Жанр: История
Поморы 1-3.
...ску и наконец овладев собой, подошла к Суховерхову и сняла с него
мягкую шляпу, отобрала портфель. Шляпу повесила на гвоздик, портфель
поставила на лавку, а Леонида Ивановича усадила на стул.
- Вот так. Теперь можно и потолковать. Что это вы такое там сказали у
порога? Я не расслышала...
- Я прошу вас стать моей женой, - повторил он и добавил мягко и
доверительно: - Я вас полюбил...
Фекла молча стояла перед ним. Правду сказать, она немного растерялась,
хоть и была женщиной находчивой. Да и предложение это в общем-то не явилось
для нее неожиданностью. Она частенько подумывала о том, что Суховерхов рано
или поздно беспременно потянется к домашнему теплу. Так оно и вышло. Но
когда он произнес ожидаемые слова, Фекла не нашлась, что ему ответить.
- Ой, самовар-то! Простите... Я сейчас... - спохватилась она.
И пока наливала самовар, клала в него уголья, опускала зажженные лучинки,
а потом ставила жестяную трубу, в голове у нее вился рой мыслей: "Что же ему
ответить? Ах, боже мой! Человек пришел с открытой душой, а у меня и слов
нет..."
Наконец она решилась:
- А вы, Леонид Иванович, хорошо все обдумали?- спросила напрямик.
Теперь, когда главное уже было сказано, Суховерхову стало легче.
- Да, Фекла Осиповна, я все обдумал. Она вздохнула и продолжила с
некоторым сожалением:
- Я уж не молода. Вам бы нужна подруга жизни помоложе...
- Никто другой мне не нужен.
- Ну что ж... спасибо... Но, как бы вам сказать, чтобы вас не обидеть...
Я ведь уж старею. Вы моложе меня...
- Давайте, не будем говорить об этом, - попросил он.
Она взглянула на него благодарно и отозвалась очень тихо, так, что он
едва расслышал:
- Как хотите. Не будем, так не будем. Только... только я не знаю, смогу
ли стать матерью... - она вся напряглась, словно пытаясь преодолеть сильную
внутреннюю боль, но сказать о таком щекотливом деле сочла просто
необходимым.
- И об этом не будем говорить. Я просто хочу, чтобы вы были со мной рядом
до конца... С вами будет тепло, радостно. Я знаю.
- Вы так думаете?
- Я уверен в этом.
- Милый ты мой! Учитель! - точно вырвалось у нее из души, но Фекла
сдержала себя и спрятала вспыхнувшее румянцем лицо, снова склонившись над
самоваром.
Затем они пили чай, угощались массандровским вином. Фекла усиленно
потчевала Леонида Ивановича, а он благодарил и все ждал от нее ответа. Но
Фекла все время словно бы уклонялась от окончательного решения, и Суховерхов
начал тревожиться. От волнения он даже выпил лишнюю рюмку, и голова у него
закружилась. Пришлось приналечь на закуску и выпить крепкого чаю.
Когда Леонид Иванович собрался уходить, Фекла подала ему шляпу, смахнув с
нее воображаемую пыль платочком.
- Вы так и не дали мне ответа, Феня... - робко напомнил Суховерхов.
Она провела рукой по его волнистым русым волосам.
- Раз вы хотите жениться на мне и думаете, что вам со мной будет хорошо,
то я согласна. Лишь бы вам со мной было хорошо...
Потом посмотрела ему прямо в глаза и степенно, по-старинному, поцеловала
в губы.
- Ну вот. Теперь идите...
И когда Леонид Иванович ушел, накинула полушалок и тоже вышла на улицу.
Постояла на крыльце, счастливо улыбаясь, и побрела по тропинке к реке.
Берег был неподалеку. На обрыве лежал большой, вросший в землю камень.
Фекла вспомнила, как здесь, напротив камня, мужики, среди которых был и ее
отец, грузили перед самым приливом карбас. А когда начался прилив, карбас
отчалил и пошел к шхуне, стоявшей в устье. Отец, сидя в корме, у правила,
обернувшись, помахал им с матерью рукой. А потом, сутулясь, отвернулся и
стал смотреть вперед. Мать взяла ее за руку и повела домой старательно пряча
слезы, вызванные расставанием. События давних лет со всей отчетливостью
воскресли в памяти Феклы.
Взгляд ее устремился в сторону устья, которое расширялось и вливалось
вдали в губу. В левой стороне залива невидимо отсюда над морем высокий обрыв
Чебурай. Берег Розовой Чайки... Фекла вспомнила войну, то, как она ловила
семгу с Семеном Дерябиным, и в сердце шевельнулась грусть...
А Суховерхов в это время вернулся домой совершенно счастливый. Едва
переступив порог, он уткнулся лицом в жидкую стариковскую бороду Ермолая, и
тот сразу понял, с какими вестями вернулся его постоялец.
- Когда свадьба-то?
- Скоро. Очень скоро будет свадьба.
2
Женитьба эта порядком взбудоражила село. Кто бы мог подумать, что Зюзина
на склоне лет выйдет замуж, да еще и жениха отхватит такого, что многим на
зависть: человека образованного, директора школы. Имена жениха и невесты
вертелись у баб на языке целую неделю. Известное дело, людская молва, что
морская волна: начнет бить в берег - только держись, а как ветер утихнет - и
нет ее, улеглась.
Как водится, позлословили:
- Вспомнила Фекла свой девишник...
- Опоила приворотным зельем Суховерхова, вот и присох к ней.
- Леонид-то Иванович женился, как на льду обломился: Фекла-то уж не
первой молодости невеста, и чего он сунул шею в хомут?
Высказывались и другие мнения:
- Фекла - баба золотая. Директору повезло.
- Не она, так до смерти и ходил бы бобылем. Правильно сделал: без жены,
как без шапки. "Клад да жена на счастливого".
Все эти суды-пересуды происходили, как водится, по-за глаза. В открытую
даже недоброжелатели не решались осуждать Зюзину и Суховерхова: "Что ж, оба
они - люди свободные, а годы уходят. Нашли друг друга - и ладно, пусть живут
с богом".
А старые друзья Зюзиной - те просто были довольны, что Фекла Осиповна
наконец-то устроила свою судьбу, выходя замуж за Суховерхова. Родион
Мальгин, регистрируя в сельсовете их брак, сказал Фекле:
- А помнишь, Феня, как ты везла меня в санях после госпиталя? Помнишь,
как сожалела, что не нашла своего суженого? Вот теперь и нашла. Живите в
любви да в согласии!
И Панькин, когда Фекла пришла звать его на свадьбу, расчувствовался и
признался:
- Женитьба ваша, Фекла Осиповна, не случайна. Ведь я еще тогда, в твои
именины, решил: быть вам вместе. Вот и вышло по-моему. Так или не так?
- Так, так Тихон Сафонович, - прослезилась на радостях Фекла. - Вы,
правду сказать, во многом определяли мою судьбу. Спасибо вам! - Она
помолчала, успокоилась и уже по-деловому добавила: - Мы не будем делать
большую свадьбу. Я приглашаю только самых близких.
- Хорошо. Мы с женкой придем непременно.
Фекла ушла от Панькина грустная, потому что выглядел он неважно: лицо
бледное, с нездоровой рыхловатостью, ходил по избе осторожно, словно боялся
поскользнуться. И хоть бодрился и шутил Тихон Сафоныч, Фекла отметила про
себя, что бывший председатель сильно сдал: укатали сивку крутые горки.
А вот Киндяков и с возрастом не накопил жирка, был жилист, цепок к жизни.
Борода у него задорно торчала вперед, и ходил он довольно резво. "Сухое
дерево дольше скрипит. Дай бог ему здоровья", - не раз желала мысленно
Фекла.
К известию о ее замужестве Дорофей отнесся с одобрением.
- Давно, Феня, надо было найти тебе свой причал. Вот и нашла. Живи
счастливо и благополучно!
- Спасибо, Дорофеюшко, - поблагодарила его Фекла.
Однако от своих обычных подковырок Дорофей все же не удержался:
- Давно ли крутите любовь-то? - будто между прочим поинтересовался он.
Фекла ответила уклончиво.
- Значит, по пословице: "Была бы постелюшка, а милой найдется?" Девице
положено согрешить, иначе ей не в чем было бы каяться...
Фекла довольно чувствительно ударила его кулаком по спине.
- Ох и шуточки у тя! Язык бы отсох! Правду говорят - горбатого могила
исправит.
- Неужто обиделась? - с невинным видом спросил Дорофей., - А ежели эдак
мужа будешь лупить - так он долго не протянет. Вдовой останешься.
- Мужа я буду колотить полегче. А обижаться на тебя грех. Ты у нас
святой, Дорофеюшко! Весь век прожил с Ефросиньей и ни разу ей не изменил.
Бабы, что иной раз дерутся с мужьями-гуленами, тебя всегда в пример ставят.
- Ишь ты, как сказанула! Не знаю уж, то ли благодарить тя на добром
слове, то ли обозлиться?
- Благодари, Дорофеюшко, потому как я сказала тебе сущую правду.
- Ну спасибо, спасибо, - рассмеялся Дорофей. - Только этим ты, Феклуша,
вроде как мою мужскую честь задела...
- Всяк честен своими заслугами. Ладно, приходи в гости, обмоем наше
бракосочетание.
- Приду, приду. Кто знает, может, боле и не гуливать на свадьбах-то?
Старею я, Феклуша. А ты молодец! Про деток не забудь, - нравоучительно
напомнил Дорофей. - Родить надобно помора!
- Это уж как получится... - улыбнулась Фекла.
Праздничное настроение ее неожиданно нарушилось: в самый канун свадьбы
умерла Авдотья Тимонина. Давняя недоброжелательница Зюзиной, она даже
смертью своей словно хотела испортить ей светлый праздник замужества...
Сколько раз бывало вгоняла она Феклу в слезы, сколько сплетен
распространяла про нее по селу. Что поделать, когда зависть творит свое
черное дело: хоть бисером рассыпься, а не заслужишь от завистника доброго
слова. Даже достоинства твои обернутся в его устах против тебя. Но Фекла
все-таки жалела Авдотью - как-никак вместе в войну рыбачили, ходили зверя
бить во льды - и с согласия мужа передвинула свадьбу.
Чтобы было веселее, она пригласила на торжество и молодежь: Родиона
попросила привести дочь и сына, а Соне Кукшиной сказала, чтобы та пришла с
дочкой Сашей. Само собой разумеется, пришли на свадьбу и Климцов с супругой.
Митенев на свадьбе не был, сославшись на головную боль и модную нынче
болезнь гипертонию...
Застолье проходило в верхней, чистой, или летней, избе. Фекла два дня
прибирала ее, выбрасывала старье, белила потолок, мыла окна и полы, вместе с
Леонидом Ивановичем оклеивала стены новыми обоями. Тесная зимовка казалась
ей неподходящей для семейной жизни, и она решила обживать летнюю половину.
Под дружные возгласы "горько" Леонид Иванович целовался с супругой,
говорил ей ласковые слова, а потом, как это порой бывает с мало и редко
пьющими людьми, не рассчитав свои силы, сник. Фекла чуть-чуть сконфузилась,
но ненадолго. Она решительно подхватила мужа и унесла его в спальню. Гости
одобрительно зашумели:
- О-о-о! Вот это жена! С такой не пропадешь!
В середине августа к Родиону неожиданно приехал его брат Тихон. Они не
виделись с зимы сорок первого года. Хотя Родион воевал на Северном фронте, а
Тихон плавал в Баренцевом и Белом морях на транспортном пароходе
"Большевик", перевозившем союзнические грузы, встретиться братьям в те годы
так и не довелось. А потом Тихон совершил переход на "Большевике" во
Владивосток и остался служить на Тихом океане. Когда пароход списали с флота
за ветхостью, Тихона назначили капитаном на новое океанское судно-сухогруз,
и выбраться на побывку в родные места ему опять не удалось.
Но вот наконец он в Унде. Родион едва узнал брата. Годы дали знать себя:
на загорелом лице Тихона резко обозначились морщинки, он полысел и обзавелся
заметным брюшком, хотя и выглядел в капитанской форме бравым мореходом.
- Ты чего такой худой? - спросил он, обнимая Родиона. - Плохо кормят, что
ли? Тощий, безрукий, в эдаком пиджачишке... За что только тебя Августа
любит? И любит ли? - пошутил брат.
- Каждому свое, - отвечал Родион. - Я вот руку потерял, а ты брюшко
нажил... А насчет любви не сомневайся... И этот пиджачишко, как ты изволил
выразиться, вполне удобен. Мы ведь не столь богаты, как морская
интеллигенция. Мы - сермяжная рыбацкая рать. И не растолстел я потому, что
питаюсь в основном рыбой, на которой не разжиреешь. Но в ней, говорят,
фосфору много, что для головных мозгов пользительно. И потому в Унде у нас
народ толковый, а не то, что какие-нибудь владивостокские варяги...
Тихон рассмеялся открыто, весело, как бывало в юности.
- Отбрил! Ну, отбрил, братуха! Ладно, не обижайся. Я ведь шуткую...
- Да чего обижаться то? Ишь, и словечки у тебя не поморские стали
соскакивать с языка: "шуткую"... Там научился? Ну, ничего, поживешь дома -
вспомнишь родные слова. Женку-то почему не привез? Поглядели бы...
- Дома сидит. В декретном отпуске. Живот у нее, пожалуй, теперь побольше
моего, - снова засмеялся Тихон. - Я вот уехал и беспокоюсь, не рассыпалась
бы там без меня... Ну да ничего, в крайнем случае, теща поможет.
- Значит, наследника ждешь? Это ладно.
Тихон приехал на Север не только для того, чтобы побывать в родительском
доме. Комитет ветеранов Северного морского пароходства пригласил его на
встречу старых моряков, которые плавали во время войны в конвоях, и три дня
он провел в Архангельске.
- Собралась старая гвардия в мореходном училище, - рассказывал он. - В
большом зале столики расставлены, на них угощение: фрукты, карамельки,
лимонад, пиво, икорка на тарелочках и все такое прочее. И сцена с
микрофоном. Открыл встречу начальник пароходства, а потом ветераны ударились
в воспоминания, кто на чем и куда плавал, сколько раз тонул, сколько под
бомбежкой был, как доставляли грузы ценные для фронта. И меня вытащили к
микрофону. Вспомнил и я, как мы с капитаном Афанасьевым да помполитом
Петровским шли из Исландии в Мурманск на "Большевике", как бомба грохнулась
на палубу, а мы назло фашистам сохранили и плавучесть, и ход. Хорошо
поговорили... Ну а на другой день на "Александре Кучине"8 пошли в море к
острову Сосновец почтить память товарищей, что погибли в Великую
Отечественную... Там венки на воду опускали, и салютовали, и торжественное
построение было на палубе. Словом, эти дни надолго запомнятся.
Братья сходили на кладбище, на могилу матери. Постояли там молча перед
заросшим травой бугорком с темным, чуть потрескавшимся от времени сосновым
крестом. Положили на могилу цветы. А потом Тихон, надев сапоги и ватник,
отправился бродить по тропинкам своего детства. Прежде всего побывал на
причале у колхозных складов, откуда, бывало, уходили рыбаки в море, осмотрел
старый бот, на котором Дорофей Киндяков плавал в войну у берегов Мурмана.
Бот стоял теперь под урезом берега на деревянных подпорах.
Тихон поднялся на палубу, которая и сейчас еще была без единой щелки - на
совесть строили северные корабелы. Покрутил старинный дубовый штурвал с
выточенными из стали накладками у осевого отверстия. Стекол конечно, не
сохранилось, и в рубке тоскливо посвистывал ветер.
На северо-восточной окраине села Тихон спустился на берег, к приливной,
черте. Здесь Унда издавна провожала в море, а потом встречала с промысла
зверобоев. Тихон долго стоял на обнажившейся в отлив песчаной полосе, сняв
шапку и вспоминая, как в феврале двадцать девятого года, перед самой
коллективизацией он с Родионом и матерью встречал из плавания отца. Это
тогда Анисим Родионов принес худую весть о гибели во льдах Елисея Мальгина.
Все вспомнил Тихон: и низкое негреющее солнце, и резкий ветер, и поземку, и
то, как у матери подкосились ноги и она, опустившись в снег на колени,
закричала страшно и пронзительно:
"Елисе-е-е-юшко-о-о!"
Над морем толпились лиловые облака, а в просветы меж них прорывались
веселые лучи солнца. Тронутые позолотой плескались в стремительном беге
волны, они торопились вдаль, к горизонту, и, казалось, ничто не могло
удержать их. Тихон долго не мог отвести от них взгляд. А когда повернул
обратно в село, задержался на возвышенном местечке у берегового обрыва,
возле серых от непогоды деревянных поминальных крестов. Ветер трепал
навешенные на них белые льняные полотенца.
...В тридцать втором году колхозный промысловый бот "Ударник" попал в
жестокий шторм у берегов Мурмана. Двигатель отказал, и неуправляемое
суденышко прибоем разбило в щепки о скалы. Вся команда погибла. В память о
ней и были поставлены эти кресты. Сюда, словно на древнее языческое капище,
каждый год в день поминовения приходили матери и вдовы утонувших рыбаков
плакать и причитать:
Он, уж и век по путям нашим, дороженькам,
Уж вам больше будет не бывати,
Уж и черных-то болотинок
Да вам больше будет не топтати...
Только ветры да пустынный берег знали, сколько тут было пролито слез,
сколько произнесено сокровенных, идущих от сердца слов.
Да, старое неизбывно напоминало о себе. От него не уйдешь, его нигде и
никогда не забудешь! Крепок поморский корень с незапамятных времен в этих
пустынных неприветливых местах.
Теперь здесь новая жизнь. Брат рассказывал Тихону, что колхоз обзавелся
тральщиками и будущей весной собирается вести зверобойный промысел с помощью
авиации. А сможет ли он, Тихон, вернуться сюда, чтобы участвовать в этой
новой жизни? Непросто после бойких торговых путей ложиться на древний
поморский курс. Вряд ли он решится расстаться со своим кораблем, экипажем, с
большим и оживленным портом на Дальнем Востоке. Да и жена, наверно, не
согласится переехать сюда...
Многое менялось в поморском селе: его внешний вид, способы и средства
промыслов, бытовой уклад, но традиции и многие привычки оставались
незыблемыми.
Как всегда, посиживали старики на ступеньках магазинного крылечка. Они
приходили сюда обменяться новостями, погреться на солнышке и вчера, и
позавчера, и много лет назад.
Ушли из жизни, "улетели на Гусиную землю" деды Иероним Пастухов и Никифор
Рындин, пришли на смену Аниспм Родионов, Ермолай Мальгин и другие. Тут они и
сидели, на вымытых до блеска ступенях, встречая и провожая каждого прохожего
мудрыми всевидящими взглядами и неторопливо разговаривая о погоде, об
уловах, о направлении ветров, о том, кто уехал в город навовсе, а кто не
навовсе, кто на ком собирается жениться и кто с кем поссорился, а то и
подрался, пытаясь таким способом решить семейный конфликт... Да мало ли тем
для разговоров!
Когда Тихон проходил мимо, один из стариков окликнул его:
- Эй, тезка! Подь-ко сюда. Посиди с нами, уважь ветеранов.
Это был Тихон Сафоныч, бывший предколхоза, а ныне персональный пенсионер
областного значения.
Выйдя на пенсию, на крылечко Панькин попал не сразу: все не хотелось
считать себя стариком. Каждый день он довольно резво поднимался по
ступенькам, в магазин за хлебом, но со стариками только снисходительно
здоровался да отвечал шуточками на их колкие замечания: дескать, "нашего
полку прибыло, пополнилась пенсионерская гвардия", "был председатель, да
весь вышел; только по старому морскому картузику, именуемому мичманкой, и
можно узнать бывшего резвого главу колхоза..." Старики не спешили приглашать
Панькина посидеть с ними. Знали - рано или поздно не минует Тихон Сафоныч
этой участи, и как бы он ни молодился, как бы ни хорохорился, на крылечке
ему сидеть все равно придется.
А Тихон Сафоныч первое время сидение такое считал для себя даже в
некотором роде зазорным, тем более что кой-кто из стариков не прочь был,
выждав податливых знакомых, подзанять у них рублишко да скинуться "на троих"
- такой городской обычай приплавился каким-то путем и сюда... Правда,
выпивох среди пенсионеров было немного. Кадровые седуны, понимая, что вино
преждевременно уносит в могилу далеко не маловытных9 поморских мужей,
опасались спиртного, как черти ладана, собираясь пожить возможно дольше...
Но пришло время - стали плохо слушаться ноги, заныла поясница,
запокалывало сердце, и Тихон Сафоныч стал частенько опускаться на гладкие
ступеньки рыбкооповского крылечка.
Иногда за продуктами приходил и Дорофей Киндяков. Подобно Тихону
Сафонычу, на первых порах он тоже хорохорился, небрежно здороваясь с теми,
кто праздно греет задом крыльцо, и довольно проворно шмыгал в магазин. Но
старики не сомневались, что скоро и он наденет валенки с галошами, фуфайку,
ушанку и попросит их потесниться. А пока его встречали примерно так:
- Все плаваешь, капитан?
- Да плаваю, - отвечал он. - Куды денессе-то? вместе с "Боевиком" и пойду
на отдых. А у него ищо цилиндры не скрипят...
- Ну, ну, плавай пока, - старики многозначительно переглядывались.
Тихон остановился перед крыльцом, отвесив общий поклон. Панькин поднялся
и обнял Мальгина-младшего.
- Прибыл-таки к родному очагу! Почему ко мне не заходишь? Не зазнался
ли?.. Грешно забывать старых друзей! Я ведь тебя на руках нашивал, когда ты
сопельки под носом рукавом вытирать изволил...
- Уж вы простите меня, Тихон Сафоныч, - ответил Тихон Мальгин. - Я ведь
только вчера прибыл. Вечер провел с братухой... А сегодня вот пошел
посмотреть на родное село.
- Ну и как? - Панькин опять сел на ступеньку. - Понравилось?
- Да разве может не понравиться родное село? Где бы ни был, в каких бы
морях ни болтался, а дом все-таки есть дом...
- Ну, как живешь-то? На Дальнем Востоке ветра-то холоднее наших али
теплее? И волна там круче ли нашей?
- Ветра разные бывают. И волна тоже... Зайду - поговорим, Тихон Сафоныч.
Или нет, лучше вы приходите к нам вечерком. Чайку попьем, побеседуем.
Придете?
- Ладно, приду.
Панькин приветливо поглядел из-под козырька мичманки на тезку.
По случаю приезда брата Родион Мальгин позвал в гости своего тестя
Дорофея и Панькина с женами. Августа с утра жарила и пекла в русской печи, и
на сей раз превзошла самое себя: все получилось исключительно вкусно - и
кулебячки с сигами, и тушеная баранина, и пироги с рисом и печенкой. Гости,
отдавая должное всевозможным кушаньям, вина пили немного, и застолье не было
шумным.
Родион и Панькин, памятуя о давнем намерении перетянуть Тихона с Дальнего
Востока на Север, дружно обрабатывали его.
- Вот ты, Тиша, подумай хорошенько, - говорил Родион. - Заработки у нас
не меньше, и премии при выполнении плана начисляют. Ну а если тебе дома жить
не поглянется, так поселись в Архангельске. Там колхозы на паях строят жилой
дом для судового командного состава. Квартиру тебе дадут. Чего думать-то?
- Сколько бы ни скитался на чужой стороне, домой рано пли поздно все
равно захочется, - убеждал Панькин, - Не сейчас, так после, под старость
непременно пригребешь сюда. Выйдешь на пенсию - спать по ночам не заможешь.
Унда у тебя постоянно будет перед глазами. Попомни мое слово! Уж лучше
перебраться теперь, чем после.
- Надо подумать хорошенько. С женой обговорить. Боюсь, она на это дело
туго пойдет, у нее там родители старенькие, - высказал свои опасения Тихон.
- Ты потолкуй с ней, - настаивал Родион. - Скажи, что на Севере много
хорошего.
- Да, хорошего немало, - подхватил Дорофей. - Вон грибов-ягод сколько! Да
и места красивые... Ныне каждый год туристов навалом. Взять хоть Соловки...
Прежде, при царе, туда ссылали, а теперь сами едут. Музей там,
достопримечательность старинная. И под Архангельском в Малых Карелах
деревянных церквей понастроили. С колокольным звоном.
- Церкви да иные здания привезены в Малые Карелы из разных деревень как
памятники архитектуры и старого быта, - уточнил Панькин. - Музей деревянного
зодчества называется.
- А строительство в Архангельске! - продолжал Дорофей. - Какие здания
отгроханы! На удивление. Старых деревянных домишек уж совсем немного
осталось. Мы вон с Офоней Патокиным искали Вавилу Ряхина, так еле нашли... А
еще ты жене про Кий-остров расскажи. Вот где красотища, говорят, - оживился
он. - Я хоть и не бывал там, но слыхивал.
- По тоням ее провезем, по побережью, - пообещал Родион. - Там у нас
благодать! Посмотрит, как семгу ловят. Ухи рыбацкой похлебает. Влюбится в
Унду, ей богу...
- А народ-то у нас какой! - воскликнул Тихон Сафоныч. - Работящий, умный,
добрый! Ты ей про народ непременно обскажи.
- Да, да! - поддержал Панькина Дорофей. - У вас там люди приезжие, с бору
да с сосенки. Может, они и хорошие, хаять не буду. Но у нас - все свои. Один
поп, бывало, крестил... Дружно живем.
- Да я не знаю, что ли? - улыбнулся Тихон. - В общем вы меня перестаньте
уговаривать. К родине я всей душой расположен. Только надо все хорошенько
обмозговать.
- Вот и обмозговывай да решай поскорее, - словно подвел итог Родион.
Затем объектом поучений стал сын Мальгиных Елисей, который сидел тут же
за чашкой чая. Высокий, как и все нынешние парни, светловолосый, прическа
по-современному. Большие серые глаза внимательно и чуть снисходительно
посматривают на отца, на дядю, на Дорофея с Панькиным. Он слушал, как
убеждали дядю переехать на Север, и думал: "Пожалуй, напрасно стараются.
Дядя все равно там останется: отрезанный ломоть к караваю не пристанет. Во
Владивостоке жизнь бойчее, веселее..." Эта уверенность у Елисея укрепилась,
когда Тихон рассказывал о дальневосточном флоте, о тамошних морских
традициях, о знаменитой бухте Золотой Рог...
Но теперь взоры сидевших за столом обратились к Елисею.
- Ну дак что, Елисей, не удалось в институт поступить? - спросил Дорофей.
- Не прошел по конкурсу, - ответил парень, опустив голову. - Тройку
схватил...
- Нынче на тройках не ездят. Век не тот, - сказал отец.
- Не горюй, парень, - добродушно ободрил паренька Панькин. - Можно на
будущий год повторить попытку. А не лучше ли было бы тебе в мореходку
податься?
- Да я с ним говорил, - махнул рукой отец. - Не пожелал он.
Елисей с некоторой досадой отозвался:
- Почему вы, батя, так? Меня тянуло к архитектуре. Но раз не вышло,
теперь я должен по другому решать свою судьбу.
- И как будешь решать ее? - поинтересовался дядя.
- Отслужу пока в армии, а там видно будет.
- А все-таки лучше бы тебе в мореходку, - сказал Тихон. - Наша профессия
в п
...Закладка в соц.сетях
