепостное
состояние.
Итак, вот одно существенное различие. Славянские народы самою природою избавлены
от той насильственности характера, которую народам романо-германским, при
вековой
работе цивилизации, удается только перемещать из одной формы деятельности в
другую.
Неужели же такая прирожденная гуманность не отразится, как совершенно особая,
своеобразная черта, в характере той цивилизации, которую им удастся создать? Она
и
отражается во многом и многом, например в русском законодательстве относительно
смертной казни. При самом принятии христианства Владимиром, он почувствовал всю
несообразность ее с высоким учением, которым просветился, и тем доказал, что
более
проникся духом его, чем его учителя и наставники, которые софистическими
доказательствами умели устранить великодушные сомнения равноапостольного князя.
Так же думал о смертной казни и Мономах - и все это в разгар средневекового
варварства
в Европе. Когда, после реформы Петра, русская жизнь начала опять понемногу
поворачивать в русскую колею, императрица Елизавета, женщина с истинно русским
сердцем, опять отменила смертную казнь, гораздо ранее, чем в Европе даже в
теории
против нее восстали. Ее русскому сердцу не надо было для этого никаких
Беккариев. Если
этот великодушный закон не всегда осуществлялся на практике, то опять, как в
религиозных гонениях, не от чего другого, как от европейских влияний, на которые
мы, к
сожалению, так податливы. В принципе, по крайней мере, смертная казнь и до сих
пор
имеет в нашем законодательстве только характер необходимой обороны, а не
правомерной кары, как это, например, видно из того, что она налагается за
нарушение
карантинных правил, а в других случаях налагается не иначе как судом по Полевому
уложению. Так же точно и отношение всего народа к преступникам запечатлено
совершенно особенным, человечным и истинно христианским характером. Можно еще
указать на чуждые всякой насильственности отношения как русского народа, так и
самого
правительства к подвластным России народам, чуждые до такой степени, что нередко
обращаются в несправедливость к самому коренному русскому народу. Тот же
характер
имеет и вся внешняя политика России, также нередко к ущербу России. Эта чересчур
бескорыстная политика часто имела весьма невыгодные результаты для тех, которые
имели всего более прав на нашу помощь и на наше сочувствие, но самая
несправедливость, самые ошибки эти имели тем не менее своим источником
отсутствие
насильственности в характере, побуждавшее жертвовать своими интересами - чужим.
Другую общую черту русского характера можно, кажется мне, извлечь из изучения
того
способа, которым совершались все великие перевороты в жизни русского народа,
сравнительно с таковыми же в жизни других народов. Я не намерен рассматривать
этих
главных моментов русской истории, я хочу только извлечь из них некоторые черты
русской народной психологии. Покойный К. С. Аксаков сказал, что историю русского
народа можно назвать его житием, и это глубокая истина. Как совершаются
обыкновенно
великие события в жизни народов не только европейских, но и других? Какой-либо
интерес зарождается вследствие ли исторических обстоятельств или как плод мысли
одного из великих двигателей истории. Интерес этот постепенно возрастает,
борется с
существующим порядком вещей, который он в большей или меньшей степени отрицает,
побеждается, восстает вновь, сначала обороняется, потом наступает, становится
наконец
победителем и начинает, в свою очередь, преследовать те интересы, которые были
некогда господствующими, а теперь, постепенно уступая своему противнику,
несколько
раз восстают из своего падения, пока наконец не сойдут совершенно обессиленные с
исторической сцены. Не таков ли был ход Реформации, революции и, в меньших
размерах, не так ли прошла парламентская реформа или отмена хлебных законов в
Англии, не так ли происходила там же новая парламентская реформа или в Америке
уничтожение невольничества? Каждый интерес представляется партией, и борьба этих
партий составляет историческую жизнь как новой Европы, так, кажется мне, и
Древних
Рима и Греции.
Совершенно иначе происходит процесс исторического развития в России. Все великие
моменты в жизни русского народа как бы не имеют предвестников, или, по крайней
мере,
значение и важность этих предвестников далеко не соответствуют значению и
важности
ими предвозвещаемого. Сам переворот, однако же, не происходит, конечно, как Deus
ex
machina [+26]. Только предшествующий ему процесс есть процесс чисто внутренний,
происходящий в глубине народного духа, незримо и неслышимо. Старый порядок
вещей,
или одна из сторон его, не удовлетворяет более народного духа, ее недостатки
уясняются
внутреннему сознанию и постепенно становятся для него омерзительными. Народ
отрешается внутренне от того, что подлежит отмене или изменению, борьба
происходит
внутри народного сознания, и, когда приходит время заменить старое новым на
деле, эта
замена совершается с изумительною быстротою, без видимой борьбы, к совершенному
ошеломлению тех, которые думают, что все должно совершаться по одной мерке,
считаемой ими за нормальную. В народном сознании происходит тот же процесс
внутреннего перерождения, который совершается в душе отдельного человека,
переходящего из одного нравственного состояния в другое, высшее, получив к
прежнему
полное отвращение; тот психологический процесс, о котором нам повествуют многие
сказания о жизни христианских подвижников и который обращает египетскую блудницу
Марию в идеал святости и целомудрия, процесс, которому каждому из нас случалось
слышать или видеть примеры, очень нередко встречающиеся в жизни русских людей.
Самое первое историческое деяние русского народа, положившее основание Русскому
государству, представляет нам этот характер. Новгородские славяне свергают с
себя иго
иноплеменников, но внутренние смуты внушают им отвращение к окружающему их
порядку вещей. Представителем народного сознания является некто Гостомысл,
историческое лицо, или олицетворение народной идеи - это все равно; без борьбы
партий,
как бы единогласным мирским решением, шлют послов за море просить себе князя
[+27];
и раз избранной власти остается народ верным в течение всей своей исторической
жизни.
Это происшествие казалось таким из ряду вон выходящим, что ему одно время не
хотели
даже верить и думали видеть в правдивом сказании летописца приноровленный к
народному самолюбию рассказ о норманнском завоевании - точно как будто бы дело
шло
о повествовании французского историка новейших времен, желающего замаскировать
неудачу великой армии, сваливая ее на мороз, и т. п.
Гораздо яснее, потому что само событие гораздо известнее, проявляется та же
черта в
принятии русским народом христианской веры. Обращение народов в новую веру,
сколько мы тому знаем примеров, совершалось одним из следующих способов.
Апостолы
или миссионеры долговременной проповедью, постоянными усилиями, мученичеством
прокладывали путь новому учению, которое, постепенно увеличивая число своих
последователей, при более или менее долговременной борьбе партий, одерживало
наконец
победу. Так восторжествовало христианство в Римской империи. Или победители
навязывают свое исповедание побежденным, как аравитяне покоренным ими народам
Азии и Африки, как Карл Великий - саксонцам, как меченосцы - эстам и латышам;
или,
наконец, победители принимают веру побежденных, как франки от романизированных
галлов. Ни первого, ни второго, ни третьего не было в России; по крайней мере,
то, что
можно считать в некотором смысле миссионерством, далеко по своей силе не
соответствовало быстроте и беспрепятственности распространения христианства.
Один
человек, который по всему своему характеру представляет самое живое
олицетворение
славянской природы, является как бы представителем своего народа. Гостеприимный,
общительный, веселый, несмотря на свои увлечения, насквозь проникнутый
славянским
благодушием, вел. кн. Владимир начинает чувствовать пустоту исповедуемого им
язычества и стремление к чему-то новому, лучшему, способному удовлетворить
душевную жажду, хотя для него и неясную. На его зов стекаются миссионеры от
разных
религий; он свободно обсуживает, совещаясь со своими приближенными, излагаемые
перед ним учения, посылает доверенных лиц исследовать характер этих религий на
месте
и, убедившись этим путем свободного исследования в превосходстве православия,
принимает его. За ним, почти без сопротивления, принимает его и весь русский
народ.
Процесс, который происходил в душе князя, был только повторением более
определенным и сознательным того, что смутно передумала и прочувствовала вся
тогдашняя Русь. Ибо этим только и можно объяснить отсутствие сопротивления столь
коренному нововведению. Все совершилось без наружной борьбы, потому что видимому
действию предшествовала уже борьба внутренняя, отрешение от старого, отжитого и
внутренняя жажда лучшего, нового. Рассказ о принятии христианства Владимиром
считается легендою. Ежели это легенда, то она говорит еще гораздо более, нежели
историческое событие, которое могло бы быть не более как случайностью, тогда как
легенда служит выражением того, как, по понятиям русского народа, должен был
произойти переход от язычества к христианству. Заподозривают также
справедливость
или, по крайней мере, полноту летописного рассказа о ходе распространения
христианства
и в некоторых летописных сказаниях, как, например, о волхве в Ростове, хотят
видеть
указание на продолжительную борьбу новой религии со старою. Но ежели бы новой
религии пришлось выносить сильную борьбу с язычеством, то каким образом при
тогдашней слабости государственной власти, при бездорожии, при бесконечных
лесах,
разделявших область от области, волость от волости, могла бы власть
способствовать
водворению христианства против воли народа? А главное, каким бы образом монахилетописцы,
в глазах которых все прочие события, все прочие подвиги были ничто в
сравнении с подвигами апостольства и мученичества (которые должны бы были
сопровождать распространение христианства, если бы народ серьезно противился его
введению), именно об этих-то подвигах и умолчали? Не может служить опровержением
мирному и беспрепятственному распространению христианства в России и то, часто
выставляемое на вид, обстоятельство, что языческие понятия и обряды долгое время
продолжали господствовать в народе, да и теперь еще далеко не вполне устранены.ГЛАВА IX. Различие вероисповедное
Le romanisme, en remplacant l'unite de la foi universelle, par
l'independance de l'opinion individuelle ou diocesaine a ete la
premiere heresie contre le dogme de la nature de l'Eglise ou de
sa foi en elle meme. La Reforme n'a ete qu'une continuation de
cette meme heresie sous une apparence differente.
Quelques mots par un chretien orthodoxe sur les communions
occidentales [+1]
Различие в просветительных началах русского и большинства других славянских
народов
от народов германо-романских состоит в том, что первые исповедуют православие, а
вторые - римский католицизм или протестантство. Достаточно ли велико различие
между
этими исповеданиями, чтобы основывать, между прочим, и на нем культурноисторическое
различие славянского от германо-романского типа? Не составляет ли
оно
малосущественную особенность, так сказать, исчезающую в общем понятии
христианской
цивилизации? И, с другой стороны, не существеннее ли даже различие между
католичеством и протестантством, чем между первым и православием, догматическая
разность между которыми для многих представляется не очень большой, так как они
оба
основываются на авторитете, в противоположность протестантству, основывающемуся
на
свободном исследовании? На это можно бы ответить очень коротко, именно: что
отличие
истины от лжи бесконечно и что две лжи всегда менее между собою отличаются, чем
каждая из них от истины; но такой ответ был бы удовлетворителен только для тех,
которые и в нем далее не нуждаются; для тех же, которые в трех названных формах
христианства видят не более как формальное различие, соответствующее различным
ступеням развития религиозного сознания, такой ответ не сказал бы ровно ничего,
и
посему-то я позволю себе несколько остановиться на этом существенно важном
предмете.
Сущность христианской догматики излагается в символе веры, и действительно все
мы:
православные, католики, протестанты читаем этот символ почти одинаково,
соединяя,
однако же, совершенно различный смысл со словами: "верую во единую, святую,
соборную и апостольскую церковь",- смысл столь различный, что Хомяков в
известных
своих брошюрах мог сказать, что все западные христианские общества суть ереси
против
церкви, в противоположность неправославным обществам восточным, которые,
неправильно толкуя и понимая разные другие догматы, выраженные в символе, и тем,
конечно, удаляясь от истинной церкви, о сущности самой церкви сохраняют, однако
же,
понятие правильное. Но важность правильного понятия о церкви такова, что между
тем
как ложный догмат, касающийся даже самых основных влияний истин христианства,
может ограничивать свое вредоносное влияние одним кругом понятий, к нему
относящихся, оставляя все прочее неповрежденно-истинным,- ложное понятие о
церкви
неминуемо ведет хотя иногда и медленным, но неизбежным логическим процессом к
ниспровержению всего христианского учения, лишая его всякого основания и всякой
опоры.
Как христианская церковь, так и все называющие себя церквами христианские
общества
одинаково признают своим основанием Божественное Откровение и всякое учение,
отвергающее Откровение, не признают уже христианским. Следовательно,
необходимость
Откровения может служить точкою исхода для обсуждения разных проявлений
христианства; далее заходить незачем. Необходимость же Откровения признается
потому,
что только оно одно может дать вполне достоверное, незыблемое основание для веры
и
для нравственности... Отношение церкви к Откровению совершенно то же, как
отношение
суда к гражданскому закону, с тою, конечно, разницею, что внутренняя
достоверность
заменяется в последнем случае внешнею обязательностью. Представим себе идеально
совершенный гражданский кодекс. Без судебной власти для его истолкования и
применения, при всем своем совершенстве, он был бы бесполезнейшею из книг. Двое
тяжущихся, конечно, никогда не решили бы своей тяжбы, если б им обоим было
предоставлено справляться в законе о том, кто из них прав. А если бы все
тяжущиеся
были достаточно проницательны, достаточно свободны от личного эгоистического
взгляда, заволакивающего для них правое, чтобы решать таким образом свои тяжбы,
то
опять-таки закон был бы для них совершенно излишним; ибо это значило бы, что они
носят его в своем уме и сердце во всей полноте и совершенстве. Итак, в конце
концов,
самое значение Откровения будет зависеть от того, какое значение придается
понятию о
церкви и нераздельному с нею понятию о ее непогрешимости.
Таких понятий существует, как известно, в христианском мире четыре. Понятие
православное, утверждающее, что церковь есть собрание всех верующих всех времен
и
всех народов под главенством Иисуса Христа и под водительством Святого Духа, и
приписывающее церкви, таким образом понимаемой, непогрешимость. Понятие
католическое, сосредоточивающее понятие о церкви в лице папы и потому
приписывающее ему непогрешимость. Понятие протестантское, переносящее право
толкования Откровения на каждого члена церкви и потому переносящее на каждого
эту
непогрешимость, конечно, только относительно его же самого, или, что то же
самое,
совершенно отрицающее непогрешимость где бы то ни было. Наконец, понятие
некоторых сект, как, например, квакеров, методистов и так далее, которое можно
назвать
мистическим, так как оно поставляет непогрешимость в зависимость от
непосредственного просветления каждого Духом Святым, и признаком такого
просветления выставляет собственное сознание каждого, считающего себя
вдохновенным
или просветленным. Из этих четырех понятий все, кроме третьего -
протестантского,
представляются теоретически возможными, не представляют внутреннего
противоречия,
если только могут доказать справедливость своего воззрения. Напротив того,
понятие
протестантское, отвергая всякую непогрешимость и представляя все произволу
личного
толкования, тем самым отнимает всякое определенное значение у самого Откровения,
ставит его в одну категорию со всяким философским учением, с тою, однако же,
невыгодою для Откровения, что так как это последнее выставляет свои истины как
определенные положения, которых вовсе не доказывает, а не как выводы из общего
начала, добытого посредством логического построения, то лишается и той
доказательной
силы, которая свойственна систематизированной науке. Поэтому
...Закладка в соц.сетях
