Жанр: История
Борьба за свободную россию
...о только помимо его
воли . . .
Лопухин был крайне взволнован. Тоном человека, который слышит невероятные вещи и
должен верить им, он стал задавать мне вопросы. Я знал, что Лопухин, достаточно
знакомый с моей личностью, не мог сомневаться ни в моих словах, ни в словах Савинкова
и других товарищей, на которых я ссылался. Тем не менее он, видимо, с трудом усваивал
то, о чем я говорил.
Встретившись со мной в Кельне, он, конечно, не подозревал, что под Берлином он
услышит что либо подобное по невероятности тому, что я ему рассказал. Ему, бывшему
директору Деп. Полиции, я сообщил, что бывший его подчиненный, его агент, был в то же
время главой "Боевой Организации" эсеров и фактически организатором убийств Плеве,
Сергея и покушения на Николая II!
- Вы, будучи директором Деп. Полиции, не могли не знать этого провокатора, - в
департаменте полиции он был известен, как Раскин, Виноградов, - были у него и другие
клички, - сказал я. - Как видите, я его теперь окончательно разоблачил и я еще раз хочу
попросить вас, Алексей Александрович, позвольте мне сказать вам, кто скрывается под
псевдонимом Раскина?
- Никакого Раскина я не знаю, а инженера Евно Азефа я видел несколько раз! -
сказал Лопухин.
Конечно, для меня менее, чем для кого либо эта фамилия была новостью. Больше года
она буквально ежеминутно была у меня в голове. Но то, что я ее услышал из уст Лопухина
меня поразило, как громовой удар.
После шестичасового разговора с Лопухиным, - причем говорил, собственно, один я,
- я настолько устал, что не мог слушать со вниманием того, что дальше (253) говорил
Лопухин. Я мысленно уже перенесся в Париж, в ту среду, где велась ожесточенная борьба
за и против Азефа, и там уже продолжал борьбу против предателя с новыми аргументами
"от Лопухина".
Поезд, между тем, уже приближался к Берлину.
Я крепко пожал на, прощанье руку Лопухину. Снова его я встретил только . . . через десять
лет - в Петрограде!
Впечатления от разговора между Кельном и Берлином глубоко волновали меня. Но сам
Лопухин не придавал, видимо, особенного значения тому, что он мне сказал. Да и какое
особенное значение мог он придавать этому разговору?
Ну, мог ли он считать, что раскрывает какую-то правительственную тайну, что срывает
маску с неведомого революционерам провокатора, когда прежде чем он произнес имя
Азефа, он выслушал подробнейший рассказ о его деятельности, рассказ, к которому
трудно было бы что либо добавить. Мало того, он сам услышал много такого, чего не
только не знал, но никогда и предположить не мог.
Мог ли он думать, что в Петербурге его будет ждать арест, а потом и ссылка его, -
бывшего директора Департамента Полиции?!
Приехавши в Париж, я, конечно, решил никому не сообщать о своем свидании с
Лопухиным, - исключение сделал только для Савинкова. Прямо с вокзала я направился к
нему и подробно рассказал ему о своем свидании с Лопухиным. Но я не только взял с него
слово сохранить эту тайну, но предварительно убедился и в том, что он понял важность
для меня этой тайны и действительно выполнит данное слово и никому ни при каких
условиях не скажет о моем свидании с Лопухиным. Савинков понял, как это для меня
важно, и сдержал данное слово.
Когда Савинков выслушал весь мой рассказ о свидании с Лопухиным, он сказал:
(254)
- Лопухин лжет! Он подослан к вам! Ему надо скомпрометировать вас и
выслужиться! Азеф выше всех обвинений Лопухина!
(255)
Глава XXX.
Мое заявление в Ц. К. эсеров об Азефе. - Суд надо мной по обвинению в клевете на Азефа. - Письмо
Азефа к Савинкову.
Я видел, что в деле обвинения Азефа стою пред глухой стеной и что одними
конспиративными переговорами с эсерами я не разрешу азефского вопроса. Я тогда
решился скорее настоять на суде и пред беспристрастными и не загипнотизированными
судьями обосновать свои обвинения против Азефа.
Эсеры медлили с назначением суда надо мной. Но я более ждать не хотел.
Я составил заявление, обращенное к партии эсеров и в нем прямо обвинял Азефа, как
провокатора. Но прежде, чем опубликовать это заявление, я его корректуру передал
представителям эсеров, и заявил, что, если немедленно не будет назначено суда, я его
опубликую.
Вот несколько отрывков из этого моего заявления.
"Уже более года, как в разговорах с некоторыми деятелями П.С.Р. я указывал, как на
главную причину арестов, происходивших во все время существования Партии, на
присутствие в Центральном Комитете инженера Азефа, которого я обвиняю в самом
злостном провокаторстве, небывалом в летописях русского освободительного движения.
Более полугода уже, как существует комиссия, образованная Центральным Комитетом
для расследования причин петербургских провалов конца того и начала этого года. В этой
комиссии я все время категорически (256) заявлял, что, по моему глубокому убеждению,
причина всех бывших провалов - провокация, и при этом я все время указывал на Азефа,
как на провокатора.
Повторяю, прошедшие петербургские события не позволяют мне более
ограничиваться бесплодными попытками убедить вас и вашу комиссию в ужасающей
роли Азефа, и я переношу этот вопрос в литературу и обращаюсь к суду общественного
мнения".
,,Я давно уже просил Центральный Комитет вызвать меня на третейский суд по делу
Азефа. Сколько мне известно, решение вызвать меня на суд со стороны Центрального
Комитета состоялось более месяца, но оно мне не объявлено до сих пор. Разумеется, на
третейский суд я явлюсь по первому требованию, но события происходят в настоящее
время в России ужасающие и кровавые, и я не могу ограничиться ожиданием разбора дела
в третейском суде, который может затянуться надолго, - и гласно, за своею подписью,
беру на себя страшную ответственность обвинения в провокаторстве одного из самых
видных деятелей П.С.Р."
"Перед нами задача стоит не только в том, чтобы изобличить и обезвредить на будущее
время Азефа, но и добиться полной ответственности Рачковских и Герасимовых за их
чисто уголовные преступления."
На корректурном листке моего заявления, адресованного в "Центральный Комитет
партий с.р.", я рукой сделал следующие три примечания для эсеров:
1) Прошу переслать это заявление в Ц.К. для того, чтобы после срежиссировать его
вместе;
2) Ц.К. может от себя добавить в этом же листке все, что ему угодно;
3) Разумеется, это заявление не должно быть известно Азефу и тем, кто ему может о нем
передать."
Эсеры, как было потом сказано в докладе судебно-следственной Комиссии, не могли
не понять, что опубликование этого заявления произвело бы потрясающее действие не
только в партии, но и во всем русском (257) обществе. Но эсеры официально не хотели
принять моего последнего условия и от имени партии мне было сказано:
- Азеф и Партия - одно и тоже. У нас от Азефа нет секретов, и потому мы вам
возвращаем эту прокламацию. Действуйте, как хотите".
Но в то же самое время мне было заявлено, что Ц.К. немедленно созывает суд, и я, не
опубликовывая заявления, отложил его для передачи суду.
Судьями эсеры предложили выбрать Г. А. Лопатина, В. Н. Фигнер и П. А. Кропоткина.
Когда они сообщили мне этот список, я сейчас же, без возражений, согласился на него.
Но суд должен был состояться собственно не над Азефом по обвинению в том, что он
провокатор, а надо мною за то, что я клевещу на Азефа и называю его провокатором.
По словам одного из судей, задачи суда были таковы:
- ". . . Предположено было заняться тем, чтобы выяснить, клеветник Бурцев или нет?
И мало того, не только клеветник, но человек, который легкомысленным образом
распространяет клеветнически-злостные слухи относительно одного из самых
выдающихся деятелей Партии, одного из столпов ее. И вся наша задача состояла в том,
чтобы определить, действительно ли это было так или нет."
Сам Азеф заранее отказался явиться на суд. Но он все время прекрасно знал, в каком
положении находится дело и со стороны старался руководить теми, кто на суде были его
защитниками, и он им подсказывал аргументы для своей защиты.
Накануне суда Азеф прислал целое послание к Савинкову. После суда это письмо я
целиком напечатал в 9-10 №№ "Былого". Вот из него несколько отрывков.
"Но если бы еще и можно было похерить суд над Бурцевым, то я скорее был бы против
этого, чем за, но, конечно, не имел бы ничего, если бы вы там так решили это дело.
Некоторые неудобства суда имеются. Я многое, указанное в твоем письме, разделяю, но
не все.
(258) Мне кажется, дорогой мой, ты слишком преувеличиваешь то впечатление, которое
может получиться от того, что выложит Бурцев".
,.Х. пишет, что Бурцев припас какой-то ультрасенсационный "материал", который пока
держит в тайне, рассчитывая поразить суд, - но то, что я знаю, действительно, не
выдерживает никакой критики и всякий нормальный ум должен крикнуть: - "Купайся
сам в грязи, но не пачкай других!". Я думаю, что все, что он держит в тайне, не лучшего
достоинства. Кроме лжи и подделки ничего быть не может. Потому, мне кажется, суд,
может быть, и сумеет положить конец этой грязной клевете. По крайней мере, если
Бурцев и будет кричать, - то он останется единственным маньяком. Я надеюсь, что
авторитет известных лиц будет для остальных известным образом удерживающим
моментом. Если суда не будет - разговоры не уменьшатся, а увеличатся, а почва для них
имеется: ведь биографии моей многие не знают" ...
"Конечно, мы унизились - идя на суд с Бурцевым. Это недостойно нас, как организации.
Но все приняло такие размеры, что приходится и унизиться. Мне кажется, что молчать
нельзя, - ты забываешь размеры огласки. Но если вы там найдете возможным наплевать,
то готов плюнуть и я вместе с вами, если это уже не поздно. Я уверен, что товарищи
пойдут до конца в защите чести товарища, а потому я готов и отступиться от своего
мнения и отказаться от суда".
"Мне хотелось только не присутствовать во время этой процедуры. Я чувствую, что это
меня совсем разобьет. Старайся, насколько возможно, меня избавить от этого".
(259)
Cуд. - Обвинение Чернова и мой ответ. - Рассказ о свидании с Лопухиным. - Обвинения Азефа по
указаниям охранников. - Отношение непартийной публики к Азефу.
Первое заседание суда состоялось на квартире Рубановича. Обвинителями против меня
выступили Чернов, Натансон и Савинков.
От имени своих товарищей Чернов, прежде всего, поставил мне вопрос, даю ли я слово, в
случае, если суд признает меня виновным, прекратить кампанию против Азефа?
На его вопрос я ответил, что, если даже суд признает, что мои обвинения Азефа
неосновательны, а я буду все-таки убежден, что Азеф - провокатор, то я и тогда не
прекращу своей борьбы с ним. Чернов и Натансон - они все время действовали
солидарно, когда приходилось выступать против меня - резко запротестовали против
этих моих слов и говорили, что я срываю суд, что при этих условиях суд не имеет смысла
и т. д.
После горячих споров я сделал такого рода заявление, удовлетворившее моих
обвинителей: если суд признает мои обвинения недоказанными, а я останусь при своем
убеждении, что Азеф - провокатор, то я при каждом моем выступлении против него буду
обязан упоминать, что суд высказался против меня, и в то же самое время я предоставляю
эсерам право на мою дальнейшую агитацию против Азефа реагировать против меня всеми
способами - вплоть до убийства меня.
Приступили к разбору дела.
Первым говорил Чернов. Он говорил часа четыре.
(260) Прежде всего он изложил биографию Азефа. Он говорил о нем, как об одном из
создателей партий эсеров и главных ее деятелей, и как об организаторе целого ряда
политических убийств - Плеве, великого князя Сергея - и как участника покушения на
царя. Затем рассказал, сколько было попыток со стороны Деп. Полиции бросить тень на
Азефа и по пунктам опровергал серьезность всех моих обвинений.
Кончая свою обвинительную речь, Чернов от имени партии обратился к суду с
просьбой категорически обвинить меня в клевете.
После Чернова говорил я.
Я подробно рассказал о моей борьбе с провокацией, об источниках моих сведений, о
Бакае, о свидании его с Ратаевым, об его переписке с Доброскоком, о встрече с
Донцовым, о моем свидании с Д. в Швейцарии и т. д. Затем стал критиковать доводы
Чернова.
Кончивши это, я сказал суду, что у меня есть еще кое-что по делу Азефа, но что это я
могу сообщить только в том случае, если представители эсеров не воспользуются никогда
моим рассказом иначе, как с согласия суда. Суду же я предоставлял право делать из моего
сообщения все, что ему угодно, но только я просил предварительно сообщать мни о том,
что он считает нужным с ним сделать. Это мое условие было принято и суд таким
образом взял на себя ответственность за то, что тайна эсерами будет сохранена.
Тогда я стал подробно рассказывать о моей встрече с Лопухиным. Я никогда в моей
жизни не говорил перед такими внимательными слушателями, как в этот раз. Я видел, что
мои слушатели были поражены рассказом и ждали всего, что угодно, но только не этого.
Меня не прерывали. Я чувствовал, как глубоко все взволнованы и как все боятся своим
волнением нарушить тишину.
Когда я повторил слова Лопухина "никакого Раскина я не знаю, а инженера Евно Азефа я
видел несколько раз!" - все враз заговорили и встали со своих мест.
(261) Взволнованный Лопатин, со слезами на глазах, подошел ко мне, положил руки мне
на плечи и сказал:
- Львович! Дайте честное слово революционера, что вы слышали эти слова от Лопухина .
Я хотел ему ответить, но он отвернулся от меня, как-то безнадежно махнул рукой и
сказал:
- Да что тут говорить! . . Дело ясно!
Я возобновил свой рассказ. В одном месте Савинков прервал меня и сказал:
- Владимир Львович, ведь вам Лопухин говорил еще вот что ...
Тут, как ужаленные, вскочили Чернов и Натансон. Они буквально набросились на
Савинкова:
- Как, вы знали о свидании с Лопухиным и не сказали нам?
Савинков им объяснил, что я ему все рассказал в день моего приезда в Париж после
свидания с Лопухиным, но что я взял с него честное слово молчать и он, поэтому, не мог
нарушить своего слова. Я продолжал свой рассказ.
Но всем казалось, что, очевидно, ничего нового я им уже больше не скажу. Никто и не мог
и не хотел соблюдать той тишины, которая перед тем только что тут стояла. Всем
хотелось скорее разойтись. Все чувствовали себя утомленными от всего, что они слышали.
Я посмотрел на старика Кропоткина. Он, как судья, ни одним жестом, ни одним словом
не выказал мне сочувствия, но я чувствовал, что он весь на моей стороне.
Среди моих обвинителей было сильное смущение. Как-то неестественно вышло
восклицание у Натансона:
- Ваш рассказ подсказал Лопухину имя Азефа! Лопухин - бывший директор Деп.
Полиции. Он воспользовался вашим рассказом и подтвердил старую клевету на Азефа...
Суд заседал почти весь октябрь месяц. Заседания происходили почти ежедневно, и иногда
даже не один раз в день. Судьи допрашивали и меня, и других свидетелей по всем самым
интимным вопросам. Никто не (262) отказывался отвечать ни на какие вопросы. Все
чувствовали, что решается не личный мой вопрос и даже не вопрос об Азефе, - а что-то
гораздо более важное.
Эсеры в самых радужных красках продолжали рисовать роль Азефа, как революционера, и
ни на одну минуту не допускали мысли, что я прав.
Кроме Чернова, о деятельности Азефа, как террориста, много говорил Савинков. То, что
на суде он говорил об Азефе, он сформулировал сейчас же после суда, когда маска с
предателя была сорвана, но именно таким языком он о нем говорил и на суде.
Вот несколько отрывков из заявления Савинкова.
"Азеф состоит членом партии с самого ее основания; он знал о покушении на
харьковского губернатора князя Оболенского (1902 г.) и принимал участие в
приготовлениях к убийству уфимскаго губернатора Богдановича (1903 г.). Он руководил с
осени 1903 г. "Боевой Организацией" и в разной степени участвовал в последующих
террористических актах: в убийстве министра внутренних дел Плеве, в убийстве великаго
князя Сергея Александровича, в покушении на великого князя Владимира
Александровича, в покушении на петербургского ген. губ. ген. Трепова, в покушении на
киевского ген. губ. Клейгельса, в покушении на нижегородского губерн. ген. барона
Унтерберга покушении на моск. ген. губ. адмирала Дубасова, в покушении на мин. вн. дел
Дурново, в покушении на офицеров семеновскаго полка ген. Мина и полк. Римана, в
покушении на заведующего политическим розыском Рачковского, в убийстве Георгия
Гапона, в покушении на командира Черноморского флота адмир. Чухнина, в покушении
на премьер-министра Столыпина и в трех покушениях на царя. Кроме того, он заранее
знал об убийстве Татарова, об убийстве ген. Сахарова в Саратове, об убийстве
петербургского градоначальника ген. Фон дер Лауница, об убийстве главн. военного
прокурора ген. Павлова, о покушении на вел. Князя (263) Николая Николаевича, о
покушении на московского ген. губ. Гершельмана и т. д.
"Он был членом Центрального Комитета и принимал участие во многих крупных
революционных предприятиях и в обсуждении всех без исключения планов, в том числе
планов московского, свеаборгского и кронштадтского восстаний.
"В виду таких фактов биографии Азефа, Центральный Комитет считал себя вправе не
придавать существенного значения указанным слухам (между прочим, моим обвинениям,
- Вл. Бурц.) и цитированным письмам (указавшим на Азефа, как на провокатора, - Вл.
Бурц.):
он склонен был усматривать в них интригу полиции. Полиции было выгодно, конечно,
набросить тень на одного из вождей революции и тем лишить его возможности продолжать
свою деятельность. Такого мнения держалось большинство товарищей.
Меньшинство, не веря в полицейскую интригу, тем не менее, далеки были от
заподазривания Азефа в провокации. К последним принадлежал и я.
"Я был связан с Азефом дружбой. Долговременная совместная террористическая работа
сблизила нас.
"Я знал Азефа за человека большой воли, сильного практического ума и крупного
организаторского таланта. Я видел его на работе. Я видел его неуклонную последовательность
в революционном действии, его спокойное мужество террориста, наконец, его
глубокую нежность к семье. В моих глазах он был даровитым и опытным
революционером и твердым, решительным человеком. Это мнение в общих чертах
разделялось всеми товарищами, работавшими с ним . . .
"Быть может, не все одинаково любили его, но все относились к нему с одинаковым
уважением. Было невероятно, что все эти товарищи могли ошибаться!..."
С особым подчеркиванием сообщили эсеры на суде об участии Азефа в покушении на
цареубийство в 1908 г. Вместе с Савинковым, Карповичем и др. Азеф (264) организовывал
покушение на царя на пароходе "Рюрик". Если бы Азеф и хотел потом предотвратить это
покушение, он уже не мог бы это сделать, - говорили эсеры.
На суде было констатировано, что и раньше не раз Азефа обвиняли в провокации, но
на это эсеры не обращали должного внимания.
Так еще в 1903 г. в Петербурге молодой революционер Крестьянинов от одного
знакомого рабочего, оказавшегося потом сыщиком, получил определенное указание, что
Азеф - провокатор. С помощью Рубакиной он поднял вопрос об Азефе. Эсеры и члены
редакций "Русского Богатства", между прочим Пешехонов, разбирали дело и пришли к
заключению, что обвинения Азефа ни на чем не основаны и являются только происками
охранки. Азеф плакал, оскорбленный гнусным обвинением в провокации. Его утешали и
обвинителей заставили отказаться от их обвинения.
В 1905 г. Меньщиков через с.-р. инженера Ростковского передал эсерам анонимную
записку о том, что в их партии есть два шпиона: Азеф и Татаров. Татарова эсеры изобличили
и убили, но решили, что (на этом особенно настаивал Чернов на моем суде) Деп.
Полиции сознательно выдал эсерам Татарова, чрезвычайно важного провокатора, только
для того, чтобы "бросить тень" на Азефа.
В 1905 г. такие же прямые указания на Азефа, как на провокатора, были получены от
одного охранника в Саратове, в связи с приездом туда Брешковской, и в 1906 г. - в
Одессе через Тютчева. До эсеров тогда же дошли слухи и о том, что однажды, это было
уже в 1906 г., Азеф был охранниками арестован, но после, каких-то переговоров выпущен.
Всё эти факты в свое время были известны эсерам лучше, чем нам, но они от них
отмахивались и не обращали на них никакого внимания. О них Чернов на суде много
говорил и видел в них лишь попытки Деп. Полиции скомпрометировать Азефа. Он
изумлялся, как это для нас не ясны эти тонкие интриги охранников.
(265) На суде я приводил несколько примеров того, как на многих, лично не знавших
Азефа, он часто оставлял впечатление преступника и шпиона.
Назначаются свидания в Петербурге с представителем эсеров, приехавшим из заграницы.
Встречаются там с незнакомым Азефом и сразу наотрез отказываются с ним говорить. В
тревоге идут к тем, кто дал адрес для свидания, и говорят: к кому вы нас послали? Ведь,
это - несомненный шпион!
"Когда Азеф, говорит в своей книге Циллиакус, явился по поручению эсеров в
Финляндию, где он устроил грандиознейшую провокацию, то он произвел отвратительное,
отталкивающее впечатление: "круглый, шарообразный череп, выдающиеся
скулы, плоский нос, невообразимо грубые губы, которых не могли прикрыть скудно
взрощенные усы, мясистые щеки, все расширяющееся от нижней части лба лицо, вообще
чисто калмыцкий тип, - все это не располагало в пользу таинственного незнакомца
Ивана Николаевича. Лица, снабжавшие Азефа рекомендательным письмом, очевидно,
имели в виду возможность неблагоприятного личного впечатления. По крайней мере, в
письме писалось: "Не цени собаку по ее шерсти" и тут же Азеф рекомендовался, как
выдающийся член партии".
На суде Чернов и сам не отрицал, что Азеф производил на незнакомых с ним лиц иногда
тяжелое впечатление. Но, говорил он, "надо только хорошенько, всмотреться в его
открытое лицо и в его чистых, чисто детских, глазах нельзя не увидеть бесконечную доброту",
а хорошо узнавши его, как его знал сам Чернов, "нельзя было не полюбить этого,
действительно, доброго человека и нежного семьянина". Когда Чернов говорил нам все
это, он как-то особенно самоуверенно рисовался своим тонким пониманием психологии.
На суде указывали на темные стороны жизни Азефа, но его защитники или отрицали эти
факты, или придавали им особое значение и объясняли, что все это Азеф делал из-за
конспирации.
(266) Впоследствии выяснилось, что в жизни Азефа не только всегда было много темного,
что должно было его компрометировать и как революционера, и как человека, но что это
темное видели и его товарищи эсеры. Но гипноз партийности, на который всегда были
способны Черновы и Натансоны, заставлял их на все это закрывать глаза, и они рисовали
Азефа, каким он нужен был для их партийных целей.
(267)
Допрос Бакая об его побеге из Сибири. - Заключительная речь Савинкова на суде и мой ему ответ.
На суд для допроса приглашали Бакая и некоторых других свидетелей. Судьи по
собственной инициативе, а еще чаще по просьбе эсеров, входили в мельчайшие подробности
моей борьбы с провокацией. Старались в этой области не оставить ничего
невыясненным. Защищая Азефа, эсеры хотели разоблачить интриги Деп. Полиции,
направленные на то, чтобы скомпрометировать Азефа.
Они особенно подробно расспрашивали меня о моем отношении к Бакаю, об его побеге из
Сибири, устроенном мной, о средствах, которые я тратил на Бакая и т. д.
На суде, как и до суда, как только началось дело Азефа, - скажу, впрочем, что тоже было
и до дела Азефа, - я чувствовал к себе особенно злобное отношение со стороны Чернова
и Натансона. Натансон и тут оставался тем же Натансоном, с каким мне пришлось столкнуться
еще в Сибири в 1888 г. В отношении к себе в деле Азефа я не могу ни в чем
упрекнуть только самого горячего защитника Азефа - Савинкова.
Чернов и Натансон и не скрывали желания утопить меня, спасая Азефа. Я был в
положении обвиняемого и мне приходилось мириться с этим инквизиционным
отношением ко мне и отвечать на все вопросы, даже когда они делались с злобными
чувствами и даже когда этих чувств не скрывали.
С какой жестокостью отнеслись к Бакаю эсеры, когда они его допрашивали! Я не был бы
изумлен, если (268) бы Бакай на одном из допросов счел возможным не продолжать
давать показания, а ушел бы с заседания суда, куда он приходил добровольно по моей
просьбе.
Подошли к вопросу о том, как он бежал из Сибири. Для эсеров было несомненно, что
побег Бакая был подстроен Ден. Полиции для того, чтобы он через меня мог
скомпрометировать Азефа. Об этом они говорили прямо.
Натансон и Чернов спросили Бакая, кто ему устраивал побег?
Бакай ответил, что я еще в Петрограде предупредил его, что пришлю в Сибирь когонибудь
его освобождать и что, действительно, я прислал к нему доверенное лицо.
- Кто к вам приезжал? Бакай ответил:
- В. Л. здесь. Если он мне разрешить назвать это лицо, я назову.
Эсеры, а потом и судьи стали настаивать на том, чтобы я разрешил Бакаю назвать это
лицо.
У Чернова и Натансона я увидел злобные огоньки в глазах и какую-то надежду, что
вот-вот для защиты Азефа они узнают что-то нужное для них. Меня взорвало такое
отношение ко мне и я с трудом скрыл в себе это чувство, но решил поставить их в такое
положение, чтобы они вполне выявили свое злобное отношение ко мне.
Я категорически заявил, что посылал вполне своего человека, и, полагаю, что
называть его не имеет никакого смысла и что его имя ровно ничего не может нам выяснить,
так как все решения принимал я, а это лицо было только посредником.
Мой настойчивый тон и нежелание сообщить имя посланного мною лица в высшей
степени заинтересовали и Чернова и Натансона. Им казалось, что вот-вот тут-то и зарыта
собака. И чем я больше упорствовал в нежелании назвать это лицо, тем больше они на
этом настаивали. Наконец, они стали говорить со мной языком ультиматума, и заявили,
что это для них очень важно. Они (269) напомнили, что в начале нашего суда мы решили
ничего не скрывать и что я сам до сих пор отвечал на все вопросы, касающееся даже
лично меня.
Мой спор с
...Закладка в соц.сетях
