Жанр: История
Быль беспредела, или синдром николая второго.
...остите, - сказал Император, - я понимаю, что вам трудно
разобрать этот почерк. Мне самому удалось прочесть письмо с большим трудом, хотя почерк
мне знаком. Это последнее письмо, писанное мне Григорием Ефимовичем накануне своего
убийства. Послушайте его, господин Гиббс: "Я пишу это письмо, последнее письмо, которое
останется после меня в Санкт-Петербурге. Я предчувствую, что умру до 1 января (1917 г.). Я
обращаюсь к русскому народу, к Папе, Маме и Детям, ко всей русской земле, что им следует
знать и понять. Если я буду убит обычными убийцами, особенно своими братьями - русскими
крестьянами, то ты, Русский Царь, не должен ничего бояться, ты останешься на троне и будешь
править, и ты, Русский Царь, не должен бояться за детей своих - они будут править в России
еще сотни лет. Но если я буду убит боярами и дворянами, если они прольют мою кровь, и она
останется на руках их, то двадцать пять лет им будет не отмыть моей крови со своих рук. Им
придется бежать из России. Братья будут убивать братьев, все будут убивать друг друга и друг
друга ненавидеть, и через двадцать пять лет ни одного дворянина в России не останется. Царь
Земли Русской, если услышишь ты звон погребального колокола по убитому Григорию, то
знай: если в моей смерти виновен кто-то из твоих родичей, то скажу тебе, что никто из твоей
семьи, никто из твоих детей и родных не проживет более двух лет. А если и проживет, то будет
о смерти молить Бога, ибо увидит позор и срам Русской земли, пришествие антихриста, мор,
нищету, порушенные Храмы Божьи, святыни оплеванные, где каждый станет мертвецом.
Русский Царь, убит ты будешь русским народом, а сам народ проклят будет и станет орудием
дьявола, убивая друг друга и множа смерть по миру. Три раза по двадцать пять лет будут
разбойники черные, слуги антихристовы, истреблять народ русский и веру православную. И
погибнет земля Русская. И я гибну, погиб уже, и нет меня более среди живых. Молись, молись,
будь сильным, думай о своей Благословенной семье".
Государь закончил читать, сложил письмо и вложил его обратно в Библию. Я сидел,
потрясенный до глубины души. В прошлом мне приходилось несколько раз встречаться с
Григорием Распутиным, и он не произвел на меня никакого впечатления, хотя я знал, что ему
часто удавалось снимать тяжелые приступы гемофилии у царевича, придворные же медики
расписывались в бессилии и предрекали мальчику близкую смерть. Не прошло еще и года
после смерти Распутина, царь и его семья, лишившись трона, находились в ссылке, а здоровье
Его Высочества ухудшалось с каждым днем. Одна нога цесаревича фактически не действовала.
Все эти пророчества, сбывавшиеся на глазах, сильно подействовали на меня, и мне стало
казаться, что я присутствую не при обычном катаклизме, порожденном европейской войной и
русской революцией, а действительно при исполнении Воли Божьей. "Возможно, - прервал
мои размышления государь, - Господь проклял страну и меня как ее правителя за то, что мы
не смогли уберечь Святого человека, которого он ниспослал нам. Евреи были прокляты за то,
что не уберегли Христа. Значит, теперь русских ждет та же судьба: рассеивание по миру, общее
презрение, сменяемое периодом сострадания, вечные гонения..." "Ваше Величество, - я
осмелился прервать государя. - Простите меня, но мне кажется, что вы преувеличиваете.
Покойный Распутин - все же не Христос, а русские относительно молодая нация. Мне
кажется, она еще не достигла пика своего могущества, который евреи давно уже миновали.
Среди подданных Вашего Величества евреев было, пожалуй, больше, чем во всех прочих
странах вместе взятых, и вы могли убедиться, что главной трагедией евреев является
отсутствие у них своего государства, которым они так опрометчиво пожертвовали ради личной
свободы. Думаю, что русские окажутся умнее. Они пожертвуют собой и свободой во имя
спасения государства, которое, согласно всем пророчествам, неизбежно возродится". "Через
семьдесят пять лет, - прошептал государь. - Прав был Григорий Ефимович. Я уже молю
Бога, чтобы он ниспослал быструю смерть всем нам..."
Сергей захлопнул книгу, тяжело вдохнув. "После всего пережитого и передуманного
Гиббс, конечно, поступил очень мудро, уйдя в монахи. И вообще, все это интересно, если,
конечно, не сфабриковано позднее. Действительно, с чего это португальская пастушка вдруг
заговорила о России и ее наказании "преобразованием". Если верить всей этой писанине, срок
этого наказания заканчивается года через два. А может, с началом горбачевской перестройки
оно уже завершилось?"
Надо сказать, что никакого несчастья со страной за последние семьдесят лет, если,
конечно, не считать периода гражданской и Отечественной войн, Куманин не видел. Были в
сталинские времена, то есть очень давно, какие-то перегибы в борьбе против остатков
эксплуататорских классов, предателей и перерожденцев. Но эти перегибы откровенно и
принципиально осуждены партией. Если кто и страдал в этот период, то скорее не народ, а сами
органы безопасности, которых партия постоянно делала ответственными за собственные
ошибки и карала с чрезмерной суровостью. Поэтому все эти мистические разговоры царя с
Гиббсом и их ссылки на происшествие в Фатиме и авантюриста Распутина вызвали у Сергея
чувство, которое можно было назвать "ироническим раздражением". Факты, сам разговор
вызывали у него иронию, но раздражали своей тенденциозной направленностью. За глянцевой
обложкой книги, приписываемой Чарльзу Гиббсу, чувствовалась умелая рука редактора из
ЦРУ. Уж очень она современно-антисоветски звучала. Читая весь этот мистический бред,
Куманин не мог отделать от мыслей об Алеше Лисицыне и его однофамильце, пропавшем в
ходе сталинских мероприятий накануне войны.
В воскресные дни Куманин любил отоспаться как следует, но на этот раз он поставил
будильник на половину шестого утра, чтобы успеть съездить на заправку, и добраться до
поселка Нефедово, разыскать Феофила Пименова и сегодня же вернуться обратно в Москву. В
понедельник он планировал появиться на службе, как положено, в девять ноль-ноль на случай
возвращение Климова.
Симферопольское шоссе начинало накаляться, хотя машин было еще немного.
Прекрасные подмосковные леса то подступали прямо к серой ленте шоссе, то расступались,
открывая промышленно-аграрный пейзаж ближнего Подмосковья: поля, засаженные
картошкой, дымящие трубы каких-то заводов и ТЭЦ, унылые поселки и дачные городки,
поражающие убогостью толевых крыш. Время от времени на Куманина рычали желтые
"Икарусы" пригородных маршрутов, обгоняя его машину или несясь навстречу. Собираясь в
сегодняшнюю поездку Сергей чуть было не воспользовался одним из них, но отказался от этой
затеи. Междугородная автобусная станция находилась слишком далеко от его дома, пока бы он
до нее добрался, можно было проехать половину пути до Серпухова. К тому же он любил
сидеть за рулем, и сейчас, спустив стекло, наслаждался прохладой раннего утра. Он не думал
ни о чем. Приемник был настроен на волну "Маяка", передававшего музыку из оперетт, что
способствовало расслаблению. Пятиминутки новостей звучали фоном и до сознания не
доходили.
Лес снова придвинулся к дороге, и Куманин с некоторым удивлением увидел впереди
себя крытый зеленый фургон, явно армейского типа. В этом он убедился, когда подъехал
ближе, на регистрационном номере фургона значилась военная маркировка в виде буквы "Т",
заключенной в белый треугольник. Сергей сбросил скорость. Фургон занял почти всю
проезжую часть, и объехать его было невозможно. Выехать на полосу встречного движения
мешал разъединительный поребрик, так некстати появившейся именно на этом отрезке шоссе.
Выругавшись, Куманин тащился вслед за фургоном, надеясь, что дорога, выскочив из этого
лесного ущелья, станет где-нибудь пошире, и ему удастся обогнать "вояку". Неожиданно
фургон включил правый поворот и стал тяжело поворачивать на открывшуюся среди
расступившихся деревьев асфальтированную дорогу, которая отходила под прямым утлом от
шоссе и вела куда-то в лес. Поворот был украшен внушительных размеров запрещающим
"кирпичом", а над дорогой нависала стеклянная будка ГАИ, около которой пара милицейских
"газиков" и мотоцикл с коляской.
Куманин притормозил, пропуская фургон. Плечистый "гаишник" в капитанских погонах с
мрачным лицом величественным взмахом жезла приказал ему проезжать, что Куманин и
сделал. "Но зачем в таком месте развернут пост ГАИ, где даже обочины у дороги нет?" -
подумал он, - но, вспомнив "кирпич" на повороте, догадался, что это просто замаскированная
под ГАИ охрана какого-то военного объекта. Где-нибудь дальше наверняка развернут еще один
пост со шлагбаумом, полосатой будкой и солдатами. Куманину несколько раз приходилось
бывать на подобных объектах, которые иногда оказывались целыми городами, не
обозначенными на карте. В правоте своей догадки Куманин убедился, когда всего километра
через три на шоссе, выскочившем из расступившегося леса, прямо посреди картофельных
полей увидел еще один, не менее фундаментальный, пост ГАИ. На асфальтированном
отстойнике для машин изнывал под солнцем колесный трактор с прицепом, в кабине которого,
положив голову на руль, то ли спал, то ли протрезвлялся водитель.
Одуревший от жары и скуки сержант повелительным жестом, характерным для
провинциального инспектора, велел Куманину остановиться. Сергей хотел по чекистской
привычке этот приказ проигнорировать. Молодая поросль КГБ, да и не только она, любила с
автоинспекторами устраивать гонки, а когда разъяренным "гаишникам" в этих гонках
удавалось победить, совали им под нос удостоверения и обвиняли в срыве особо важного и
чрезвычайно секретного задания, грозя выгнать со службы и отдать под суд. После этого лица
милиционеров обычно серели или бледнели, что служило призом в подобных состязаниях.
Гэбэшники, от караульных прапорщиков до генерал-полковников, таким образом
самоутверждались. Однако иногда сотруднику ГАИ хватало духу оформить акт о дорожном
хулиганстве и отправить его на Лубянку - такие случаи редко, но бывали. Начальству
приходилось сбивать спесь со своих подчиненных, вынося выговоры и грозя увольнением.
После того, как подобные шутки привели к серьезным дорожно-транспортным происшествиям
с человеческими жертвами, последовал приказ, в соответствии с которым разрешалось
"задерживать на общих основаниях сотрудников КГБ, злостно нарушающих дорожное
движение". Буквально через неделю "гаишники" задержали на Ленинградском шоссе бригаду
КГБ, которая направлялась на обыск, да еще оформили акт о том, что все были в подпитии.
Дело чуть не дошло до стрельбы. Пока стороны разбирались, кто прав, а кто виноват, время
было упущено, и операция оказалась сорвана. "Гаишники" пригрозили пожаловаться в ЦК,
командиры подразделений КГБ призывали подчиненных не связываться с "ментами", а
руководство МВД убеждало своих сотрудников не трогать "гебиллов". Обе карательные
службы СССР, происходящие, как арабы и евреи, от одного "авраамова" корня, относились
друг к другу с недоверием и презрением, перерастающим порой в открытую враждебность. В
результате тот приказ пришлось отменить.
На этот раз Сергей остановил машину и вышел, с удовольствием разминая ноги. Сержант
хмуро бросил:
- Документы на машину и права!
Куманин протянул свое удостоверение. С тем же хмурым выражением лица сержант
приложил руку к козырьку:
- Проезжайте!
- До Нефедово далеко? - спросил Куманин.
- Километра три, - буркнул сержант и, повернувшись, пошел к своему мотоциклу.
Через несколько минут Куманин увидел на обочине шоссе покосившийся столбик, на
котором красовалась полинявшая голубая табличка с серыми от грязи буквами названия:
"Нефедово".
Нефедово оказалось довольно большим поселком, судя по двух- и одноэтажным домам и
парочке обезглавленных церквей, довольно старинных. На центральной площади, как водится,
находился гастроном, почта и автобусная остановка. На столбе вместо таблички с номером
автобуса красовалось объявление, написанное на куске фанеры, которое извещало местных
жителей, что по "техническим причинам" до 1 августа автобусы, следующие из Серпухова в
Москву, в Нефедово останавливаться не будут.
У гастронома кучковался народ. Посреди площади, разомлев от жары, спало несколько
бездомных собак. Группа молодых парней застыла в мотоциклетных седлах у входа в
гастроном в ожидании чего-то. Стояла патриархальная тишина.
Куманин остановил машину. Мимо нее шел мужчина неопределенного возраста,
заросший щетиной, в засаленных штанах. Направлялся он явно к гастроному. Сергей
приоткрыл дверцу машины и спросил:
- Земляк, подскажи, где тут проезд Коммунаров?
- Чего? - Мужчина ошалело поглядел на Куманина. - Каких коммунаров? Чего надо
тебе?
- Улицу Коммунаров мне надо, - терпеливо повторил Куманин, - где она, как
проехать?
- Улица? - переспросил мужчина. - Так бы и говорил, что улица тебе нужна.
Недалеко. По этой улице поезжай до куманинской богадельни - она в аккурат на углу
Коммунаров и стоит.
- Какой богадельни? - Сергей подумал, что ослышался. - Как ты ее назвал?
- Куманинская, - раздраженно повторил мужчина, поглядывая с беспокойством в
сторону гастронома - в старину там богадельня была, а сейчас наша "ментовка", вытрезвитель
и КПЗ... И пошел дальше.
- Но почему "Куманинская"? - крикнул ему в след Куманин. Тот оглянулся:
- Да у нас тут все куманинское. Деревня была Куманино на этом месте, давно еще, при
этом... как его?
- При царе, - подсказал Куманин.
- Во-во! - согласился прохожий и твердо взял курс на гастроном.
Куманин поехал в указанном направлении и быстро добрался до здания "куманинской
богадельни".
Когда-то это был одноэтажный дом со встроенной церковью, которую, естественно
разрушили и надстроили еще один этаж. Большие окна первого этажа теперь забраны
решетками. На крыльце лениво курили двое милиционеров. Чуть в стороне от официальной
вывески "Отделение УВД при Поселковом совете" красовалась небольшая, но ясно видимая
мемориальная доска. Не вылезая из машины, Куманин прочел: "В этом здании в декабре 1917
года большевик Нефедов А. М. организовал первое отделение ВЧК Серпуховского уезда".
Поэтому, решил Куманин, поселок и называется Нефедово, но почему до этого он назывался
Куманино? Надо будет выяснить.
На стене бывшей богадельни белой краской, как раз между милицейской вывеской и
мемориальной доской было начертано: "Коммунаров 21". В поисках дома No 5 Куманин поехал
по этой улице дальше. Если не считать бывшей богадельни, все остальные дома в проезде
Коммунаров были деревянными, разной степени сохранности, все почему-то светло-зеленого
цвета, как солдатские палатки. Дом N 5 оказался в самом конце улицы, которая упиралась в лес.
Его окружал небольшой палисадник из реек, за которыми виднелись цветочная клумба,
несколько грядок и кустов смородины. В глубине двора длинноволосый бородач колол дрова и
складывал их в поленницу.
Сергей Степанович развернулся на дороге, подъехал прямо к мосткам, ведущим к калитке
через придорожную канаву и остановил машину. Через несколько минут он уже входил в
открытую калитку, вызывающе поигрывая ключами от машины.
Бородач перестал колоть дрова, едва увидев остановившуюся у калитки машину, и застыл
с топором в руке, глядя настороженно и с любопытством на приближающегося Куманина.
- Чего надо? - не очень любезно приветствовал он Сергея.
- Пименов Феофил Пименович - это вы?
- Допустим, - ответил бородач, постукивая обухом топора по ладони левой руки.
- Тут на углу вашей улицы, - сухо произнес Куманин, - находится отделение
милиции. Вашу машину красного цвета мы найдем потом, а пока оформим задержание - вами
совершена квартирная кража со взломом вчера вечером в Москве. Собирайтесь.
- А ты не боишься, - поинтересовался Феофил, - что я сейчас тебя благославлю
топором по башке? Ворвался ко мне во двор, да еще угрожаешь.
- Не боюсь, - признался Сергей. - Думаю, у вас хватит ума этого не делать. Топор
может превратиться в вещественное доказательство, при воспоминании о котором вам всю
оставшуюся жизнь будет икаться. Да и отобрать его у вас дело секундное.
Продемонстрировать?
- Не надо, - глухо произнес Феофил, всаживая топор в плашку. - Я мать предупрежу,
можно?
- Если не возражаете, - улыбнулся Куманин, - я пойду с вами. Мне не хочется
гоняться за вами по местным огородам.
Феофил ничего не ответил, и они вместе вошли в дом.
- Мама, - обратился Феофил, - в Москву съезжу ненадолго. Тут товарищ приехал...
Из угловой комнаты, тяжело ступая на больных ногах, вышла старушка лет шестидесяти
пяти. Бросив взгляд на Куманина, она спокойно спросила:
- Опять что ли забирают? Собрать теплое белье и харчей?
Говоря честно, Куманин не знал, что ему дальше делать с Феофилом. Везти его в Москву?
Но куда и к кому? Фактически Куманин являлся потерпевшим и по закону должен был вызвать
милицию по факту квартирной кражи, написать заявление, указать подозреваемого и ждать
результатов следствия. Самостоятельно задерживать Пименова он не имел права и отлично
понимал, пользуясь, как обычно, полной юридической безграмотностью советского населения,
он хотел лишь припугнуть Пименова, чтобы затем вытянуть побольше сведений. Сейчас
Куманин решил отвезти Феофила в местное отделение милиции, чтобы тот почувствовал свою
вину, побеседовать с ним в кабинете местного начальника, предварительно выпроводив того
(если он на месте) покурить на улицу. На прощание у него была заготовлена сакраментальная
фраза: "Пока идите домой. Когда понадобитесь, мы вас вызовем".
Поэтому Сергей продолжал молча стоять в дверях, стараясь не глядеть ни на растерянное
лицо Феофила, ни на его мать, собирающую сынку вещи и продукты в рюкзак. Его немного
удивило, что женщина не причитала, ни задавала никаких вопросов, будто ее не интересовало,
куда и на сколько так неожиданно увозят ее сына, и что он в конце концов, натворил. Только
позднее Куманин узнал, что у Клавдии Ивановны - так звали мать Феофила - был в этом
отношении большой опыт: пять арестов мужа, арест старшего сына, так и пропавшего в зоне, да
два ареста самого Феофила. И это не считая десяти лет, которые она сама провела в лагере.
Хорошо, что она тогда не задавала никаких вопросов, поскольку блефующий Куманин не знал
бы, что на них ответить.
- Пошли что ли? - сказал Феофил и обернулся к матери. - Ты не волнуйся, мам, это
какое-то недоразумение...
Старушка ничего не ответила, только покачала головой и вздохнула. "Ну и сволочь! -
подумал Куманин - в чужую квартиру влез с монтировкой и что-то еще говорит о
"недоразумении".
- Кстати, - сказал он, - диссертацию Шестаковой захватите, пожалуйста. И поехали.
- С чего вы решили, что она у меня? - пробормотал Феофил.
- Давайте не будем терять времени, - поморщился Куманин, - не принимайте меня за
дурака. Вы оставили у меня в квартире столько отпечатков пальцев, что лучше бы сразу
выложили паспорт. Берите диссертацию, и поехали! Не обыск же у вас делать с понятыми.
Ведь, если мы начнем искать диссертацию, то найдем еще много интересного. Как вы считаете,
Феофил Иванович?
- Послушайте, - ответил Феофил, - зачем вам эта диссертация? Надя Шестакова - на
пороге фундаментального открытия в области психиатрии. Если она попадет к вам, то исчезнет
в ваших подвалах, как десятки тысяч других погубленных авторов вместе со своими работами.
Вы же арестовали Шестакову. Так оставьте хотя бы ее работу, чтобы можно было довести ее до
конца.
- С чего вы взяли, что мы арестовали Шестакову? - перебил его Куманин.
- А куда же она девалась? - вопросом на вопрос ответил Феофил.
- Хочу выяснить это у вас, - сказал Куманин, - Я надеялся застать здесь и вас, и ее.
Ведь она тут бывала?
- Бывала и не раз, - подтвердил Феофил, - но где она сейчас, не знаю, поверьте. Вы же
Надин одноклассник, работаете в КГБ. Ваша фамилия Куманев? Надя мне немного о вас
рассказывала.
- Куманин, - поправил его майор КГБ. - Куманин. Сергей Степанович.
Он заметил, что мать Феофила посмотрела на него как-то странно, будь он был не
представителем власти, увозящим в тюрьму ее сына, а любопытным экземпляром. Куманину
стало не по себе.
- В конце концов, - раздраженно сказал он, - я взял эту диссертацию у Лидии
Федоровны, чтобы ознакомится и намеревался вернуть. Если она была вам так нужна, нужно
было позвонить мне по телефону, и я, с согласия Надиной мамы, разумеется, передал бы ее вам.
Вместо этого вы решили взламывать мою квартиру среди бела дня. Вы подумали, в какое
идиотское положение перед Надиными родителями поставили меня? Кстати, почему вы пошли
не сами, подослали какого-то своего дружка, который выписывал мой адрес у Лидии
Федоровны?
- Я боялся засветиться, - честно признался Феофил. - Посудите сами: сначала целая
бригада с Лубянки хватает Алешу Лисицына. Надя говорила, что попытается кое-что выяснить,
поскольку у нее есть там знакомые, видимо, она имела в виду вас. Потом исчезла сама. На
следующий день появляетесь вы и изымаете ее диссертацию. Я хотел спасти то, что можно -
диссертацию. Конечно, я и думать не мог, что вы меня так быстро высчитаете. Считал, что вы
меня вообще не знаете...
- Вы можете объяснить мне, - спросил Куманин, - что все это значит? Что это за
мальчик такой, из-за которого разгорелся весь сыр-бор? Честно вам скажу, мне совершенно
неизвестно, арестована Надя Шестакова или нет. Об этом гадать можно, не более. Подобное
предположение может увести очень далеко по ложному пути...
- Вы так и будете стоять в сенях? - вмешалась в разговор Клавдия Ивановна,
продолжавшая рассматривать Куманина. Сергей ощущал на себе ее любопытный взгляд и
нервничал, сам не зная почему.
- Проходите в комнату, - продолжала она, - и там беседуйте, хоть до утра.
Феофил вопросительно посмотрел на Куманина, тот на мгновение задумался, но потом
махнул рукой:
- Хорошо, побеседуем здесь, у вас.
У Феофила оказалась маленькая комнатка, не более десяти квадратных метров. Окна
смотрели на кусты с черной смородиной. Видимо, на фоне именно этих кустов Надя, Феофил и
Алеша Лисицын когда-то фотографировались. В комнате стоял стол, украшенный настольной
лампой с самодельным абажуром. На стене висело несколько книжных полок, на которых
сверкали яркими корешками книги на иностранных языках, главным образом, насколько понял
Куманин, по психиатрии и физиологии. Висела старинная фотография священника в облачении
и с крестом на груди, а чуть дальше - яркая лубочная картина, на которой большой корабль, в
результате страшного взрыва задрав корму, уходил в пучину. Маленькие фигурки людей
прыгали за борт и беспомощно барахтались в волнах. В центре картины два дюжих ангела,
распластав лебединые крылья, несли кого-то в морской форме над волнами, как дикие гуси
Иванушку.
- "Дантон"? - спросил Куманин, поймав на себе настороженный взгляд Феофила.
- Нет, не "Дантон", - вздохнул Феофил, - это "Петропавловск". Дед у меня на нем
служил и чудом спасся, после чего стал священником. Семейная реликвия. Он ее сам в Москве
купил на базаре.
Подойдя поближе, Куманин увидел, что внизу картины буквами, стилизованными под
славянскую, вязь, написано: "Коварное потопление японцами броненосца "Петропавловск" и
чудесное спасение Великого Князя Кирилла Владимировича". Теперь стало понятно, что
ангелы несли именно Великого Князя Кирилла.
- Да, да, - произнес Куманин в некотором смущении, - я слышал об этом. Там еще
кто-то из очень известных людей погиб...
- Художник Верещагин, - подсказал Феофил, - и адмирал Макаров.
- Кирилл Владимирович, кажется, потом, в эмиграции, стал главным претендентом на
престол, а сейчас его сын, Владимир Кириллович. Столько лет прошло, а они все не желают
признать своего поражения, на что-то надеются, - Куманин с неподдельным интересом
рассматривал лубок. - Вы говорите, у вас там дед служил. А что потом с ним стало?
- После спасения с "Петропавловска", - ответил Феофил, - он стал священником.
Здесь было большое село с тремя церквями. В 1918 году его убили.
- Кто? - поинтересовался Куманин.
- Ваши, - спокойно произнес Феофил. - ВЧК. Сюда приехал злобный параноик
Нефедов, бывший уголовник. Его освободила из тюрьмы Февральская революция. Приехал уже
как уполномоченный ВЧК. По его приказу в окрестных селах арестовали всех священников,
купцов, учителей, офицеров, вплоть до коллежских регистраторов. Отвезли в Серпухов,
погрузили на две баржи и утопили в Оке. Когда-то об этом даже говорить запрещалось, а
недавно в местной газете "Знамя Ильича" целая статья об этом была опубликована:
"Серпуховская трагедия".
- Время было такое, - вздохнул Куманин. - Революционный пролетариат избавлялся
от чуждых классов...
- Значит, вы тот самый полковник Куманин, - неожиданно спросил Феофил, - о
котором говорило радио "Свобода" как об организаторе под крышей КГБ антисемитских и
националистических организаций?
- Я майор, а не полковник, - поправил его Куманин, - а вы часто "Свободу" слушаете?
- Разве запрещено? - поинтересовался Феофил.
- Нет, конечно, - ответил Куманин, - но свидетельствует о многом. О моральном
облике, например, о враждебном отношении ко всем ценностям нашего общества. Вам же
известно, что эта радиостанция - рупор ЦРУ.
- Тем не менее, - заметил Феофил, - хочу воспользоваться случаем и предупредить,
что вы занимаетесь опасным делом - разваливаете страну. Вы это понимаете?
- Только не надо нас учить, - возмутился Куманин, - и беспокоиться о стране не надо.
Вы очень мало похожи на патриота, извините за прямоту. Я вообще не намерен обсуждать с
вами подобные вопросы. Если я еще вас не сдал в милиции, то только потому, что так же, как и
вы, хочу найти Надю Шестакову. Поэтому мне хотелось бы поподробнее узнать о ее
деятельности и прояснить вопрос с этим мальчиком, Алешей Лисицыным. Вы можете мне
более или менее понятно объяснить этот феномен? Феофил некоторое время молчал.
- Боюсь, что вы ничего не поймете, - наконец произнес он.
- А вы популярно расскажите, - Куманин расположился на жестком табурете. -
Расскажите, я
...Закладка в соц.сетях
