Жанр: История
Разин Степан
...но в воздухе за окном послышалось многоголосое пение,
прогремело:
- Ура-а, бра-а-ты!
Вздрогнула земля от залпа пушек.
Боярин побледнел:
- Что это? Ефим, беги проведай!
Бородатые дьяки бросились к окнам. Младший стоял спокойно.
- То, боярин, с моря шарпальники вошли, свои чубатые стрету бьют...
Боярин ожил:
- Вот за то и люблю тебя, Ефим, что знаешь все, что затевается у них...
Ох, угарно, у меня голова что-то скомнет, на ветер ба ино ладно, да
боюсь...
- Чего убоялся, боярин?
- Ведь мы послы от государя, мног народ очи откроет, а народ - вор,
злонравный народ! Отаманов своих мало слушает, так зло бы кое над нами не
учинили!
- Страх мал, боярин! Турской посол, персицкой и иные в их городишке
почасту стоят, мы как все, - обыкли они к послам, ей-бо!
- А, так? Я вот армяк накину и пойдем. Армяк хоша скорлатной, да
покроем всего к месту ближе...
- Дай подмогу тебе, боярин!
Молодой дьяк вывернулся впереди боярина в его половину. Пожилые с
завистью глядели вслед; когда боярин занялся платьем, один сказал:
- Обежит нас Ефимко! Боярина водит, как выжлеца [собаку-ищейку] на
ремне...
Другой так же - чуть слышно - ответил:
- То правда, Семенушко, обежал уж...
6
Боярин Пафнутий с дьяками неторопливо вышел за плетень атаманского
двора...
Со сгорка видно им реку, белую от солнечного света. На серебре струй
московские гости увидали страшные им челны шарпальников: длинные, с
длинными веслами, почерневшие от воды и порохового дыма, опутанные
толстыми ребрами полос из прутьев камыша. В челнах люди - в бархате,
золотой и серебряной парче, в коврах; в красных шапках - запорожцы, в
бараньих - донцы.
- Сатанинское сборище...
Боярин, бодая песок посохом, двинулся вперед. Дьяки - за ним.
Толпа казаков выскакивала из челнов на пристань. На пристани другая
толпа своих била в котлы-литавры, играла на трубах и дудках. Тут же с
берега стреляли холостыми из длинных пушек на дубовых колесах. По
серебристой воде ползли тучи дыма, пахнущие порохом. Крики сотен голосов:
- Бра-а-ты з моря-а!
На бревенчатую пристань казаки из челнов вели пленных (ясырь): мужчин,
связанных и оборванных, с чужими бронзовыми лицами, в крови и царапинах;
полуголых женщин в пестрых штанах. Женщин казаки вели несвязанными - за
косы. Один запорожец, саженного роста, с усами вниз, падающими на могучую
грудь, в разорванной синей куртке, в плаще из сизого атласа, скрепленного
у подбородка золотой цепью, коричневыми руками с безобразными жилами
держал за косы двух молодых турчанок и когда подходил с ними к кому-нибудь
из мужчин, то кричал пленницам:
- А ну, перехрестись!
Турчанки неумело крестились.
- Покупай, браты, ясырь! Всяка хрестится, жена будет!
Лица вернувшихся с моря - в черной крови, запекшихся шрамах, руки -
тоже. Пестрая толпа с пристани направилась к часовне на площадь.
- К Мыколы! Морскому святому молебен за живое вертание з моря...
- Хто письменный? Нехай тот и поп буде!
- А ну, хрестись!
- Гундосый, ты?
- Тарануха?! Казак, здоров? Дай пощупаю, - жив...
Люди, вырвавшись из зубов смерти, из холодной утробы моря, радостно, до
ошаления, смеялись, кричали, пели. Не дослушав молебна у часовни,
растекались по улицам, лезли в шинки, пили и ели. Кричали:
- Гей, крамарки [торговки], подавай бузу, тарань, шемайку!..
Торговки с корзинами из тонкого камыша жались к шинкам и бойко
продавали рыбу, хлеб, куски жареной баранины. В одном месте московские
гости увидали будку, закрытую дубовыми бревнами с трех сторон, открытую с
четвертой, закиданную камышовой крышей с дерном. В ней на ярком солнопеке
на обрубке дерева сидел, весь коричневый и рваный, в лохмотьях красных
штанов, в лаптях и синей выцветшей куртке-зипуне, запорожец. Уличный
цирюльник ржавым кинжалом скоблил ядреную голову казака, поливая ее из
широкого глиняного горшка мутной водой, мылил куском грязного мыла; тут же
точил свою полуаршинную бритву о точило, стоящее на земле, помачивал
точило той же водой из горшка и правил кинжал о голенище сапога.
Запорожец, когда цирюльник с треском, словно счищая с крупной рыбы
чешую, начинал скоблить его голову, жмурясь от солнца, кричал:
- Эге, добре! Брий, хлопец, гладенько, не зрижь тильки оселедця. Гоздек
[колтун] у запорозцев не живет, живет гоздек у донцов, - воны волосы
рощат, запорозци усы мают, бород им не треба! То московитска краса...
Запорозцу бороду не можно носить, то яицки казаки носят, воны тож
московитски данныки.
Иногда соскакивал с головы ляпак кожи, поцарапанное во многих местах
бритьем скуластое лицо цирюльника хмурилось, он начинал усердно мылить
порезанное место, поливая водой и смывать с лица казака льющуюся кровь.
Казак успокаивал цирюльника:
- Плюй, хлопец, и посыпь земли! То не кровь, яка то кровь? Запорожска
шапка красна, пид ей крови не видно!
Боярин сказал:
- Дьяче, все надо досмотреть и дослышать... - Он отошел от ларя
цирюльника, встал в другом месте.
- Засвежи его, сатану! - сказал про себя молодой дьяк, глядя на работу
брадобрея, но, вскинув глаза, увидал, что боярин и два дьяка впереди,
пошел к ним.
Тут четверо казаков, накинув на себя вместо жупанов ковры персидские и
турецкие, кричали о своих подвигах:
- Напускали мы им, браты, нехристям, бревен, колотят тыи бревна о цепи,
- бурун метет волны... мы ж в камышах ждем!
- Стой, Лаврей, не то!.. Дай я скажу: тьма, ветер голову с плеч рвет, а
турчин знай дует по бревнам з пушек! Бревна тай лезут на цепи, кидает их,
цепи брежчат, аж в аду, а турчин воет: "Алла! Алла! Бузлыджи!" Ого,
бусурман, и тебе на берегу лед? Да так и отсиделись в камышах. А как они
иззябли да палить утихли, - мы скок в море. Бей мухаммедан!
С саблей, усатый, в синем нарядном кафтане, подошел атаманский писарь.
- И все вы, браты, тут проскочили мимо Азова?
- Не, казак! Иные переволоклись в Миюс с Донца, Миюсом в море, да и к
нам тоже пристали.
Толпа прибывала, теснилась; слушали, расспрашивали вновь. Удальцы, чтоб
наконец отвязаться, обратились к писарю:
- А ну, пысьменный, кажи ты, что знаешь...
- Чого ему знать? Он у Корнея, у круга сидит!
- Буду я вам, казаки-браты, честь, как запорожской атаман Серко судил с
салтаном...
- Эге, добре!
- То послушаем! На бочку, ставай на бочку...
Прикатили бочку, доску поперек дна кинули, подняли писаря.
- Чти-и!
Человек в синем поправил шапку, саблю одернул, вытащил из-за пазухи
пачку бумаг, послюнив палец, перелистал и крикнул, взглянув на головы и
шапки:
- А ну, не бодайтесь!
Бумагу, которую читать, бережно и медленно развернул, прочел громко:
"Кошевой атаман Серко крымскому хану Мураду".
- Эй, чего чтешь? Чти к салтану турскому!
- А ту, к турскому салтану, бумагу я, казаки-браты, в станичной избе
заронил, не сыщу!
От многих рук, вскинутых вверх, по белому песку замотались голубые и
синие тени.
- А нехай ее чертяка зъист!
- Чти коли крымскому.
- Ну, казаки, чту: "Братья наши запорожцы, с вождем своим воюючи в
човнах по Евксипонту, ко-с-ну-ли-сь му-же-ственно и самых стен
константинопольских и оные довольно окуривали дымом мушкетным при великом
султанове. И всем мешканцам (обывателям) цареградски-им сотворили страх и
смяте-ние и некоторые одле-гле-йшие (окружные) селения константинопольские
запаливши толь счастливо, з многими добычами до коша своего поверг-нули".
- То Нечай с Бурляем - запорожцы - хорошо привиталися с турчином!
- И мы нынь его не забуваем!
Боярин сказал:
- Примечайте, дьяче: шарпальникам государев запрет ништо, приказано им
турчина не злить...
Толпа, потная, пьяная, лезла слушать, надеясь, что писарь будет читать
бумагу к султану. Солнце жгло головы и плечи. В глубоком небе чуть
заметно, как муха на голубом высоком потолке, стоял над толпой какой-то
воздушный хищник.
- Куркуль реет!
- Где? Не вижу. Эге, высоко!
- Высоко, бисова шкода!..
Писарь слез с бочки, казаки с моря кричали:
- Ты, пысьменный, пошто Дону служишь?..
- Служи Запорожью!..
- Запорожцы никому не продались! Низовики продались московскому царю.
- А бо-дай вона выздыхала, царьская Московия, и с царем и з родом его!
- "С турчином греха не заводить, ждать указу", - ведь так, боярин,
писано государем и великим князем? - спросил один дьяк.
Боярин, гневно тыча в песок посохом, водя по толпе глазами, сказал
шепотом:
- Разбойники позорят поносным словом имя государево, - негоже нам быть
тут!
Москвичи двинулись дальше.
Посреди улицы, в сыром месте, кинув прямо в грязь атласный плащ,
разлегся запорожец с двумя пленницами-турчанками. Одну из них он посадил
за собой, положив большую бритую голову с оселедцем ей в колени, другая
сидела рядом на песке. Косы турчанок из рук казак выпустил и, зажмурив
глаза, дремал на припеке. Кривая черкесская сабля в серебряной оправе,
кремневый ржавый пистолет лежали у его правой руки.
Закрыв глаза, опустив черноволосые головы на смуглые голые груди,
пленницы, видимо, грустили без слез.
Боярин подошел к запорожцу. Дьяки встали поодаль, но старик кивком
головы позвал младшего из них:
- Взбуди его!
Ефим зашел к запорожцу сбоку, слегка толкнул дремлющего носком желтого
сапога.
- Кой бис?! - крикнул запорожец. Загорелый кулак разжался, и узловатые
пальцы впились в рукоятку сабли.
Боярин громко сказал:
- Эй, козак, продаешь жонок? Угодно нам знать цену.
- Мой ясырь - двадцать талерей за голову.
Приоткрыв глаза, запорожец, отняв руку от сабли, полез ею в карман
красных шаровар, вытащил большую трубку, кисет и кресало.
- Разбойник! Пошто много ценишь?
Запорожец, не обращая внимания на слова боярина, набил трубку, высек
огня, закурил и вновь решил задремать...
- Даю тебе двадцать пять рублев московскими. Талер - цена рубль!
- Сам не беззубой, да менгун [деньги] надо, а то на обеих бы женился...
даром марать посуду не хочу!
Боярин, выжидая, молчал.
Казак вскинул на него разбойничий взгляд, прибавил, шлепнув рукой по
рваной штанине:
- Нам в путь-дорогу идти есть с чем, а ты, крамарь, - мертвец!
Боярин метнул глазами на казака и зашипел, тряся головой. Из-под
розовой бархатной мурмолки замотались по вискам седые косички:
- Один лишь дурак указует перстом меж ноги, умный в лицо зрит!"
- Поди к бису, крамарь! Дешевле ясырь не продам тебе за то, что
мертвец... Хочу, чтоб у жонок куча хлопцев была... Сам не имеешь глузда -
на титьки им глянь, на брюхо... э-эх! Падаль ты, тьфу!
- Мне их не доить, бери двадцать шесть талерей, - сыщу деньги...
Запорожец медленно, полусонно набил снова трубку, закурил.
Подошел высокий степенный турок или бухарец в белой чалме, в пестром
длинном халате, что-то очень тихо сказал по-турецки - пленные подняли
головы; у той, которая держала голову казака, смуглое лицо ожило румянцем,
другая турку улыбнулась глазами, боязливо и быстро кинув взгляд на
дремлющего казака, слегка поклонилась.
Человек в чалме нагнулся над запорожцем, сказал громко:
- Селэ малыкин! [Здравствуй!]
- Ого! - запорожец открыл глаза, ответил тем же приветствием: - Малыкин
селэ, кунак!
- Колько - два?
- Тебе, мухаммедан? За тридцать талерей - два!
- Дай ясырь - бери менгун.
Запорожец быстрее, чем можно было ожидать от грузного тела, сел, загреб
в охапку обеих пленниц, как маленьких девочек, встал с ними на ноги:
- Ясырь вот, дай менгун!
Человек в чалме бойко отсчитал тридцать серебряных монет, передал
запорожцу. Пленницы стояли сзади него, казак взял ту и другую за руки,
передал купившему, сперва из правой руки одну, потом из левой - другую.
Купивший нагнул перед казаком голову, приложил руку к сердцу в знак
приветствия продавцу ясыря и, повернувшись, пошел с турчанками в город.
- Эге! То не крамарь - купец... - проворчал запорожец. Нагнулся,
накинул на плечо плащ, загреб в большую лапу оружие и шапку. Сонливость с
него спала, он спешно пошел в ближайший шинок.
Младший дьяк не утерпел, громко сказал:
- Эх, боярин, да я бы у этого бражника обеих жонок купил за два кувшина
водки.
- Я тебе, холоп, заплавлю рот свинцом! - прошипел боярин.
Мимо москвичей юрко пробежал почти голый мальчишка, черноволосый и
смуглый; потряхивая кувшином киноварной глины, кричал:
- Коза-а! Буза-а!
- Эй, соленый пуп! - подзывали мальчишку проходившие казаки. - Дай
бузу!
Видя, как жадно глотали казаки бузу, младший дьяк ворчал:
- Чубатые черти! Дуют - хоть бы что, а мне с подболтки этой охота дух
пустить, да старик - как волк.
Молодой дьяк боялся идти близко за гневным боярином, ждал, когда его
позовут...
На площади, недалеко от часовни Николы, стоит деревянная церковь Ивана
Воина с дубовым, из бревен, гнилым навесом над входом. Под навесом, над
низкими створчатыми дверьми с железными кольцами, - темный образ святого.
Иван Воин изображен вполуоборот, в мутно-желтых латах, опоясан узким
кушаком, на кушаке недлинный меч в темных ножнах, под латами красные
штаны, сапоги, похожие на чулки, желтые. Левая рука опущена и согнута к
сердцу, в правой он держит тонкий крест, и вид у него, как будто к чему-то
прислушивается. В углу на клочках облаков какие-то лики...
Казаки входят и выходят из церкви, поворачиваются и на дверь крестятся.
Ставят свечи тем святым, которые по их понятиям лучше помогают в походах и
кому на войне дано слово поставить в старой церкви "светилку". В церкви
два попа, присланные Москвою; каждый из попов привез по образу, писанному
московскими царскими иконниками. Казаки обходят привезенные образа,
ворчат:
- Не нашего письма образы... Христы на воевод схожи - румяны и толсты.
Про попов шутят:
- Древние. Поп попа водит и по пути спрашивает: "Як тебе имя, Иване?" -
и до сих пор попы не ведают, кого кличут "Иване", а кого "Петр".
Читать попы не видят - службу ведут на память, вместо "аллилуйя" часто
произносят "аминь"... Казаки редко венчаются в церкви, больше
придерживаются старины: объявляют имя жениха и невесты на майдане, строят
для того помост, жених берет свидетелей за себя и за невесту.
Боярин с дьяками проталкивались на площадь к церкви. Не доходя площади
- ряд торговых ларей и шинков-сараев. Москвичи, подойдя к ларям,
рассматривая товары, приостановились: перед одним ларем ходил взад-вперед
бородатый перс в широком кафтане из верблюжьей крашенной в кирпичный цвет
шерсти, в коротких, до колен, такого же цвета штанах, с голыми ногами, в
башмаках на босу ногу, кричал, как гусь:
- Зер - барфт! Зер - барфт! [золото - ткань]
Идя обратно, взывал тем же голосом:
- Золот - парш, золот - парш!
- Эй, соленой!
- Он не грек - баньян, мултанея.
- Не, пошто? У тех по носу мазано желтым и в белой чалме, а этот в
синей, да все одно. Эй, почем парш, чесотку продаешь?
В глубине ларя сидел другой перс, - видимо, хозяин, в халате из золотой
с красными разводами парчи, в голубой, вышитой золотом чалме, - ел липкие
сласти, таская их руками из мешка в рог; черная с блеском борода перса
было густо облеплена крошками лакомств.
Когда с зазывающим покупателей персом разговаривали, он улыбался, махал
руками, кричал громче первого:
- Хороши парча! Хороши, дай менгун, козак!
Боярин подошел к ларю, подкинул вывешенные светлые полотнища на руке,
сказал:
- Добрая парча! Надо зайти купить... На Москву такой не везут...
Прошли, почти не взглянув на лари с синей одамашкой-камкой [камка из
Дамаска], коротко постояли у ларя с бархатами: бурскими, литовскими и
веницейскими.
- Бархаты продают, разбойники, не в пример лучше московских: цвет
рудо-желтой, золотным лоском отливает...
Дальше и в стороне - ларь с сараем. Сквозь редкие бревна сарая из щелей
сверкали на свет жадные чьи-то глаза. Ларь вплотную подходил к сараю. В
сарай из открытого ларя - дощатая дверь, завешанная наполовину персидским
ковром; по сторонам ларя - ковры удивительно тонких узоров. Боярин развел
руками и чуть не уронил свой посох с золоченым набалдашником:
- Диво! Вот так диво! Этаких ковров не зрел от роду моего, а живу на
свете довольно...
В ларе два горбоносых, высоких: один - в черной шапке с меховым верхом,
другой - в черной мохнатой; из-под кудрей овчины глядели острые глаза с
голубоватыми зрачками; оба в вывернутых шерстью наружу бараньих шубах.
- Кизылбашцы [персияне], нехристи, - проговорил Ефим.
Боярин оборвал дьяка:
- Холоп! Спуста не суди: кизылбашцы - те, что парчой торг ведут, эти,
думно мне, лязгины!..
Один из горбоносых, выпустив изо рта мундштук кальяна, стоявшего за
ковром на столике, закричал:
- Камэнумэк, арнэлахчик! Мэ тхга март! Цахумэнк халичаннер Хоросаниц
ев-Парскастанц Фараганиц!
Снова бойко и хищно схватил черной лапой с острыми ногтями чубук
кальяна и с шипеньем, бульканьем начал тянуть табак.
- Сатана его поймет! Сосет кишку, едино что из жил кровь тянет...
Ей-бо, глянь, боярин, - со Страшного суда черт и лает по-адскому! -
вскричал Ефим.
- Запри гортань! Постоим - поймем, - упрямо остановился боярин.
Другой горбоносый закричал по-русски:
- Господарь, желаете ли купить девочку или мальчика?.. Еще продаем
ковры из Хорасана и Персии - Фарагана [перевод того, что кричал первый
армянин по-армянски; Фарагана - Фергана].
Первый горбоносый опять крикнул, коверкая русские слова:
- Сами дишови наши товар! - кричал он гортанно-зычно, словно радовался,
что знал эти чужие слова. Тонкий, сухой, с желтым лицом. Бараний балахон
на нем мотался, и когда распахивался, то на поясе с металлическими бляхами
под балахоном блестел узорчатыми ножнами длинный кинжал.
Боярин подошел, потрогал один ковер.
- Хорош ковер - фараганский дело! - сказал тот, что кричал по-русски.
Стали торговаться. Дьяки молча выжидали; только Ефим увивался около -
гладил ковры, прикладывался к ним лицом, нюхал. Боярин приторговал один
ковер, черный человек бойко свернул его, получил деньги, заговорил, шлепая
по ковру коричневой рукой:
- Господарь, купи девочка... - теркская, гибкая, ца! - Он щелкнул
языком. - Будит плясать, бубен бить, играть, птица - не девочка, ца!
Летает - не пляшет...
Боярин молча махнул рукой одному из бородатых дьяков, передал ковер:
- Неси, Семен, ко мне!
Дьяк принял ковер.
Черный продолжал вкрадчиво:
- Есть одна... Груди выжжены... на грудях кизылбашски чашечки... на
цепочках... Любить можно, дарить можно - матерью не будет... грудь нет,
плод - нет... Вырастет, зла будет, как гиена. Можно господарю такая свой
гарем беречь - никого не пустит, жон замучит, сама - нет плод и другим не
даст чужой муж ходить... Дешево, господарь... девочка...
Боярин, делая вид, что не слышит вкрадчивой речи черного, разглядывал
ковры.
- Сами дишови наши товар! - кричал другой.
Ефим, понимая, что этот не знает много по-русски, сказал:
- Ты, сатана, баньян ли грек?
- Нэ... - затряс тот мохнатой головой, - нэ грек, армэнен... Камэнумэк,
арнэл ахчик!
- Дьяки, идем дале!
Дьяки поклонились и двинулись за боярином. Ефим подошел к боярину
ближе, заговорил быстро:
- Глядел ли, боярин, на того, что по-нашему не лопочет?
- Что ты усмотрел?
- Видал я, боярин, у него под шубой экой чинжалище-аршин, - видно, что
разбойник, черт! Продаст да догонит, зарежет и... снова продаст!
- Ну, уж ты! Сходно продают... На Москве таких ковров и за такие деньги
во сне не увидишь...
- Им что, как у чубатых, - все грабленое... Видал ли, колько в сарае
мальчишек и девок малых: все щели глазами, как воробьями, утыканы!
- Да, народ таки разбойник! - согласился боярин и прибавил: - А торгуют
сходно...
Под ногами начали шнырять собаки, запахло мясом, начавшим тухнуть. Мухи
тыкались в лицо на лету, - в этих рядах продавали съедобное.
Бурые вепри, оскалив страшные клыки, висели на солнопеке несниманные,
они подвешены около ларей веревками к дубовым перекладинам. Мухи и черви
копошились в глазах лесной убоины. Тут же стояли обрубленные ноги степных
лошадей, огромные, с широко разросшимися, неуклюжими копытами. Мясник,
бородатый донец, кричал, размахивая над рогожей-фартуком кровавыми руками:
- Кому жеребчика степного? Холку, голову, весь озадок? Смачно жарить с
перцем, с чесноком - объедение!
- Ты, кунак, махан ел?
- Ел! - бойко отвечает мясник. - И тебе, казак, не запрещу: степная
жеребятина мягче теленка. Купи барана, вепря - тоже есть.
- А ну, кажи барана! Пса не дай...
- Пса ловить нет время, пес без рог... Баран вот!
- Сытой, нет? Ага!
- Нехристи! Жрут, как татарва: коня - так коня, и гадов всяких с червью
купят, тьфу! - Боярин плюнул, нахмурился; говоря, он понизил голос.
Дьяки, побаиваясь его гнева, отстали.
Старик, постукивая по камням, пыля песок посохом, шел, спешно убегая от
вида и запахов рынка.
- Идет не ладно, а сказать - озлится!
Молодой дьяк ответил бородатому:
- Пущай...
- Озлится! К гневному не приступишь, мотри...
Боярин разошелся в шинки: дубовые сараи распахнуты, из дверей и с задов
несет густой вонью - водки, соленой рыбы и навоза. Шинки упираются задами
в низкий плетень, у плетня торчмя вперед краснеют и чернеют шапки, желтеют
колени - люди опорожняются. Здесь едко пахнет гнилым, моченным в воде
льном.
Старик чихнул, полой кафтана обтер бороду и закрыл низ лица.
Отшатнулся, попятился, повернул к дьякам.
Заглядывая боярину в глаза, Ефим заговорил:
- Крепко у нас на Москве, боярин, эким по задам торгуют, чубатые еще
крепче, мекаю я?
- Занес, сатана! К церкви идем, а куды разбрелись? Водчий пес! Где -
так востер, тут вот - глаз туп.
- Церковь у них древняя, боярин, розваляется скоро. Наши им нову
кладут, да они, вишь, любят свое - так тут, подпирать чтоб, столбы к ней
лепят.
- Б...дослов! - зашипел боярин. - Кабы на Москве о церкви такое молвил
- свинцу в глотку: не богохуль на веру... Я ужо тебе!..
Дьяк ждал удара, но боярин опустил посох. Дьяк, сняв шапку, заговорил
жалостливо:
- Прости, боярин! Много от ихней бузы брюхом маюсь, ино в голове потуг
и пустое на язык лезет.
- Ну и ладно! Тому верю... Только не от бузы брюхо дует - от яства:
брашно у разбойников с перцем, с коренем, а пуще того - неведомо, кого
спекли: чистое ли? Ты, дьяк, ужо с опаской подсмотри за ними...
- Чую, боярин. Дай буду путь править вот этим межутком - и у церкви.
Старик, боясь опередить дьяка, шел, боязливо косясь на шинки, где со
столов висели чубатые головы и крепкие, цвета бронзы, руки. В шинках пили,
табачный дым валил из дверей, как на пожаре, слышались голоса:
- Рони, браты, в мошну шинкаря менгун!
- Пей! На Волге тай на море горы золота-а!
- Московицки насады да бусы [большие долбленые лодки] дадут одежи тай
хлеба-а!
- Гнездо шарпальников! - шипел боярин.
На площади собрались казаки и казачки, мужики в лаптях, в широких
штанах и белых рубахах, - к церкви скоро не пройдешь.
Недалеко от церкви возведено возвышение, две старых казачки бойко
постилают на возвышении синюю ткань и забрасывают лестницу плахтами ярких
цветов.
Боярин тихо приказал:
- Проведай, Ефим, кому тут плаха?
Дьяк от шутки господина с веселым лицом полез в толпу; вернувшись,
сообщил:
- Женятся, боярин! Шарпальники московских попов не любят и крутятся к
лавке лицом да по гузну дубцом...
- То забавляешь ты! А как по ихнему уставу?
- Стоят, народу поклоны бьют, потом невесту бьют!
- Ты сказывай правду!
- А вот их ведут! Проберемся ближе, узрим, услышим, не спуста мы - уши
да око государево...
- Держи язык, кто мы! Крамари мы... Не напрасно разбойник тако величал
нас...
- Ближе еще, боярин, - вон молодые...
На возвышение с образом в руках, прикрытым полотенцем, в синем новом
кафтане, без шапки вошел черноволосый Фрол Разин. Следом за ним два видока
(свидетели), держа за руки - один жениха, другой - невесту, вошли на
помост, поклонились народу. Фрол с образом отошел вглубь, не кланяясь.
Видоки каждый на свою сторону отошли, встали на передних углах возвышения.
Жених взял невесту за руку, еще оба поклонились народу.
На Степане Разине - белый атласный кафтан с перехватом; по перехвату -
кушак голубой шелковый, на кушаке - короткий кривой нож в серебряных
ножнах, с ручкой из рыбьего зуба. На голове - красная шапка с узкой
меховой оторочкой. Черные кудри выбивались из-под шапки.
Невеста - в коричневом платье, на голове - синяя прозрачная повязка;
повязка спускалась сзади, ею были перевиты русые косы.
- Шарпаной на ем кафтан, боярин, московской, становой, виранной
жемчугами, - зашептал Ефим.
- Пошто толкуешь спуста! Али я покроев кафтана не знаю!
Другой дьяк шепнул:
- Чуют нас, бойтесь...
- Еще дурак, - сказал старик, - ништо кому сказываем. - Он все же
опасливо оглянулся и, не видя, кто бы ими занимался, прибавил: - Палача бы
сюда! Помост налажен, и сидению нашему конец!
Ефим начал громко смеяться.
- Пасись, дьяк, - народ не свой!
Жених на помосте, выставив правую ногу в желтом сафьянном сапоге, взяв
шапку в левую руку, стал креститься. Невеста, глядя на церковь, - тоже.
Потом оба поклонились на все стороны. Жених голосом, далеко слышным,
проговорил:
- Жена моя, атаманы-молодцы, и вы, добрые казаки, и люди все, вот! Кто
не ведает ее имя, тому сказываю: она Олена Микитишна, дочь вдовицы казака
Шишенка...
- А ведаешь ли, казак, что батько твой Тимоша ныне помер?
- Мертвого не оживишь, казак! Что есть - не поворотишь. Ведаю смерть и
отца жалею, да гулебщику казаку дома сидеть мало; отойдет свадьба - снесем
упокойного, благо - он в своем дому, и на могиле над ним голубец справим -
по чести.
- Женись,
...Закладка в соц.сетях
