Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 5-8.
...чие утехи плоти. Во время тех перерывов, что он устраивал войску между
походами, эмир эмиров затевал многолюдные долгие пиры, рекою лились вина,
он и сам пил тогда без меры, заключал свадьбы своих многочисленных
потомков, дарил воинов захваченными в походах красавицами, но сам редко
приближал к себе кого-нибудь из них. Чулпан-Мелик-ага оказалась счастливым
исключением, и то потому, что умела чутко угадывать приливы и отливы его
настроений, как и приливы боли в увечной ноге. И - во что джехангир был
даже готов поверить порою - она любила его. Любила так, что, страдая от
голода и жажды во время того, давнего похода на Кондурчу, испытывая к тому
же ломоту во всем теле после многочасовой тряски верхом, тратила последнюю
чашку дорогой воды не на питье, а на омовение тела, дабы предстать перед
повелителем, ежели он того захочет, чистой и готовой для любви. Но могла и
часами лежать рядом, не притрагиваясь к нему и не выражая недовольства его
холодностью. Он был для нее единственным. Старый, великий и умный, порою
жестокий до беспощадности, порою заботливый и нежный, особенно с
маленькими внуками и правнуками, которых он забирал от своих родителей,
дабы воспитывать самому... Джехангир, эмир эмиров, гури-эмир, солнце
вселенной! Сказавший когда-то, что земля слишком мала, чтобы иметь над
собою двоих повелителей... И как была она счастлива и горда, когда лежала
рядом с ним! Только рядом!
- Я не буду мешать тебе, ни отнимать твоих сил! Дай только мне быть
по-прежнему вместе с тобою!
Но джехангир отрицательно качает головою:
- Ты не ведаешь того, что станет с нами, не ведаю и я! Береги детей и
жди. Я сказал.
И Чулпан уходит, понявши тщету своих просьб. И он остается один.
Сидит, ужасно старый, древний, как само время. Не ведающий, как и все
смертные, как не ведали ни Искандер Двурогий, ни Темучжин, и никто из
подобных им, времени своего конца, ни того, что будет, что станет после
них с добытыми ими империями и царствами. Не знал и Тимур, что тотчас
после его смерти его дети и внуки начнут резать друг друга, и созданная им
империя расточится, развалится, съеживаясь почти до пределов древнего
Мавераннахра, и что в конце концов далекий потомок его, Бабур, разбитый
кочевыми узбеками Шейбани-хана, уйдет в Индию, которую когда-то Тимур не
успел завоевать, где и воссоздаст империю Великих Моголов...
Тамерлан продолжает сидеть, беззвучно шевеля губами. Не может же он
сказать даже ей, даже верной Чулпан-ага, что едва ли не впервые
сомневается в исходе предстоящей войны, почему и отсылает женщин и внуков
в Султанию!
Авангард Тохтамыша уже дошел до Куры. Стянув свои кошуны, раскиданные
по всей Грузии, и усилив их приведенным с собою иранским корпусом, Тимур у
подножья Эльбруса произвел смотр войску. Тохтамыш так далеко продвинулся,
что мог бы (будь на его месте Тимур, он так бы и поступил!) окружить армию
Тимура, отрезав ее от основных баз, и голодом принудить к сдаче. Но,
умедлив, рисковал быть разбитым по частям и, в свою очередь, окруженным
Тимуром, которому стоило лишь пройти сквозь Дарьяльское ущелье, чтобы
оказаться в тылу Тохтамыша, отрезав его от степи, стеснить и уничтожить
где-нибудь в изножий гор, под Дербентом. Пойди Тохтамыш к Шуше, так бы,
верно, и произошло. Эта мысль почти что сама собой возникла в голове
Тимура, и он уже начал ее осуществлять, как посланные в низовья Куры
караулы донесли, что Тохтамыш уходит, спешно стягивая тумены и нигде не
останавливаясь. Приходилось заворачивать ушедшие было кошуны и идти за ним
вдоль Куры и берегом Хвалынского моря, рискуя застрять в Железных воротах
у Дербента (этого Тимур боялся больше всего).
Васька, получив приказ об отступлении, ругался на чем свет стоит.
Опять Тохтамыш бежит. Бежит, не принявши боя! После Кондурчи он не мог
простить хану давешнего бегства и потери семьи. Фатима нет-нет да и
вспоминалась ему с прежнею болью. Ее заботливая порядня, ее упругие
кулачки, которыми она когда-то, давным-давно, отпихивала его... Кто
сейчас, какой воин или купец пользуется ее юным телом? Помнит ли она,
попав в гарем, о нем, о Василии, тоскует ли? Тряс головой, прогоняя
видения. Думать об этом обо всем было излиха тяжко.
И теперь, вместо того чтобы сквитаться за прежний разор, они
отступают, почти бегут, сбивая копыта коней, теряя быков и овец, ту
малость, что сумели довести до Кавказа или набрать дорогой. Доколе?
Сколько еще бежать? Бросить Сарай, устремить в Сибирь, за Камень?! Нет,
тут он уж не попутчик хану! Если бежать - так бежать на Русь! Они все-таки
сумели оторваться от Тимура, принявшегося истреблять жившее на склонах
Дагестана племя кайтаков, а затем враждующие армии развела зима.
Зима в тот год на Кавказе была снежная, перевалы стали непроходны, ни
тот, ни другой из полководцев не рисковали вести наступление в этих
условиях.
Тимур использовал зимние месяцы со значительно большим толком, чем
Тохтамыш. Во всяком случае, вывел полки из Грузии. Дополнил их подошедшими
из Азии кошунами и двинулся теперь берегом моря к Дербенту. Еще раз в
исходе зимы он попытался окончить дело миром, продиктовав писцу свое
знаменитое письмо:
Во имя всемогущего Бога спрашиваю тебя: с каким намерением ты, хан
кыпчакский, управляемый демоном гордости, вновь взялся за оружие? Разве ты
забыл нашу последнюю войну, когда рука моя обратила в прах твои силы,
богатства и власть? Образумься, неблагодарный! Вспомни, сколь многим ты
мне обязан! Но есть еще время: ты можешь уйти от возмездия. Хочешь ли ты
мира, хочешь ли войны? Избирай! Я же готов идти на то и на другое. Но
помни, что на этот раз тебе не будет пощады
.
Письмо повелителя Тохтамышу повез посол Шамс-ад-Дин Алмалыги.
Недолгая кавказская зима уже кончалась, повсюду звенели ручьи. Этою ночью
джехангир не спал. Думал о Чулпан-ага, смутно жалея, что ее нет рядом, и,
наставя большое ухо, с удовлетворением слушал непрерывный дробный цокот
копыт. Через Арран и Шемаху подходили к нему все новые кошуны чагатайской
конницы.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Историк двадцатого века, озирая прошлое с высоты и с отдаления
протекших столетий, видит в этом роковом столкновении двух полководцев не
случайную войну, коими заполнена история человечества, но столкновение
двух суперэтнических целостностей!*
Великая степная культура, - по словам
Гумилева, - защищалась от не менее великой городской культуры Ближнего
Востока - мусульманской
.
______________
* Л.Н.Гумилев
Древняя Русь и Великая степь
, глава XXXI. Поединок
гигантов.
Для участников событий
существенно было то, что либо Синяя орда
уцелеет и подавит мятежных
эмиров Мавераннахра, либо она падет и
рассыплется в прах, а гулямы Тимура привезут в Самарканд и Бухару золото,
меха и волооких красавиц
.
Все это верно, все так, но именно - с выси горней. Приближаясь к
прошлому, начинаешь замечать прихотливые извивы сущего, борьбу характеров
и сумятицу воль, все то, что запутывает до чрезвычайности бытие, не давая
разобраться в нем даже и самим участникам.
Ибо гулямы Тимура, главная конная сила его армии, были все-таки
тюрками-кочевниками,
чагатаями
, или
джагатаями
, а отнюдь не горожанами
Мавераннахра, из которых составлялись только пешие полки армии. Сам же
Тимур, возводя свой род к монгольскому племени Барлас, но не являясь
Чингизидом, держал при себе (а формально - над собою!) хана из рода
Темучжина, - сперва Суюргатмыша, а потом его сына, Махмуд-хана, и только
после смерти последнего уже не держал никого, хотя монеты чеканил
по-прежнему от имени умершего. Кстати, хан Махмуд был отличным полководцем
и верным сподвижником Тимура, даже захватил в плен, в битве при Анкаре,
султана Баязета.
Что же касается Тохтамышевых полчищ, то у него тоже была пехота,
набранная, по-видимому, из жителей городов, в частности из русичей. Не
забудем, например, о многолетней службе в Орде суздальских князей с их
русскими дружинами, того же Семена с Василием Кирдяпой. Не забудем и того,
что война велась ордынцами за овладение торговыми городами Хорезма* и
Закавказья, с их купечеством и оседлым ремесленным населением, а
господствующей религией в Орде к тому времени был тот же ислам, пусть и не
столь строго исполняемый, как в государстве Тимура. И все-таки историк
прав. За Тохтамышем стояла степь - кочевники, ковыли, и кумыс, и тени
великих
Завоевателей Вселенной
- Темучжина и Бату-хана, за Тимуром -
глиняные и расписные города Азии, с книжною мудростью медресе и
многословными спорами ученых суфиев; города, полные суетою базаров,
окруженные арыками, садами, полями пшеницы и хлопка, пятикратно оглашаемые
призывами муэдзинов с высоты минаретов, покрытых многоцветною узорной
майоликой. А то, что Тимур защищал городскую цивилизацию Азии саблями
кочевников, что ставил над собою древнюю степную славу Чингизидов, - это
все были извивы времени, петли и ильмени реки, все равно, в конце концов,
впадающей в море.
______________
* Из Хорезма вывозили меха соболей, горностаев, хорьков, ласок,
куниц, лисиц, зайцев и коз; свечи, стрелы, кору белого тополя, высокие
шапки, рыбий клей, рыбьи зубы, касторовое масло, амбру, выделанные
лошадиные кожи, мед, лущеные орехи, соколов, панцири, березовую кору,
славянских рабов, баранов, коров, - все это доставлялось от болгар
(волжских). В Хорезме можно было купить сушеные фрукты, сласти, полосатое
сукно, ковры, большие куски сукна, парчу, покрывала из ткани мульхам,
замки, ткань арандж, луки, рохбин (род сыра), сыворотку, рыбу, лодки, -
т.е. Хорезм был транзитным пунктом караванной торговли. Караваны шли
отсюда в Монголию, в Китай, Багдад, Хамадан, Нишапур, Мерв, Чарджоу,
Бухару, Самарканд, Шаш, Бинкет, Тараз, Кулан и т.д.
Послание Тимура на миг поколебало Тохтамышеву решимость. В тяжелых
словах джехангира он почуял нешуточную угрозу и силу уверенности, которой
сам не владел никогда.
Беки и огланы, предводители туменов его войска собрались на совет в
юрте своего предводителя. Послание Тимура выслушано было в тяжелом
молчании. Когда посол вышел, поднялись крики гнева (особенно возмутили
всех заключительные слова Тимура:
Помни, что на этот раз тебе не будет
пощады
). Призывы умеренных потонули в согласном реве сторонников войны.
Стоило Иса-бию произнести первые слова:
Опасно, великий хан, становиться
на пути счастливого!
- как ему уже не дали говорить. Актау, Казанчий,
Бек-Ярык-оглан, Кунче-оглан, Яглы-бий Бахрин и другие ринулись в словесный
бой.
- Эмир Тимур даже не ханского рода! Он вообще не имеет прав на
престол! Он - никто! Кочевник из рода Барлас, ежели он вообще из рода
моголов! На Кондурче нас прижали к берегу и скинули в Итиль, конница не
могла развернуться! Только это, да еще не поспевшие к бою войска
суздальского коназа Василия, и спасло Тимура от поражения! Из Мавераннахра
тоже не следовало бежать! И Хорезм мы могли удержать за собою! (Это уже
был плохо скрытый упрек самому Тохтамышу.)
- Тимур бунтовщик! Власть должна принадлежать Чингизидам! Ежели мы
уступим теперь, над нами начнут смеяться все те, кто сейчас лежит в пыли у
наших ног! Хан! Ты не можешь изменить девятибунчужному знамени покорителя
мира! Хан! Вся степь нынче в твоих руках, раздоры кончились! Победи Тимура
- и Белая Орда вновь станет твоею, и тумены твои уже не остановит ничто!
Ты, а не Тимур, станешь получать алмазы, баласы и золото Индии, шелка
Ирана, подобных пери красавиц Исфагана и Хорассана, карабахских жеребцов и
дамасские булаты! Ты осыплешь сокровищами своих жен и наградишь нас,
сподвижников своих! И вновь знамя Чингизхана станет реять над миром, на
страх всем ничтожным повелителям Востока и Запада, до Магриба и до земель
франков, от Индии и до покрытого льдами дышащего моря за крайними
пределами Руссии! Раздави Тимура, и ты обретешь весь мир!
Тохтамыш опустил голову, пережидая ярость и многословную лесть. Он
вспоминал сейчас застывшие в гневе желтые тигриные глаза рассерженного
Тимура, его большую голову, сухую, высокую стать, и в нем попеременно
боролись ужас и возмущение. Наконец поднял голову. Отвердевшим взглядом
обвел буйную ватагу сподвижников своих, понимая уже, что теперь ни
отступить, ни пойти на предложенный мир с эмиром эмиров он не сможет.
Грамоту с новыми обвинениями в свой адрес и новыми требованиями
уступить Тохтамышу Хорезм, Шемаху и Арран, признать его первенство в
дипломатической переписке и проч., и проч. Тимур отбросил, как отбрасывают
сухие листья, бегло выслушал, нахмурясь, покивал головой. Выслушал,
каменея ликом, и другую, сообщающую, что египетский султан вновь занял
Багдад, оставшийся без защиты с уходом корпуса Миран-шаха. Не отдал
никаких приказаний, но ежели бы султан увидел сейчас лицо Тимура, то,
верно, поспешил бы оставить Багдад сам.
Как только весеннее солнце растопило последние снежные заносы,
началось наступление Тимуровых войск. Тохтамыш, ко все растущему
неудовольствию соратников, продолжал отступать от Куры к Дербенту. На реке
Хой Тимуру удалось окружить и разбить татарский авангард, ведомый
Казанчием. Казанчий от глупой гордости не укрепил стан и даже не выставил
дальних дозоров. Тимур появился нежданно, взял тумен Казанчия в плотное
кольцо, те едва вырвались, потеряв больше трети бойцов. Но что значил этот
бой! Простая ошибка передовых отрядов, ничего ровно не решающая. Нет, тут
же бросили Дербент, не задержав врага в Железных воротах, бросили позицию,
на которой можно было легко остановить Тимура, и покатили дальше.
Вторично попытались остановить джехангира за рекою Кой-Су, текущей в
глубоком ущелье, переход через которую был бы труден его войскам. Тимур
двинулся вверх по течению. Татарское войско, не отставая, шло по другой
стороне, перенимая все переправы. На третий день, тайно переодев воинами
обозных рабов и женщин, Тимур налегке ушел вперед и сумел переправиться до
подхода главных сил Орды. И Тохтамыш отступил опять, теперь уже к Тереку.
Горы удалялись, откатывали за окоем, начиналось холмистое предгорье, по
речным долинам густо заросшее ивняком и орешником. На Тереке остановились,
и опять Тимур, пользуясь ночною темнотой, сумел перейти реку.
Был ли Тохтамыш трусом? Он так часто бежал с поля боя после первых же
сшибок с неприятелем! Нет, трусом он не был. Он, попросту, был сотником,
коему, по недоразумению, достался ханский престол и обязанности
полководца, с которыми он так никогда и не умел справиться. И только тут,
на Тереке, под натиском эмиров своих, попробовал Тохтамыш проявить наконец
упорство и волю.
Перейдя Терек, Тимур готовился преследовать Тохтамыша и дальше и
ударить тогда, когда от татарского войска начнут отваливать, со своими
туменами, разуверившиеся в своем хане сподвижники. Однако в ночь его стан
был всполошен криками и ревом труб с той, другой стороны.
Татары
наступают!
- раздались крики. Эмиры спешно подымали и строили в ряды
гулямов. Тохтамыш во тьме подошел к чагатайскому войску, ударил в барабаны
и литавры, затрубил в рога и поднял военный клич, сурен. Не было видно ни
зги. Кое-кто из эмиров начал было выводить кошуны в поле, ожидая ночного
приступа, но Тимур запретил двигаться до утра и велел огородить стан
окопными щитами, чапарами. Тохтамыш отступил, в свою очередь начав
обрываться и окружать строй своих полков арбами и телегами.
Бек-Ярык-оглан был в ярости. Стоило переходить Куру, чтобы, не
принимая боя, отступать и отступать! Под Дербентом, в теснинах, в изножий
гор, могли остановиться и остановить Железного Хромца, и - бежали опять!
Бурный совет в ханской юрте состоялся уже в виду Терека. Бек-Ярык взял
Ваську с собою. Конечно, простоявши на карауле около юрты, Васька мало что
мог услышать или узнать. Но он видел решительное лицо своего господина,
насупленные лица Актау, Кунче-оглана, Утурку и иных, что, один за другим,
спешиваясь и небрежно бросая поводья стремянным, проходили в ханский
шатер. Видел - и тихо радовался. И когда из юрты долетали особенно громкие
возгласы, даже закусывал губу, не расхмылить бы невзначай перед нукерами
хана, что стояли подобно каменным изваяниям, ничем не выражая своего
отношения к происходящему в шатре.
А в шатре, в походной простой юрте повелителя Синей, Белой и Золотой
Орды, в дымном свете масляных светильников, сидели на расстеленных кошмах
те, кого в наши дни назвали бы
полевыми командирами
. Горячее дыхание
колебало пламя светилен, и пиалы с кумысом, то и дело наполняемые
немногочисленною прислугою и тотчас выпиваемые, уже не остужали
собравшихся, взявшихся не то что спорить, а попросту судить своего хана.
- Ежели мы отступим опять, - говорит Бек-Ярык-оглан, прямо глядя в
глаза Тохтамышу, - я должен буду уйти от тебя, чтобы охранять свой улус,
спасать женщин, детей и скот!
- Люди разбредутся, перестав верить в победу! - вторит ему сумрачный.
Актау. И, не давая хану раскрыть рта, горячо вмешивается Утурку-бек:
- Никто еще и никогда не побеждал без боя! (Побеждали, и не раз! Но
только не в нынешних обстоятельствах.)
- Зачем мы пришли сюда? Чтобы бежать от мятежного эмира?
- Будем ждать, пока Тимур захватит Сарай?
И как приговор звучат заключительные слова Актау:
- Великим не прощают их прежнего величия! Черный народ станет
ненавидеть тебя!
Тохтамыш делает движение. Гладкое его лицо перерезает судорога. Он
хочет оправдаться, хочет возразить... Беки один за другим выкладывают ему
свои обиды. Звучат слова гнева и гордости. Сыновья хана с беспокойством
поглядывают на своего родителя. Здесь, в совете, участвуют двое:
Джелал-ад-Дин и Керим-берди. Трое младших - Джаббар-берди, Кебек и
Кидыр-берди - отсутствуют. Но все пятеро ждут решения своего отца, как
выводок молодых волчат, готовых растерзать потерявшего силы родителя. Они
будут еще долго драться за престол, иногда накоротке добиваясь успеха.
Будут резаться друг с другом за власть. Керим-берди убьет Джелал-ад-Дина,
а Джаббар-берди, в свою очередь, убьет Керим-берди... И продлится это,
вместе со смутою в степи, еще поболее четверти столетия. Все это еще
будет, все это еще впереди! Сейчас же они ощерились и тихо ворчат на отца,
упускающего, по их мнению, дорогую добычу. И Тохтамыш прячет глаза от
сыновей, чуя, что и они не дадут ему жизни, ежели почуют в нем воинскую
ослабу...
Васька не видит и не слышит ничего из этого
совета вятших
, как
сказали бы на Руси. Но когда беки начинают покидать ханский шатер,
доругиваясь на ходу, он слышит, как Бек-Ярык, излучисто сдвигая брови,
говорит Актау (оба уже вдели ногу в стремя и одновременно взлетают в
седла):
- Не стоило тебе требовать его смерти!
- Он предатель!
- Все равно, перед боем нельзя казнить никого из эмиров!
- Так что же, ждать, пока он изменит в бою? - упрямо возражает Актау.
Беки разъезжаются, и Васька, следуя за своим господином, так и не
узнает, чьей же смерти требовал могущественный Актау накануне сражения.
Они едут в темноте мимо чадящих костров, слушают тихий говор воинов,
и Бек-Ярык бросает своему сотнику, не поворачивая головы:
- Завтра бой!
Кто донес Тимуру об этом совете в Тохтамышевом шатре? Кто рассказал,
что говорили и тот, и другой? Почему Тимур в дальнейшем особенно упорно
преследовал Бек-Ярык-оглана, Актау и Утурку - наиболее яростно требовавших
сражения? Этого мы никогда не узнаем. Но кто-то донес, кто-то рассказал, и
голова Бек-Ярыка, рысящего сейчас к своему тумену, уже назавтра будет
оценена Тимуром.
Вечерняя заря, догорев, потухла. Васька, отдав последние
распоряжения, ложится навзничь, следя над собою величественный
бархатно-черный небосвод, густо затканный алмазами мерцающих звезд. Он
дремлет. Но вот далекие горы начинают светлеть, и небо отделяется от
земли. Ржут и топочут кони. Васька встает. Надо подымать и кормить людей.
Сегодня? Или завтра? Они наконец сразятся с Железным Хромцом.
Сурово поют рога. Оба стана, тот и другой, готовятся к великой битве.
Татар, на глаз, больше, но в Тимуровом войске, разделенном на семь кулов с
канбулами, резервными кошунами и караулами, выдвинутыми вперед, больше
порядка. На передовой линии густо взлетает земля от лопат. Узбекская
пехота торопливо зарывается в землю, ограждается чапарами, готовясь
встретить первый натиск ордынской конницы. Там и тут вскипают короткие
сшибки верхоконных разъездов, словно бы пробные укусы сошедшихся на битву
друг с другом степных барсов.
Был вторник, 14 апреля 1395 года. Запомним эту дату, дату кануна
Великой битвы, столь помогшей позднейшему возвышению Московской Руси.
Последняя ночь перед боем. Когда уже - не в силах уснуть. Когда
расставлены полки, развернуты рати. Когда уже на ихнем, правом крыле
собрались силы Кунче-оглана, Бек-Ярык-оглана, Актау, Давуда Суфи,
Тохтамышева зятя, и Утурку. (Все названные сговорились победить или
умереть в предстоящем бою.) Когда воины бредят и вскрикивают во сне,
хватаясь за воображаемое оружие, а ратная сторожа не спит и не снимает
броней. Когда уже ждешь с томительным нетерпением - скорей бы рассвет!
Нет, это не страх, не трусость, это лихорадка перед боем, это нетерпение,
заставляющее чаще дышать и затрудняющее, цепенящее мысли в голове. (У
трусливых становят жидкими ноги и холодный пот течет по спине. Но это у
трусливых или у тех, кто впервые в бою.)
Васька не спал. Лежал вольно на спине, поглядывая в ночь. Внутри у
него все словно замерзло, сжалось, готовясь к наступающему дню. Тихо
переговаривают воины, иные тоже не спят, ждут. Долгое отступление измотало
всех. Битвы ждут как избавления. Говорят, старые воины предчувствуют свой
конец. Русские мужики надевают чистые рубахи перед боем. Васька берет в
руку медный нательный крестик, шепчет полузабытые слова родимых молитв.
Вот холодною сырью повеяло от реки. Поля затянуло туманом. Так бы
хотелось сейчас услышать журчание струй, но Терек далеко от них, и ни
услышать, ни глотнуть его холодной бегучей воды не можно. Небо синеет.
Воины сами, без зова, начинают просыпаться и вставать. Ночью Актау
предпринял пробный набег на чагатайский стан, проверяя готовность Тимура к
бою. Били в барабаны и литавры, трубили в рога, переполошив оба спящих
стана. Отступили к утру, убедившись, что Тимура не заставить в ночь
вывести полки за укрепления.
Васька еще дремлет, задремал перед самым рассветом, когда уже все
кончилось, и во сне увидел брата Лутоню. Лутоня стоял маленький, в одной
холщовой рубашке, почти до пят, середи поля, густо заросшего ромашками, и
звал его, приманивая рукой. Маленький мальчик, коего он когда-то в хлеву
торопливо закидывал соломою и навозом. Так и не понял Васька, к чему был
этот сон и о чем просил его брат. Далекий томительный звук рогов разом
пробудил его. Вскочив, он торопливо затягивал ремнем кольчатую бронь.
Походя отломив кусок пшеничной лепешки и выпив чашку кумыса, готовил коня.
Десятские подымают людей. Сотня, дополненная из подошедшего позавчера
резерва, строится, и Васька взмывает в седло. Вдали, впереди, виднеется
линия окопных щитов, чапаров, выставленных за ночь противником, и Васька
мгновением поразился тому, как близко друг к другу стояли всю ночь они и
гулямы Тимура, с которыми через какие-то мгновения они начнут резаться на
смерть.
- Сотня, к бою!
Бек-Ярык-оглан объезжает строй своих полков и издали делает
приветственный знак своему урусутскому сотнику. Там дальше стоит Актау, на
этой стороне - Утурку.
- С Богом! - говорит вполголоса Васька, когда сухая барабанная дробь
и звон литавр призывают их к напуску.
Пешцы там, в центре, невидные отселе, выходят из-за преграды из ароб
и телег, строятся. Там русские, и Ваське, на мгновение, остро хочется
туда, к своим.
Но звучит приказ, поют рога, и им отвечает согласный и
глухой топот копыт двинувшейся конницы правого крыла. Начинается бой.
Миг сближения с противником всегда страшен. И страшно, наверное,
взглянуть в лица тех, кто скачет убивать или быть убитым. Как часто этого
рокового сближения даже не происходит! Кто-то из соперников начинает
заворачивать коней и устремляется в бег, а победители гонят и рубят
бегущих. Не то было в этом сражении. Отступать не хотела ни та, ни другая
сторона, и потому...
И потому Васькина сотня, прорвавшись сквозь плотный ливень стрел,
ударилась, - именно ударилась, и звук был такой - от множественного удара
о выставленную преграду, и началось! Васька, озверев, отбивал саблей
лезущие к нему со всех сторон копья, кого-то, потерявшего шелом,
прикончил, развалив саблею череп, так что обнажившийся серый мозг брызнул
из-под клинка. Не глядя, знал только, что его сотня здесь, не отстала, и
рубится вместе со своим предводителем. Кони дико ржут, падая в окоп, ломая
ноги, горбатясь, перемахивают через преграду. С треском ломаются под
копытами коней поваленные окопные щиты. Они, кажется, одолевают, одолели,
пешцы бегут, падая под саблями. Но на них, одолевших окопы, обрушивается ...
Поділитися у соцмережах
