Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 5-8.
...о гнали скот, теснились в улицах, прибавляя бестолочи и
суеты. Огонь шел кругом, огибая Кремник.
Иван, прискакав на свое подворье, едва успел вывести скот и схоронить
добро. Слава Богу, государыня-мать успела уложить что поценнее в укладки,
собрать лопоть и справу, одеть детей и только дожидала сына, чтобы зарыть
сундук с добром. Иное, по прежнему опыту, опустили в колодец. Яму с рожью
укрыли рогожами, закидали землей. Все делали торопливо, но споро и без
излишней суеты. Холоп попался толковый, и девка, взятая из Острового,
быстро и с умом помогала матери. Выезжали, когда уже все заволокло дымом.
Лошади кашляли, корова никак не хотела идти, связанные овцы жалко блеяли,
дергаясь от летящих по воздуху искр и треска пламени, взмывавшего уже за
ближними клетями. Устремили к Москве-реке едва не последними с ихней
улицы.
Першило в горле, кони шли каким-то дурным плясом, привязанную корову
почти волокли по земи за рога, холоп, осатанев, бил ее жердью по крестцу,
подгоняя упрямую животину. Все ж таки вырвались из пламени и дыма,
скатились к берегу Неглинной (тут уж казало легче дышать!) и берегом,
объезжая пылающие хоромы, ринули к большой московской воде, где табунился
народ, где скотина стояла по брюхо в реке, вздрагивая от летящих сверху и
с шипом валящихся в воду кусков горящего дерева, где иные сидели молча,
натянувши на голову рогожное покрывало, другие же, с дракою, лезли на
переполненный мост, ладя убраться в Заречье.
Оставив семью под обрывом, Иван устремил к своей сотне, на пожар,
отстаивать Богоявленский монастырь и Кремник.
Великий князь Василий, отослав Софью с детьми на Воробьево, сам
остался в городе. Совался на коне туда и сюда, ободряя ратных, что
растаскивали крючьями горящие венцы и цепью передавали в кожаных и
кленовых ведрах воду из Москвы-реки, тут же щедро выливаемую на дощатые
свесы кровель - не загорелось бы невзначай!
Кремник отстояли. Почти отстояли и Богоявление, хотя на посаде в этот
раз сгорело несколько тысяч дворов, почитай, три четверти города взялись
дымом.
И надо было вновь возить лес и рубить хоромы, и надо было в те же
сроки начинать косить и что-то предпринимать, ибо уже докатывали слухи о
том, что на ордынских рубежах творится всяческая неподобь, что страшный
Тимур перешел Терек и теперь движется по степи, разоряя и уничтожая все
подряд. И в тихую радость многих (заплатил-таки Тохтамыш за разор Москвы!)
вплеталась, разгораясь, как недавний пожар, иная, тревожная мысль: а ну
как Железный Хромец досягнет и до Москвы!
С Софьей они-таки разругались на этот раз, вослед первых, особенно
сладких после долгого воздержания любовных ласк, когда Василий, тиская эту
приманчиво сладкую плоть, не понимал еще ничего, страдая оттого лишь, что
не мог непрерывно, часами, предаваться безумию любви. Соня, казалось, даже
не уставала, хотя и у нее порою начинало кружить голову, и тогда она пьяно
отталкивала его от себя, хрипло бросала:
Уймись!
Они умывались, шли к
трапезе, в церковь или в баню, Василий высиживал обязательные часы в думе,
судил боярские споры, принимал отчеты о том, сколько выдано лесу да как
восстанавливают сгоревшие вымола и торговые ряды, а сам, прислушиваясь к
себе, только одно и чуял: как неодолимо подымается в нем новая волна
страсти и уже почти зверское желание мять, кусать, целовать ее разъятые
бедра, губы и грудь... Должно было надорваться, должно было окончить
чем-то... Жаль, не случилось Василию отъехать куда по делам ли али на
охоту (для охоты было не время, а дела как раз держали его в Москве). Оба,
не понимая того сами, устали до одури, и тут еще Соня опять стала
принуждать к так и не подписанному соглашению с Витовтом, и Василий, чуя
попеременные волны жара, желания и ненависти, взорвался наконец:
- Отец твой душит меня! Не сегодня-завтра отберет Новгород, займет
все Северские княжества, и что останет тогда от Руси?! Как ето у вас там
по франкской мове?
Кошемар
! Дак над Русью два
кошемара
, два ужаса
таких! Орда и Литва! И не ведаю, какой хуже! Ордынцы нас хошь в свою веру
пока не мыслят перегонять...
- Ежели не придет Тимур! - возразила она.
Соня стояла, заведя руки за спину, щурясь и зло обнажая зубы, втайне
жалея теперь о слишком бурных удовольствиях прошедших недель (нать было
помучить ево поболе!).
- Железный Хромец?
- Да! Бают, он токмо тех и щадит, кто Мехметовой веры! - Софья
глядела на супруга почти с торжеством.
- Дак и што? И поддаться нам всем Витовту? Отдать Рязань, Смоленск,
Плесков, Новгород...
- Ну и что ж! - возразила она, хищно оскалясь. - У батюшки сыновей
нет и не будет! Я наследница! Я! А ты - мой муж! Наш сын, етот вот Юрий,
станет королем Великой Литвы и Руссии! И у Ягайлы нет сыновей! Ядвига
доселе неплодна! А коли она не родит наследника и Ягайло умрет, мой
батюшка станет еще и польским королем, да, да!
Василий глядел, прихмурясь, обмысливал. Не ожидал такого от жены.
Вопросил с тайной издевкою:
- Ето как, ценою католического крещения?
- Ради того, чтобы все славянские земли собрать воедино, - пылко
выкрикнула она, - стоит даже и веру переменить!
Василий молчал. Софья вгляделась в него, поперхнулась, мотанула
головой, отступать не желая.
- Где у тебя еще такие, как Сергий?! А без них, егда и Киприан умрет,
не устоит православие на Руси!
Василий молчал. Замолкла наконец и Софья, понявши, что наговорила
лишнего. Василий наконец отверз уста, промолвил глухо:
- То все мечты. Пока же твой отец вот-вот заберет Смоленск у меня под
носом, а ежели еще и Рязань, Псков и Новгород - что останется от Руси? И
кто еще сядет в Литве на престол после батюшки твоего? Скиргайло, поди?
- Пото нам и надобно быть вместе с батюшкою! - упрямо повторила она,
уже понимая, впрочем, что опять разбилась о роковую преграду верований,
отделяющую Русь от католического Запада с Польшей, а теперь и с Литвой.
- Ты не понимаешь, - продолжал он тем же глухим, но твердым голосом,
- у нас все иное: обычаи, нравы, повада, и у вятших, и у молодших, у всех!
С Польшею нас николи не слепишь! Насмотрелсе я! Узрел, почуял! Да и Литва
ваша пропадет под Польшею! Лепше бы твоему батюшке православную веру
блюсти! Русичей-то, православных, в Великой Литве не в десять ли раз
поболее, чем литвинов? И так грамота у вас на русской мове! Что ж, на
латынь будете переиначивать все? Не выйдет у вас!
- Я тоже православная! - опоминаясь, с упреком возразила Софья. -
Токмо о том и речь, что все мы поврозь и по углам, а от Ягайлы батюшка,
почитай, уже и освободил себя!
- От Ягайлы, да не от латынских ксендзов! - печально возразил
Василий. (Объединить Русь с Литвою в единое великое княжество, и тогда -
скинуть Орду, остановить турок, отодвинуть католиков за Карпаты... От
такого неволею закружит голову!) Он взглянул на Софью уже без ярости,
печально и просто. Соня поняла тоже, молча, зажмурив глаза, бросилась на
шею ему. Василий осторожно разжал ее руки, поцеловал в ладони, отвел от
себя. Ничего не сказав больше, вышел из покоя. Софья хотела было кинуться
за ним, задержать, но почувствовала вдруг внезапную дурноту, разом ослабли
ноги, рухнула на лавку, не то с отчаяньем, не то с радостью, - не разобрав
еще хорошенько того сама, - поняла, что опять беременна.
Василий, на сенях уже, оборотил лицо к старшому сменной сторожи - то
был Иван Федоров, - вопросил устало:
- Что бы ты сказал, ежели бы нас всех стали загонять в латынскую
веру? Ну, скажем, в Константинополе решили, согласили с Папою, новый
митрополит наехал бы... Ты-то как?
Ратник пожал плечами, поглядел твердо.
- Будем драться! - сказал.
Василий вздохнул, опустил голову. Вспомнил, как заклинал его покойный
Данило Феофаныч:
Токмо веру православную не рушь!
Еще раз взглянул,
выходя на глядень, на подбористого строгого ратника. Такого, пожалуй, не
соблазнишь дареным платьем, как литвинов тех! Будет драться за веру свою!
И оттого, что будет, стало как-то весело, просторнее стало на душе. Нет,
Витовт, сперва стань снова схизматиком, правую веру прими, отвергнись
латынской прелести, а там и поглядим! И галицкого князя, Данилу Романыча,
прельщали короною! И где теперь те князья, и где то княжество? Окраина,
украйна, за которую спорят ныне венгерцы с ляхами! Вот и все, что осталось
от тебя, Великая Галицко-Волынская Русь! Хотя и то сказать: от веры своей
галичане еще не отстали! Али отстанут? Али станут католиками, да и других
потянут за собою? Киприан верит, что все еще можно повернуть вспять.
Дай-то ему Бог!
Василий медленно спустился по ступеням. Стремянный уже держал под
уздцы приготовленного коня. Всел в седло, перебрал поводья. Конь пошел
легким танцующим шагом. Да, конечно! Орда и Литва - две удавки на русском
горле, и не скинуть, не выкинуть! А без того все даром и попусту! И даже
Нижний, который у него, по ханскому велению, запросто отберут, ежели
пожелает того Тохтамыш... Что деется там, в степи? Надобно нынче же
вызнать по-годному у слухачей, где этот страшный Тимур, новой грозою
нависший над многострадальною Русью.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Ваське, задумавшему было бежать на Русь, нынче нежданно-негаданно
вручили сотню воинов.
Тохтамыш замысливал новый поход против своего неодолимого врага.
Честно сказать, беки и огланы гнали в этот поход своего бесталанного
повелителя едва ли не силой. Почти никто из них не желал поверить, что с
Тимуром невозможно справиться, и, более того, решительно все считали, что
теперь, с объединением Белой, Синей и Золотой Орды, настал звездный час
для степных богатуров, и надобно вернуть себе все завещанное предками,
все, что некогда принадлежало соратникам Чингисхана и Батыя. В это
все
входил и Хорезм, захваченный ныне Тимуром, и горный Арран с Азербайджаном,
куда сейчас готовился устремить свои конные полчища Тохтамыш, не
замечавший, как и его приспешники, тех необратимых процессов, что
произошли в степи и в окружающих степь государствах за протекшие с
Чингисхановых времен два столетия. Не замечавший ни постоянной грызни
беков, ни роскоши знати, ни нищеты рядовых аратов, ни того, что
непобедимые некогда монгольские воины, беря в жены местных женщин, давно
уже начали перерождаться в мирных кыпчакских пастухов-скотоводов... Как,
впрочем, и всегда-то современники, знающие прошлое и не ведающие
грядущего, не видят вовсе роковых изменений, подтачивающих привычные им и,
казалось бы, неизменные устои бытия. И только уже совершившиеся катастрофы
(и то не всегда!) вразумляют оставшихся в живых, заставляя увидеть наконец
то, что надлежало узреть заранее, дабы избежать гибели самих себя и дела
своего.
Виной нежданного Васькина возвышения был вельможа Бек-Ярык-оглан. От
кого тот уведал о русском воине, Васька так и не понял. Конечно, Бек-Ярыка
он знал. Кто не знал его в Сарае! Видел не по раз проезжающим на роскошном
коне под шелковою попоной с целою свитой нукеров, но чтобы заговорить?
Чтобы этот знатный вельможа, оглан, то есть Чингизид, заметил его,
простого, да еще русского воина?
И когда Ваську созвали к беку, довольно-таки грубо взяв под руки и
посадив на коня, еще ни о чем таком не думал, да и не мог думать Васька,
страшившийся лишь одного: а не уведали ли они о его тайных намерениях? Да
нет, кажись, и не баял никому! Бек встретил Ваську слегка усмехаясь.
Повелел подать мясо и кумыс. Глядел, как тот ест, нервничая и давясь.
Потом барственно отвалился на подушки.
- Слыхал, ты у Тимура побывал в плену? - сказал твердо, не столько
спрашивая, сколь утверждая.
- Бывал! - помрачневши, отозвался Васька. - И на цепи сидел, с голоду
попухал, и в войске Тимуровом служил, переправы на Джайхуне стерег, не
убежал бы кто.
- А бегут?
- От Тимура-то? Бегут! Да все больше сторожа ловит. Оттоль не просто
удрать!
- А ты убежал почто? Не заправилось у джехангира? - посмеиваясь,
спрашивал Бек-Ярык.
- На родину захотелось! - смуро, отворачивая взгляд, отмолвил Васька.
- Да и...
- Убил кого? - Бек-Ярык впервые вперил в него твердый, уже без улыбки
взгляд, и у Васьки неволею поползли по спине тревожные мураши. Не любивший
хвастать своими подвигами, он с неохотою поведал оглану о своем спасении
(умолчавши только, от какого-то почти религиозного страха, о русской
девке-полонянке), о том, как у второго из догонявших его всадников
споткнулся конь, - то только и спасло!
- Етого-то я срубил, ну а со вторым, с пешим, сладить стало
нетрудно...
- Сказывал о том кому? - полюбопытничал оглан.
- Не! - отмотнул головою Васька. - Зачем? Жив остался, да и то ладно!
- Ты, передавали, и на Кондурче ратился? - продолжал вопрошать
Бек-Ярык. - Жену увели, баешь?
Васька молча кивнул головой, отводя глаза. Помолчавши, добавил глухо:
- Мы, быват, почти прорвались, нать было заворотить да ударить по
тылам, ан все поскакали в степь...
Он сжал зубы, скулы обострились, и Бек-Ярык, заметив, вновь усмехнул,
понимая и то, о чем Васька не восхотел говорить.
- На Тимура идем! - сказал, помедлив, Бек-Ярык. - Вручаю тебе сотню
воинов, сдюжишь?
Будь то до Кондурчи, Васька стал бы плясать от радости. Тут же он
лишь бледно усмехнул, дернув щекой:
- Не первая зима на волка!
Ответил, все еще не веря, что Бек-Ярык не шутит с ним. Но Бек не
шутил.
Скоро Васька получил и сотню, и ратную справу, и скотинное стадо,
пристойное сотнику (пару верблюдов для перекочевок, табун лошадей,
несколько быков с коровами и отару овец). За дело, хоть и не было прежней
радости, взялся въедливо, работа отвлекала от прежних тяжелых дум. Лично,
не доверяя десятским, перебрал всех, придирчиво проверив каждого воина,
осмотрел ратную справу да как владеют оружием, переменил двоих десятских,
после чего остальные начали слушать Ваську беспрекословно, и надеялся, со
временем, сделать свою сотню если не лучшей, то одной из лучших в тумене
Бек-Ярыка... Уже и объявили сбор, и заотправлялись в поход. Впрочем, его
молодцы теперь выглядели неплохо. Васька, сам не замечая того, ожил,
воскрес, начинал зачастую насвистывать себе под нос.
Дома торопливо ел (многодетная татарка готовила ему теперь даже с
некоторым страхом и подавала неизменно первому, минуя супруга). Впрочем,
от предложений ожениться вновь Васька попросту отмахивался, иногда
прибавляя:
Вот воротим из похода, тогда!
После Фатимы ему зазорно казало брать иную жену в дом и в постель, а
уставал так, что к вечеру лишь бы унырнуть в кошмы, никакой и жонки не
надобно...
И креста, что продолжал носить на груди, ему теперь не приходило
прятать: в Тохтамышевом войске, не то что у Тимура, не зазорно было
служить и христианину.
Разумеется, что такое Тимур, он знал лучше других. Потому и сотню
свою готовил с такою заботой. Бек-Ярык, проверяя и строжа воинов,
неизменно оставался доволен своим новым сотником, и это, помимо всего
прочего, льстило Васькину самолюбию.
Так оно и шло. И подошло. И двинулись. Заскрипели колеса арб,
заблеяла, замычала угоняемая скотина. Ржали кони, пыль подымалась в небеса
словно туман. От пыли першило в горле, и порою становило трудно дышать.
От войска под войском не видно земли, и войска не видно в подъятой пыли
.
Шли к предгорьям Кавказа. В полках передавали слух, что хан договорился с
грузинским царем и препоны им на Кавказе не будет.
- Там на правой руке, как пойдем, все горы и горы. Так и синеют
вершинами. А на вершинах снег. Одни орлы и гнездятся. А по левой руке -
море Хвалынское. И огнепоклонники живут. Какой-то у их огонь из земли
выходит, вечный, одним словом. Тому огню и молятся. А еще ихние дервиши,
ну, святые, и по обету, и так... Приходят, одну руку подымут, так и держат
годами, пока не отсохнет. Отсохнет, вторую подымут. Тут уж ежели кто
покормит, дак еще поживут сколь-нито, а то так и умирают у ихнего огня...
Лягут и лежат, глазами-то хлопают, а уже и не бают ничего...
Васька выслушивал подобные рассказы молча. Прикидывал на себя. Он бы
такого все одно не смог совершить, хоть и был недавно совсем близок к
смерти. И в Хорезме не видал таких. Древняя у их вера! - думал. - Когда-то
ведь и у нас поклоняли огню!
Текла степь. Глухо топотала конница. Тяжко брели стада живого корма,
постепенно уменьшаясь в числе, не столько съедаемые воинами, сколько
гибнущие от тягот этого непрерывного, изматывающего даже конного воина
движения. Ратники спали на земле на кошмах, завернувшись в халаты,
прикрываясь попонами. Васька обходил свои десятки (в сотне до полного
состава не хватало двадцати трех воинов), сам осматривал копыта коней и
ратную справу. Засыпал последним, первым подымался с земли. Пока было
тепло, не расставляли шатров, почасту не разводили и огня. Ложились,
пожевав холодного мяса с куском сухой лепешки да запивши кумысом из
кожаного бурдюка. Впереди были Азербайджан, Арран, Шираз, обильный едой,
вином и красивыми тамошними девками, и воины, дожевывая сухой, почти
превратившийся в камень хлеб, мечтали о грядущих богатствах и изобилии.
О Тимуре почти не говорили. Верно, из какого-то суеверия. Тем паче,
что думали о нем все. Хотя и то блазнило: идут нынче большим войском,
готовые к бою, как не победить, ежели побеждали всегда! О неудачах в
Мавераннахре и Хорезме, о гибельном сражении на Кондурче старались не
думать. Говорилось же только об одном: хромого Тимура пора наконец
проучить!
Черная южная ночь опускалась на землю. Дремали кони. Обессиленные,
ложились в сухую траву стада. Подымая голову, Васька видел на едва
бледнеющей полосе окоема игольчатые очерки своих сторожевых, что дремали,
опершись о копья. Окликал кого-нито из них, убеждаясь, что все в порядке,
снова валился в сон.
Проучить Тимура важно для знати, мечтающей о богатствах и власти, но
уж не для этих вот воинов-пастухов, что будут терять свои головы в бою с
гулямами Железного Хромца. И сколько у них (и осталась ли?) той самой
степной гордости победителей полумира! А у него самого? Он вспоминал свою
службу на берегах Джайхуна и чувствовал только одно: как ни повернет удача
ратная, но назад, в войско Тимура, он не хочет! Тем более не хочет сидеть
на цепи в земляной яме. За это и драться? За это и буду драться! - ответил
сам себе. За Фатиму, за погибших детей... Война рождает войну. Муки и плен
взывают к отмщению. А груды драгоценностей, шелка и парча - даже ему,
сотнику, вряд ли что перепадет из всего этого! Васька тяжело ворочал
головой, вставал, пьяный со сна, обходил стан своей сотни: не уснула ли
сторожа, не ушли ли стреноженные кони? Покряхтев, ложился вновь подремать
до зари.
Отвлекали и увлекали горы. Васька и не видел доселе взаправдашних
высоких гор. Дивился всему: и хребтам, и граням вершин, и тому, как
облака, виясь, ползут по склонам, опускаясь в ущелья...
Уже за Тереком пришлось отразить набег каких-то чернявых, носатых
местных жителей. Была кровь. В отместку разорили три селения, не очень
разбираючи, те или не те. Васькины ратники радовались добыче, делили
полон, по-братски обмениваясь плачущими жонками. Все были веселы,
довольны, хоть и схоронили одного убитого товарища своего, а второго,
тяжело раненного, пришлось отослать в обоз.
Море увидал Васька уже, почитай, за Сулаком, и как-то вдруг. Море
было большим и плоским, вдали оно отливало бирюзой. С дороги виделось, что
море словно встает, подымается ввысь, становясь туда, к окоему, все выше и
выше, и даже непонятно становило: почто оно не падает сюда и не заливает
землю?
Выезжали к самой воде, какой-то мыльно-солоноватой. Копыта лошадей с
хрустом давили раковины морских существ, расплескивая по камням живую
слизь. Море однообразно шумело, с шипением стелило все новые и новые волны
под копыта коней, великое и вечное в своей пустынной безбрежности, чем-то
напоминающей бескрайность степей. Редкий парус, утлый челн, ныряющий в
волнах, казались ненужными тут, в этой туманящейся шири... Какие здесь
проходили племена? Какие воины, каких полонянок вели за собой, из каких
далеких земель? Какую проливали кровь, без останка смытую морем? Там, за
этою синью, была степь, по которой бежал он, уходя от Тимуровой погони, а
быть может, и не от Тимуровой? Пришло ему на ум только теперь: кто были те
два воина, что догоняли его, мысля, верно, отобрать коней, а самого
ограбить и продать в рабство? Кости их, расклеванные степными орлами, уже
занесло песком, и разве что костяк той, сломавшей ногу и прирезанной
лошади, ее белый череп белеет еще среди редких сухих трав, что раскачивает
теперь горячий степной ветер...
Васька отворачивает лицо. Его сотня тянется следом, взбираясь на
кручу. Привычно пересчитывает воинов. За давешнюю сшибку Бек-Ярык его
похвалил. Но что будет, когда они наконец встретят самого Тимура?
Тимур поднял тяжелые глаза на посланца. Молчал. Войска были раскиданы
от Багдада до Алеппо, значительные силы находились в Иссрагане, где он
только что справился с шахом Мансуром, иные ушли в Хузистан. Война с
Тохтамышем, тяжелая степная война, не сулящая ни легких побед, ни великой
добычи, была ему не нужна.
Он думал, что отпущенные им царевичи из рода Урус-хана - Койричак,
Темир-Кутлуг, Кунче-оглан и Едигей, возродившие ныне Белую Орду, будут
достаточным заслоном против Тохтамышевых набегов на Мавераннахр и Хорезм.
Но вот теперь Тохтамыш договаривается с царем Грузии, этим ничтожным
Георгием Седьмым, который оказался настолько безумен, что позволил
степняку пройти через его земли. Георгия надо проучить, что он совершит
немедленно, пославши туда карательный корпус. (Корпус этот так и не
добился полного успеха и был через полгода оттянут Тимуром назад.) Что
еще? Разумеется, взять войска из Хоя. Вызвать корпус из Ирана. Позади
остается властитель Багдада, бежавший в Египет к своему союзнику, позади
остается еще не одоленный Баязет, и не дай Бог, ежели турки ударят ему в
спину! Совсем не нужна была война с этим когда-то пригретым им на горе
себе безумцем! Совсем не нужна!
Однако Мирзу Мухаммед-Султана с полками придется срочно отзывать
сюда. Малыми силами Тохтамыша, - изведавшего не раз и не два горечь
поражения и вновь устремившегося на давнего благодетеля своего, - малыми
силами нынче не остановить! Похоже, ордынские беки собрали всех воинов
степи, каких только могли... Ну что ж! Тем лучше! Значит, врага возможно
будет сокрушить одним ударом!
И все же война была не нужна. Вольно или невольно, Тохтамыш сыграл на
руку его недругам, и Баязету, и султану Египта, с которым Тохтамыш
заключил союз. Напрасный союз! Сил, да и желания выступить за пределы
своих земель и вторгнуться в Азию у египетского султана не было. Куда
опаснее Баязет, мыслящий ныне захватить город Константина и покончить с
остатками Румийской империи... Быть может, это его и задержит? Кесарь
Мануил, как передают, значительно укрепил свою власть, и Баязету не просто
станет с ним справиться! А значит, можно рискнуть оттянуть, дополнительно,
корпус Алладада и вызвать к себе эмира Шейх-Нур-ад-Дина, вернейшего из
верных сподвижников своих.
Мысленно он уже собирал войска, двигал кошуны и кулы... Гонец стоял
перед эмиром эмиров недвижимо уже около часу. Тамерлан заметил его
наконец. Махнул рукою: ты поди! Распорядил немногословно:
Накормить и
наградить!
И забыл о нем. Вновь начал прикидывать, где еще удастся
вырвать хотя бы пару туменов, кого и откуда можно убрать, кого вызвать
срочно, а кого погодя, ежели этот степной упрямец не послушает его и не
согласит на мир. Когда-то, давным-давно, ему понравился храбрый, хоть и
бесталанный мальчик с неистовым огнем в глазах. На краткий миг захотелось
ему увидеть нынешнего Тохтамыша, мужа и отца, вкусившего полною мерою
усладу и отраву власти. Сохранилось ли в нем хоть что-нибудь от того,
давнего юноши? Или все прежнее ушло, вытесненное холодом власти и спесью
потомка Чингизидов? Смирись, гордец! Дай поверить, что и в тебе осталось
нечто человеческое, хотя бы память о тех прежних благодеяниях моих и той
взаимной (взаимной ли?) симпатии, когда ты бросился в ноги мне, спасшему
тебя от стыда, позора и смерти. Если эта любовь уйдет из моего сердца, она
уйдет навсегда. И тогда берегись, хан! Ты уже не получишь пощады!
В ближайшие дни он отослал от себя семью. Сарай-Мульк-ханум и
Туман-ага с маленькими детьми уехали в Самарканд. Прочие жены и
Чулпан-Мелик-ага должны были оставаться и ждать его в Султании, под
охраною Ахи-Мираншаха.
Чулпан пришла к нему в шатер одна, обиженная. Вынеся когда-то тяжелый
поход на Кондурчу, она и теперь желала остаться с повелителем на все время
похода. Джехангир сидел на кошмах непривычно старый, сидел, слегка опустив
чело, так что мохнатые брови его почти закрывали глаза, и только лишь
мельком взглянул на Чулпан, и снова замолк, свесивши голову. Выслушал
молча, не прерывая, ее многословные обиды. Тень улыбки прошла по его
каменным чертам, когда она упомянула ревниво о красивых черкешенках и
волооких урусутских девах, которыми захочет повелитель заменить ее в
землях чужих... Женщины все меньше и меньше интересовали Тимура, как и
про
...Поділитися у соцмережах
