Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 1-4.
...расима с Лачозера и расспросить
по-годному, ибо един грех непростим: предательство веры христианской! И
Дмитрий обещал, и обещал многое иное, просил Сергия основать князевым
рачением новый монастырь, "где восхощет", и молить Господа: да сохранит
жизни невинным детям его!
Глава 39
Пышная осень доцветала багряной листвою дерев, гроздьями созревшего
винограда. Грудами перца, навалами яблок (уже вступили в пределы Крыма)
полнились скрипучие моджары местных жителей - не то готов-татракситов, не то
еще кого, не то пленных русичей - издали не разберешь! Долгий владычный
караван тянется по степи. Шагом идут кони, поскрипывают, качаясь,
подвешенные меж двух иноходцев носилки-паланкин, в которых восседает
полулежа Митяй. Все прочие - клирики, бояре, обслуга - едут верхами. Добро и
казну везут в тороках. Следом и впереди скачет татарская выданная Мамаем
охрана. Сухощавый, загорелый до черноты генуэзский подеста сопровождает
караван русичей.
Митяй недоволен и хмур. Уже в ставке Мамая произошла ссора. Андрей
Коробьин дерзко обвинил Митяя в предательстве. В выданном Михаилу-Митяю
ханском ярлыке прямо означалось (еще до поставленья!), что выдан он
"Мамаевою дяденою мыслью митрополиту Михаилу".
- Кем ставится русский митрополит?! - кричал Андрей Коробьин. - Татарским
ханом? Фрягами? Уже и до того дошло!
Едва утихомирили, вывели под руки из шатра, долго убеждали, меж тем как в
шатре бушевал ("Сгною! Изженю! В степи умирать оставлю!") взбешенный Митяй.
И все одно надобно идти вместях, плыть по морю Кафинскому в корабле едином,
встречаться за трапезою, ежечасно видеть друг друга... Срам!
А на море, в тесноте корабельной, когда уже разместились кое-как в трюме
большого бокастого торгового гата, стало еще хуже, еще непереносимее.
Роптали все. Поминалось уже, едва ли не вслух, предсказание игумена Сергия,
яко же Митяю не узрить Цареграда. И кто тут удумал первый, и у кого нашлось,
чем напоить самозванного владыку Москвы?
После причуд соленой стихии, после валянья с боку на бок, когда, наконец,
встали впереди зеленые берега, когда и город явился в туманном отдалении,
забрезжил башнями, россыпью каменных хором, и повеяло теплом, и лавром
запахло оттуда, от далекого еще греческого берега, утопающего в сумерках
близкой ночи, ночи благовонной и теплой, в роящихся россыпях звезд, -
утихнуть бы сварам и ссорам! Ведь вот он, священный город, там, впереди, где
плавают взад и вперед чьи-то вооруженные корабли, а тяготы долгого пути
почитай назади остались! Но тут-то, в виду цареградских башен, и повело.
Решились. Сейчас или никогда!
Митяй с вечера наконец-то плотно поел. Качать перестало, и вернулся к
нему обычный несокрушимый аппетит. Ел стерляжью уху, разварную осетрину,
каких-то морских незнакомых рыб и ежей, соленые овощи, запивая все темным
греческим вином, и непривычное жжение во чреве спервоначалу и не насторожило
даже. "С перееду!" - подумалось. Поднялся в тесной корабельной клетушке
своей выпить воды с лимоном - кувшин был пуст.
- Эй! Кто там! - Слуга полз как-то странно, на четвереньках. В потемнях -
одна лампада тускло мерцала - едва не упал, наткнувшись на ползущего
клирошанина. Ругнулся, охнул - понял. Да и тот бормотал:
"Господине, отрава! Госп..." Клирошанина вырвало. Митяй схватился руками
за чрево, рыкнул:
- Воды! - Вбежал холоп, нелепо дернулся к кувшину. - Воды! Любой!
Забортной! Морской почерпни, смерд!
Пил крупно, давясь, соленую, точно мыльную, воду из кожаного ведра, пил,
вытараща глаза, глотал, вдавливал в себя, удерживая рвущуюся изнутри рвоту.
Еще, еще, ну еще! И вот облегчающий ком поднялся от желудка к горлу. Митяй,
рухнув, склонился над вонючею ночною посудиной. Справясь, прохрипел: "Еще
воды!" И в тот же миг помыслил про ползущего клирошанина.
Но дверь отворилась - как-то враз и с треском. Внутрь корабельной палатки
ввалились разом четверо, ухватили за плечи. Митяй рвался изо всех сил,
цеплял непослушными пальцами, отрывая от горла чужие персты, хрипел, воздуху
не хватало рыкнуть, а те, навалясь, душили, давили его, и чей-то - до того
знакомый! - голос (Пимена? Али самого Кочевина-Олешинского?) произнес над
самым ухом: "Скорей!"
Новый приступ рвоты поднялся у него изнутри, пошел задавленным горлом,
ноздрями, он задыхался, гас, сильное тело само уже дергалось в последних
неистовых судорогах, не желало умирать, глаза яростно и безумно вылезли из
орбит, все в кровавой паутине, так и застыли, отверстые. Те, что душили, с
трудом отлепляли теперь сведенные судорогой пальцы от толстого могучего
горла. Кого трясло, и кто-то выдохнул погодя: "Кажись, все!"
От скосившейся набок лампады вздули свечу. Отравленный владимирский
клирик еще ползал, стонал под ногами. Убийцы заткнули ему рот подушкою,
дождали конца. Торопливо и неряшливо прибирали толстое, грузное тело,
вчетвером, толкаясь и теснясь, заволакивали на постель...
Наивно писать, что Митяй заболел, не выдержав тягот пути! Заболел и умер
"внезапу" в виду города! Люди того времени выдерживали и не такое.
Привычно было ездить в санях, в возках, на телегах и верхом, по жаре и
морозу. Привычно было трястись в долгих многодневных путях, едучи из
Новгорода в Москву, из Нижнего в Киев, из Твери в Вильну, из какого-нибудь
Любутска на Волынь. Да и какие такие особые тяготы мог претерпеть в пути
этот ражий, полный сил и энергии муж, грядущий за властью и славой?!
Нет уж, поверим сказанному Никоновскою летописью, не сомневающейся, как
кажется, в насильственной гибели властного временщика: "яко задушиша его",
"яко морскою водою умориша". "Понеже и епископи вси, и архимандриты, и
игумены, и священници, и иноци, и вси бояре и людие не хотяху Митяя видети в
митрополитех, но един князь великий хотяше". Знали! Ведали и все на Москве,
как совершилось дело. Уведал и князь. Но об этом - в свой черед. А пока о
том, что совершилось после.
Двадцать девятого сентября произошло сражение флотилий Венецианской и
Генуэзской республик. Одолела Венеция. Но бой этот ничего не изменил.
Война продолжалась. Не было можно выйти из города, писал позже Киприан:
"Море, убо латиною держимо, земля же и суша обладаема безбожными туркы".
Корабль русичей (генуэзский корабль!), прибывший через несколько дней
после морского сражения, не мог пристать к греческому берегу. Их не трогали,
убедясь, что на корабле мирное русское посольство, но и не пропускали к
причалам вечного города. Тело Митяя, "погадав", вложили в баркас (варку) и
перевезли в Галату. Тут, в Галате, в генуэзских владениях, его и похоронили.
Иван Петровский в ночь убийства крепко спал и до утра не уведал ничего. А
утром застал плохо прибранный труп и Пимена, роющегося в бумагах покойного
Митяя.
От подплывавших к ним корабельщиков послы уведали уже об изгнании
прежнего патриарха с престола. Новый, еще не избранный патриарх - взамен
Маркария, который посылал грамоты князю Дмитрию и Михаилу - Митяю на проезд
в Константинополь, - должен был теперь принять русское посольство... С чем
принять?
И еще спросим: а не уведали ли убийцы допрежь того о переменах в
Константинополе? Не потому ли и был задушен Митяй, что погиб, свергнут и
заточен был его покровитель, патриарх Макарий? Или вспышка ярости, как
грозовой разряд, поразила Митяя, и лишь после того начали думать убийцы: как
быть?
Иван Петровский стоял над телом Митяя, глядя на вытаращенные, мертвые,
так и не закрытые глаза, на вываленный язык, соображая, что перед ним следы
преступления. Далеко не все в корабле ведали о том, что произошло ночью! И
потому тело Митяя поспешили прикрыть, поспешили сплавить в Галату и предать
земле.
И вот теперь наконец Пимен добрался до княжеских подписанных и
утвержденных печатью грамот. Перед ним - протяни руку! - лежал митрополичий
престол.
Хмурые, не глядя в глаза друг другу, собирались бояре и клирики.
Надобно было что-то решать. На архимандрита Мартина, пискнувшего было
что-то о Киприане, поглядели с таким недоумением, что бедный коломенский
владыка тут же смешался и умолк. Они сидели в трюме друг против друга на
грубых скамьях, на связках каната, на кулях, на бочонках с питьевой водой.
Было тесно и страшно, ибо над всеми ними витало совершенное преступление.
Кочевин-Олешинский был бледен и хмур. Пимен низил глаза, боялся поднять
жгучий взор. Угрюмые, замерли Коробьины, оба знали, что их считают убийцами,
хотя и тот, и другой преступление попросту проспали. Кажется, Федор Шелохов
первый изрек буднично и просто:
- Ну что, други?! Надобно иного нам владыку выбирать! Раз уж поехали за
тем!
И Азаков подхватил обрадованно, ставя на ночном убийстве размашистый
косой крест, букву "хер", означающую конец, "погреб" всему делу:
- Из своих!
И тут вот и началась жестокая пря. Еще не опомнившиеся бояре и клирики
сцепились друг с другом. Возникло сразу два имени: Иван Петровский и Пимен.
Только эти, третьего не дано!
За Ивана - молчальники, за ним тень Сергия Радонежского. За Пименом,
архимандритом Переяславским, - обычай и власть. Ибо он - держатель престола.
Так полагал Юрий Василич Кочевин-Олешинский, к тому же склонялись Невер
Барбин и Степан Кловыня, к тому же склонялись оба толмача - Василий Кустов и
Буил, многие клирики. И восстала пря - до возгласов, до руками и тростями
махания, за груди и брады хватания и прочей неподоби, о чем и писать
соромно. Перетянули бояре, перетянули сила, навычай и власть.
За Пимена встал сам княжеский посол Юрий Василич, за Пимена, подумав и
погадав, встали в конце концов и Коробьины, уверенные в том, что престол и
князеву волю, как и волю покойного Алексия, надобно спасать, несмотря ни на
что: не киевлянам, не Литве же отдавать власть духовную! А так-то показалось
всего пристойнее: переяславский архимандрит - наместник Алексия все же! А в
ночном деле все они виноваты, все преступили закон, и всем не отмыться будет
до Страшного Суда!
Генуэзские корабельщики только покачивали головами, слушая клики, ругань
и треск, летевшие из трюма. В ярости злобы и страха русичи, сцепившись,
трясли друг друга за отвороты ферязей.
- Аз, не обинуяся, возглаголю на вы, единаче есте не истиньствуете,
ходяще! - кричал высоким слогом Иван Петровский, вырываясь из лап Юрия
Василича. - Убийцы! Убийцы вы есть! Умориша... - Ему затыкали рот. В доме
повешенного не говорят о веревке.
Бояре и клирики дрались. Генуэзский капитан, цыкнув на полезшего было в
трюм матроса: "Оставь их!" - тяжело и тупо думал, что будет теперь ему от
совета республики за то, что не довез русича до места живым? "Да пусть
разбираются сами! Умер и умер!" - вымолвил он в сердцах. Теперь бы еще в
Венецию, в полон не угодить! Посадят в каменный мешок, под землю куда, в
сырь, ниже уреза воды - бррр! Да на цепь... У них там, где этот Мост
вздохов, так, кажется, зовут, где тюрьма ихняя, просто! Выкупай потом семья
да республика неудачливого капитана своего! Столько лет отлагал дукат к
дукату! Свою галеру чаял купить. Неуж даром все?! Да пропади они пропадом с
митрополитом ихним!
В трюме наконец, кажется, пошло на убыль. Кто-то рыдал. Иван Петровский
сидел, качаясь, на бочонке в порванной сряде, закрывши лицо руками. Андрей
Коробьин, вздыхая, размазывал кровь на разбитой скуле.
Они еще будут, улуча время, брать Ивана Петровского и ковать в железа;
примут круговую присягу не разглашать совершившегося. И, наконец, извлекут
дорогую князеву харатью, на которой напишут: "От великого князя русского к
царю и к патриарху. Послал есмь к вам Пимена. Поставьте ми его в
митрополиты. Того бо единого избрах на Руси, и паче того иного не обретох!"
Все последующее продлится много месяцев. И обретет первое завершение свое
уже после Куликова поля. А потому воротимся в Москву, куда сейчас по
осенней, скользкой от дождя дороге идет путник с посохом и дорожной торбою
за плечами. Он обут, как и всегда в путях, в лапти, на нем грубый
крестьянский дорожный вотол. На голове монашеский куколь. Это Сергий, и идет
он в Москву, ко князю Дмитрию, вызванный своим племянником Федором.
Путь ему навычен и знаком. Он почему-то знает, что угроза от Митяя
прошла, миновала, да и сам Митяй миновал и не вернется назад. Он не
задумывается над этим, просто чует отвалившую от обители беду.
Дождь прошел, и рваные облака бегут к палево-охристому окоему, туда, где
в разрывах туч сейчас пробрызнет, пробрызнет и уйдет за леса последний
солнечный луч. Ясна дорога, и ясность небес отражается в замерших лужах.
Скоро мокрую землю высушит ветер, и настанет зима. Для того чтобы уже
сейчас основать монастырь на Стромыне, в пятидесяти верстах к северо-востоку
от Москвы, чтобы к первому декабря уже освятить церковь - еще один
монастырь, еще одна крепость православия в русской земле! - надобно очень
спешить. Князь пото и зовет радонежского игумена. Будет лес, будут рабочие
руки, будет молитва в море бушующего зла, будет добро на земле. "И свет во
тьме светит, и тьма его не объят!"
В нем сейчас нету радости или облегчения от бывшего доднесь, только
покой. Так и должно быть. Все в руце Господа! Дух борется с плотью и будет
вечно побеждать плоть. А плоть - вечно восставать противу: похотию,
чревоугодием, гордынею, похотением власти. И надобна опора духовному,
надобен монастырь! Хранилище книг и памяти, хранилище доброты и духовных, к
добру направленных сил. Возлюбите друг друга, ближние! Только в этом
спасение, и в этом - бессмертие ваше на земле!
Завтра в беседе с князем он скажет, что у него в обители есть инок,
пресвитер, преухищренный в духовном делании, коего он и поставит игуменом
нового монастыря, именем Леонтий. И не добавит, не пояснит, что этот Леонтий
был писцом и соратником покойного владыки Алексия. Князю не все надобно
знать из того, что ведомо иноку, а иноку непристойно тянуться к земной и по
тому единому уже греховной власти, ибо "царство мое не от мира сего".
И пока властители будут поклонять духовному, а духовные пастыри
наставлять и удерживать властителей от совершенного зла, пока эта связь не
нарушится, дотоле будут крепнуть во всех пременах и бурях мирских земля и
все сущее в ней. Дотоле будет стоять нерушимо Святая Русь.
Часть третья
КУЛИКОВО ПОЛЕ
О Куликовом поле, знаменитой битве на Дону 1380-го года, написаны десятки
и сотни романов, стихов, научных исследований... Кажется, высосано все
возможное из имеющихся исторических документов, более того, создана
устойчивая легенда, которая начала складываться сразу же, так сказать, по
горячим следам. Уже в сочинении Софрония Рязанца, явно написанном до 1382
года, она, эта легенда, уже была. И в дальнейшем движении мысли в течение
столетий, в новых вспышках памяти о том, давнем, шесть веков назад
произошедшем сражении росла и укреплялась именно легенда Куликова поля, и
даже споры вокруг нее касались уже не выяснения истины, а выяснения тех или
иных элементов уже сложенных, уже превращенных или превратившихся в
самодовлеющую, доказательную величину.
Вот основные вехи, основные звенья этого сказанья, отраженного в
тьмочисленных сочинениях самого разнообразного толка.
Угнетенная, раздавленная, страдающая под татарским сапогом Русь находит в
себе силы восстать и мужественно выходит на Куликово поле, дабы свергнуть
ордынское иго. Победоносное сражение определяет дальнейшие судьбы страны.
Дикие кочевники низринуты, и Россия выходит на дорогу европейского
прогресса. В отдалении лет маячат уже и реформы Петра Первого, и "оград узор
чугунный" грядущего Петербурга, и громозвучная слава румянцевских и
суворовских побед, и золотой век пушкинской поэзии, и великая проза
девятнадцатого столетия с Львом Толстым и Достоевским, возглавляющими целую
плеяду сверкающих талантов.
Не забудем и про иные звенья этой легенды: предательство рязанского князя
Олега, заключившего тайный союз с Мамаем, литовская рать Ягайлы, всего за
сорок верст не поспевшая к бою, и, наконец, ширь Куликова поля с Красным
холмом, на коем, по преданию, стоял сам Мамай, обозревая сражение, и откуда
он кинулся в бег...
В эту основную схему вливаются ручейками более мелкие подробности,
например, о новгородцах, не успевших или не захотевших прийти на помощь
Москве, о поведении самого Дмитрия до и во время битвы (чего стоит недавно
возникшая гипотеза о каких-то якобы бывших хитрых передвижениях Дмитрия,
цель которых была - сбить с панталыку литовского князя Ягайлу...) и проч., и
проч.
Ну и, конечно, как-то неудобно при сем вспоминать о погроме Московского
княжества Тохтамышем в 1382 году, о тех непростых и неоднозначных процессах,
которые происходили в Великой степи в это время, о предательской роли
нижегородских князей... Хотя применительно к Олегу Рязанскому никто как-то
не смущается повторять, что он был враг Москвы и союзник Мамая.
Чрезвычайно скромно при этом, с опусканием глаз, шепотом, со многими
недомолвками изъясняют историки всю длительную и достаточно некрасивую
череду московских притязаний на исконные рязанские земли и города, череду
ударов в спину, измен и полуизмен, а уж о том, что Олег был самостоятельным
государем, великим князем и в таковом качестве так же мог изменить Дмитрию,
как, скажем, Рейган Горбачеву, об этом и вовсе предпочитают не упоминать.
Ну, и еще спросим: из кого состояла русская рать?
Кто был на стороне Мамая и кто стоял за его спиною?
Пришли или не пришли все-таки новгородцы на Куликово поле?
Да и где была сама битва, на какой стороне Непрядвы? (А следовательно,
каков был стратегический замысел сражения и кто его начертал?) Обо всем этом
говорить начали лишь в самое недавнее время.
Ну, а почему, и как, и по какой причине все-таки Ягайло, пройдя со своею
ратью добрую тыщу верст, не успел преодолеть последних сорока - об этом и
доселе внятного ответа я нигде не услышал. Приходится вновь и по-новому
залезать в хартии седой старины, приходится покушаться на многие устоявшиеся
представления, вызывая раздражение и недоумение многих и многих читателей...
Но истина, повторим, дороже всего!
Итак, Ягайло. Отсюда, пожалуй, и начнем. С Литвы. С тех драматических
событий, которые развернулись в великом княжестве Литовском после смерти
Ольгерда и от которых, предварим, впрямую зависело неучастие Ягайлы в
знаменитом донском сражении.
Оговорюсь: в русских летописях переворот, учиненный Ягайлою, и гибель
Кейстута отнесены ко времени, предшествующему Куликовской битве. Однако по
всем данным западных (польских и немецких) хроник выясняется, что события
эти не предшествовали Куликову полю, а воспоследовали за ним, то есть
произошли в 1381 году. В точности последней даты не сомневается никто из
исследователей, и это очень важно и для нашего повествования, и для общей
оценки тогдашней расстановки политических сил.
Потому что, говоря о Мамае, нелепо говорить о всей Золотой Орде (о всей
Великой степи). Мамай держал в руках только правобережье Волги, ту часть
Дешт-и-Кипчака, которая была населена потомками половцев, и с юго-востока
его подпирала Белая Орда, объединившаяся с Синей с воцарением Тохтамыша
<Синяя Орда (потомков Шейбана) кочевала в пределах от Тюмени до Арала и
далее, вплоть до Мангышлака (до Каспия), где был родовой улус Тохтамыша.
Белая Орда располагалась в верховьях Иртыша, опять же доходя до Арала.
Урус-хан белоордынский раздвинул ее пределы вплоть до Каспия и Волги,
захватив Мангышлак.>. И как раз накануне Куликовской битвы началось
наступление Тохтамышевой Орды на Мамаеву, наступление, при котором Мамай
сразу же потерял и Сарай, и Хаджитархан, и все кочевья на левом берегу
Итиля. А за спиною Тохтамыша стоял Тимур, и пусть не вдруг и не сразу, но
именно он решил в конце концов участь татарской державы на Волге.
Действия же самого Мамая, которому с упадком и потерею волжских городов
всегда и трагически не хватало денег, направлялись и подталкивались
генуэзцами, осуществлявшими собственную политику с далеко идущими замыслами
подчинения Владимирской Руси и тамошних государей своей торговой экспансии,
как это уже удалось им совершить с Византией.
Ну, а в Литве в эту пору велись тяжкие споры, шла ожесточенная борьба за
власть, и опять же перед лицом западной экспансии! Почему, в конце концов, и
удалось католикам подчинить и крестить упрямую Литву, целое столетие
сопротивлявшуюся всем притязаниям папской курии.
А Русь, та Русь, которая пришла на Куликово поле, была еще только
возникавшим, только создающимся государством. По точному определению Л. Н.
Гумилева, на Куликово поле вышли ратники разных русских княжеств, и
только с Куликова поля возвращались домой граждане единого русского
государства.
Скажем так: в сложенной нашей историографией легенде очень мало
исследованы реальные факты, события даже по широко известным источникам.
Затем - безмерно преувеличено военное значение битвы на Дону, и в той же
мере преуменьшено, недооценено даже ее идеологическое значение.
Итак - Литва.
Необычайно бурный расцвет Литвы и столь же быстрый закат ее
государственности требуют объяснений.
В литовском княжеском доме не было выработано - и даже не стремились к
тому! - твердого закона о престолонаследии. А это значит, что судьба страны
отдавалась в руки таланта или бездарности очередного захватчика власти и
законом земли признавалась не сдержанная ничем игра личных себялюбий.
Понимали ли это гении - Гедимин с Ольгердом? Кажется, что не понимали и они!
Понимали ли их дети, что государство для продолженности в веках нуждается в
скрепах, в твердых и единообразных законах, в неотторжимом праве
собственности (и наследования собственности!), наконец; в духовном
объединении, в религии - сколь возможно такожде единой? Нет, не понимали, не
поняли! Равнодушные к вере, считали принятие той или иной религии чисто
политическим и в значительной мере временным актом: и Витовт, и Ягайло были
дважды крещены - по православному и по католическому обряду, сверх того,
когда было надобно, взывали к древним языческим богам, не понимая каждый
раз, что же они творят и что сотворяется в результате за их спиною.
Болезнью Литвы явилось и ее безоглядное расширение на восток за счет
земель бывшей Киевской Руси. Слишком оказалось легким это подчинение! Не
чаяли оттого и сопротивления духовного, по произволу намерив обратить в
католичество православный народ. И вот вместо того чтобы объединить верою
две составляющих Великую Литву нации, безнадежно разъединили их! Вместо того
чтобы при двух этносах (литовском и русском) создать один строй и одну веру,
создали три этноса, три строя и две враждующих веры. Стоило ли с таким
напряжением завоевывать русские земли, чтобы подарить и их, и саму Литву
стареющей Польше?
Мертвый Ольгерд проиграл мертвому Алексию, ибо первый строил себе
прижизненную хоромину, и она начала разваливать сразу после его смерти,
второй же заложил фундамент здания, продолженного в веках, и оно-то как раз
и начало жить, расти и укрепляться после его смерти.
Странным образом мыслители нашего времени, которые пишут о том, что-де
Литва XIV столетия обогнала Русь в развитии своем (невзирая на то, что
плачевные последствия жадных завоевателей Гедиминовичей у них у всех на
глазах!), странным образом даже не видят, не понимают, что строить можно и
нужно лишь то, что найдет твердое продолжение во времени и не исчезнет с
жизнью создателя своего! Во всегдашнем и неисходном трагическом противоречии
смертного человеческого "я", в неизбежной гибели вот этой бренной, данной на
время плоти, этого сознания, воли, жажды действования и бессмертия рода,
бессмертия вечно меняющейся, но вечно повторяемой в поколениях жизни
человеческого племени (этноса, нации, а в пределе - всего человечества), в
вечном этом противоречии и в вечной борьбе тот, кто основывает свои усилия
на "я", на личном и смертном, выигрывает лишь на краткий срок, именно на
срок, отмеренный ему как смертному, много ежели еще и его ближайшему
потомку. Но затем, но после и неизбежно побеждает тот, кто работал на
грядущее, чьи усилия были направлены не к самоутверждению, но к утверждению
соборного начала, соборной духовной целостности. И опять - не самою ли яркою
стезею подобного, жертвенного, за други своя подвига оказалась стремительно
краткая в земной жизни (всего полтора месяца от Нагорной проповеди до
Голгофы) и властно продолженная в века, вот уже и два тысячелетия не
угасающая стезя и подвиг Спасителя?
Ольгерд, впрочем, умел себя ограничить. Он не рассорился ни с Кейстутом,
ни с Любартом и тем сохранил в целости Литву. При своей жизни!
У великого Гедимина было семь сыновей. Утеснив одних, расправившись с
другими <Знаменитый московский воевода, выходец с Волыни, князь Дмитрий
Боброк, по многим данным, был тоже родом из Гедиминовичей. Возможно,
Кориатович, и тогда сестра Дмитрия была выдана за него еще в бытность
Боброка у себя на родине. Кстати, тогда устраняется недоумение с сестрами
князя Дмитр
...Закладка в соц.сетях
