Жанр: История
Государи Московские 6. Отречение
...ж сидят тесно по лавкам, вперяя очи в князя. В самом углу Дмитрий
Боброк. Давеча Дуня намекнула Дмитрию, что Боброк вдовец, а Нюша, сестра
Дмитрия, уже на выданье, и великий князь, мгновеньями отвлекаясь от дела,
разглядывает по-новому чеканный лик волынского воеводы.
- Женишь на Анне, верный из верных будет тебе! - сказала давеча Дуня, и
теперь Дмитрий, хмурясь, исподлобья, украдкою изучает возможного своего
шурина. Красив! И не сказать, чтобы стар! Поди, Дуня с сестрой уже и промеж
себя сговорили!
- Одним махом кончить войну! - произносит вслух Иван Мороз. Боброк
молчит, хмурит густые брови. Ему затея не по нраву, хотя и отрекаться от нее
смысла нет. Федор Кошка не стал бы баять пустого.
Алексий взглядывает исподлобья, медлит. Взгляд его строг, но он тоже не
думает сказать "нет" и озабочен лишь тем, где взять эдакую прорву серебра.
Десять тысяч! Москву из камени построить мочно и всю рать заново вооружить!
- Десять тысячей серебра! - раздумчиво повторяет Зернов. - Ежели всех
бояр упросить...
- Стефан Комнин обещает заем от греческих гостей-сурожан в четыре тысячи!
- строго отвечает Алексий, сверкнув взором, и вновь склоняет сухую лобастую
голову.
- Заемное серебро дорого, да и не достанет все одно! Ежели объявить бор
по волости? - предлагает Александр Всеволож.
- Народ оскудел! - твердо и кратко возражает Иван Мороз. Тяжкий прошедший
год и дань, которую собирали, дабы удоволить княжеских должников прошлою
осенью, помнятся всем.
Окольничий Тимофей Вельяминов яро ерошит волосы.
- Посад надобно потрясти! Не может того быть, чтобы не набрали! Ты как,
Василий? - обращается он к брату. Тысяцкий смотрит, думает, с хрипом выдыхая
воздух из больной груди. Чуется, что он уже "там" и больше слушает себя
самого, чем окружающих. Но и он, пересиливая немощь плоти, склоняет багровую
шею.
- Тысячи две на посаде соберем! - говорит, подумав. И тоже - не ведая
явно иной неудоби, а токмо трудноту насущную от тягостей недавнего
литовского разора и летошнего голода.
- Сколько может дать церковь?! - спрашивает Митяй, на сей раз заставив
митрополита взглянуть на него.
- Церковь - даст... - Алексий обжигает мгновенным взором своего
супротивника и вновь потупляет очи. Все московские великие бояре ведают, что
об ином владыку спрашивать непристойно, один Митяй все еще этого не может
постичь.
Дмитрий растерян. Поворачивает то к тому, то к другому широкое лицо с
пятнами лихорадочного румянца, выступающими всегда, когда князь взволнован
или гневен. Он так был горд недавним стоянием у Любутска! Так радовал
победе, тому, что сам грозный Ольгерд отступил перед ним! И теперь бы начать
отбивать у Михайлы по очереди великокняжеские города... А ему предлагают
неслыханное, ни на что не похожее дело, скорее торговую сделку, пристойную
хитрым грекам или настырным генуэзским фрягам, а не ему! Но и Боброк не
возражает, и старый владыка мыслит согласно с прочими... И, как это было
когда-то при Калите и Узбеке, вновь ратную силу, кровь и осады городов
должно заменить тяжелое русское серебро. (То самое, перенять которое у него,
Дмитрия, хочет Михайло, разграбивший Торжок!) - Десять тысячей! - повторяет
Андрей Одинец.
- Десят тысячей... Ежели каждому из бояр... - осторожно начинает Федор
Свибло (князю помочь надобно всяко, и нелепо держать в сундуках то, что -
вынутое из них - обеспечивает полноту власти).
"Серебром и златом не налезу (добуду) дружины, дружиною же налезу серебро
и злато!" - сказал некогда киевский князь Владимир Святославич, креститель
Руси. А вот им теперь надобно не дружиною, но златом одолевать соперника.
Сказать то, что сказал Владимир равноапостольный, возможно тому, кто не
платит ордынского выхода! А у них - отнята честь. Пока отнята! Хоть и то
есть, что порою превыше чести. Гневая, ненавидя друг друга, они в тяжкий час
делают совокупное дело сообща и в час этот забывают о розни, взаимном
нелюбии и даже о корысти своей. Ибо для них покамест ближнее не застит
дальнего, как то совершается с роковой неизбежностью в века упадка.
- Тысячи две... Ну, три! Ежели со всех бояр и с городов...
- Тесть-от князев не даст взаймы? - неуверенно вопрошает Матвей.
- У самого нет! - отрывисто отвечает Дмитрий.
Тесть, Дмитрий Костянтиныч Суздальский, затеял возводить каменный кремник
в Нижнем, а Борис Костянтиныч строит город Курмыш на Суре Поганой (и, сверх
того, тайно держит сторону Михаила) - у того и другого, кроме долгов, ничего
нет! И у ростовчан или ярославцев не спросишь! Князья, что покрупнее, ждут,
чем окончит пря московского князя с Тверью. Тут не размахнешь, не пошлешь в
город за серебром, как посылывал Калита в Ростов Великий! Мигом откачнут к
Михайле!
Десять тысяч! За десять тысяч, пишет из Орды Федор Кошка, Мамай продаст
москвичам княжича Ивашку, старшего сына тверского князя. Продаст наверное.
Вот! И не надо городов брать!
Бояре, чуя правоту Федора, все согласны. Данило Феофаныч вздыхает:
- Надобно киличеев слать! Выкупил бы только опосле Михайло у нас сына
своего!
Глава 58
Федор Кошка не зря просидел в Орде все то время, пока тут ратились,
отбирая друг у друга грады и волости. Он дождался наконец того чаемого им
мгновения, когда Мамаю вновь и позарез потребовалось русское серебро. Речь
шла о подкупе ордынских эмиров, и Федор уведал, каких. Тверские бояре давали
Мамаю четыре тысячи, со скрипом - пять, чтобы он только отобрал ярлык у
Дмитрия. Выяснилось это окончательно в укромной, с глазу на глаз, беседе с
всесильным темником. Федор Кошка минуту глядел на Мамая именно кошачьим,
пристально-жадным, взглядом и наконец произнес:
- Мы заплатим и не четыре, и не пять тысяч, как просишь ты. Мы заплатим
десять тысячей серебра, токмо выдай нам Ивашку Тверского на руки!
Мамай, насупленный, думал. Удивленно разглядывал хищно-просительный лик
Федора. Предложенная сумма перекрывала все мыслимые представления. Ни фряги,
которые обманывают его, неслыханно наживаясь на живом товаре, ни даже
тверичи не могли бы ему предложить столько.
- Убьете? - жестко вопросил Мамай. Федор отчаянно завертел головой.
- Ни, ни! Волос не упадет! Будем держать у себя в заложниках миру ради!
- Когда серебро? - вопросил Мамай горловым низким голосом. Он не думал,
что совершает подлость. Думал о том, что договор с Дмитрием об ордынском
выходе доныне не пересмотрен. Потребовать? Потом! Впрочем, о "потом" Мамай
думать не очень умел. То, что предложила Москва, было не "потом", а "сразу".
- Заплатишь, получишь ворога своего! - твердо обещал он Федору.
И второй раз в тот же день пришлось ответить Кошке на заданный Мамаем
вопрос. Уже дома, в шатре, у своих, когда составляли срочное послание
великому князю.
- Великая гадина, однако, этот твой Мамай! - произнес, покачивая головой
и вздыхая, младший Морозов - У нас хоть его не убьют, Ивашку-то?
- Рази ж мочно! - живо возразил Федор и прибавил раздумчиво:
- Мне ить и самому пакостно стало, когда его на таковое дело согласил!
Видать по всему, недолго они тут просидят с ханом своим! То ли Урус, то ли
Тимур, а кто-нито его да прихлопнет! Ежели не сам Мамай себя генуэзским
фрягам продаст! А мальчишку жаль, коли уморят его у нас на Москве! Доброй
вышел бы князь!
- Уморить могут?
- Не ведаю! Как ся Михайло князь покажет! На то и война! Двух великих
князей владимирских, сам понимай, не может быть на Руси!
Весело бегут кони по первой пороше, первому молодому снегу, засыпавшему
твердую, промороженную землю. Необлетевшие березы, полные золотой,
слепительно-яркой на белизне снегов листвы, стоят, словно диковинные,
горящие холодным золотым огнем свечи. Всхрапывает конь, равномерно
покачивается новая расписная дуга. Вторые сани, виляя, несутся вослед
первым. Ременный конец, которым привязана поводная лошадь к задку передних
пошевней, то натягивается, то провисает. Когда кобыла, часто работая ногами
и роняя клочья пены с удил, слишком приближается к задку саней, Иван
взмахивает кнутом, осаживая:
- Н-но! Шалая!
Во вторых розвальнях связанная полуторагодовалая телушка, в первых -
мешки с зерном и Наталья, замотанная в шерстяной плат, утонувшая в мужевом
тулупе, рядом с сыном.
Иван привстает, щегольски правит, стоя на напруженных, раскорякой, ногах.
Мать дергает его за полу зипуна, необидно усаживает:
- Не хвались! Сутки ить в санях не простоишь!
Едут под Рузу, к Услюмову сыну Лутоне, проведать, как там и что.
Наталья только что привела осенний обоз на Москву, сдала хлеб и вот
решила проведать племянника.
Иван в этом году (весной сравнялось четырнадцать) сильно пошел в рост,
голос начал ломаться. А сыновца, поди, и не узнать! - думает Наталья.
Посылала хлеб, на словах передавали, что жив, а какой стал - не видела.
Ночевали в деревне под Рузою. Снова ехали. Лесная тропа была намята до
твердоты санной ездой. Значит, люди жили тут, даже умножились. И верно, на
старом пожоге стояла белая, только что срубленная изба. Знакомый дом, тот же
сосед, та же жонка. Выбежали, узнали. Как же, как же!
- Лутоха!
Услюмов отрок вышел на крыльцо, остановился, застенчиво зарозовев. Он
вытянулся, лицо оделось уже первым пухом, но был худ, чуялось, невдосталь и
ест. Наталья пригнула к себе, облобызала племянника. Иван, как взрослый,
подал двоюроднику ладонь, но не утерпел, дернул, стараясь стащить с места.
Лутоня устоял, усмехнувшись, сам, дернув, перетянул Ваняту к себе. Все же
был тремя годами старше.
В горнице встретила застенчиво девушка с пунцово-зардевшимся лицом.
- Соседка! - бросил Лутоня нарочито небрежно. - Мотей зовут! Помогает мне
тута...
Они стали рядом, точно нашкодившие дети. Худой высокий отрок и невеликая,
по плечо ему, девонька с едва намеченной грудью и красными от работы на
холоде руками, которыми она мяла суровый передник, не смея поднять глаз на
тетку-боярыню.
Скоро, впрочем, первое смущение прошло. Мотя засуетилась, накрывая на
стол. Развязали телушку, завели в хлев, где бык (уже не бычок, а бычина с
низко висящим подгрудком, с широкою породистой мордой и страшенными - в
основании и двумя ладонями не обхватить - рогами) снисходительно обнюхал
заробевшую, еще не готовую невесту и отворотил морду, продолжая медленно
жевать сенной клок и уставя сонные, с поволокою, глаза на новых гостей.
- Коров ко мне водят! - похвастал Лутоня. - Такого быка ни у кого нет, да
заматерел! Нынче с привязи и спускать опасно... Бить надобно! - присовокупил
он с сожалением, глядя на красавца - единственную оставшуюся память ото всей
отцовской скотины.
- Погоди, пущай обгуляет телушку, даром, что ли, везли! - возразила
Наталья, оглаживая бычью морду. Тот мотанул головой, прочертив рогами кривой
след в воздухе, и снова замер, лениво пережевывая корм.
- И пчелы есть! - с гордостью говорил Лутоня. - Нынче мед у меня купляли
даже!
В избе уже весело гудела растопленная печь, что-то скворчало в глиняной
латке. Пока Иван с Лутонею, натужась, заносили хлеб в холодную клеть,
ссыпали зерно в лари, распрягали и заводили коней в стойла, поспело
немудреное варево, и Наталья, щедро достав из укладки гостинцы, уставила и
украсила стол салом, копченой уткой, грудкою московских имбирных пряников и
вельяминовским, белого теста рыбником с половиною жирной стерляди.
Лутоня ел столь торопливо и жадно, что Наталья украдкою даже всплакнула,
промокнув укромную слезу концом головного платка. Досыта, поди, с той-то
поры ни разу не едал!
К трапезе зашла и соседка. Чинно сидела за столом, отламывала по кусочку
от пряника, мерила Наталью глазами.
- Дети-то! - начала, когда уже отъели и принялись собирать со стола.
Мотя, сбрусвянев, уронила латку и выбежала вон из избы. Лутоня неспешно
встал и вышел следом за нею.
- Грех один! - не то жаловалась, не то объясняла баба. - Мы-то уж и
срамим, а все, как свет, к ему да к ему! Оженить бы их, што ли... - Она
просительно подняла глаза на Наталью, и та, склонив голову, отмолвила
кратко:
- Потолкую с ними сама!
Соседка вышла в сумнении. Как ни беден был нынче Лутоня, а все ж таки -
боярская родня!
Наталья вечером зазвала племянника и девушку в сельник, долго беседовала
с ними. Ивану сказала потом не без торжественности:
- Женим! Любят друг друга!
Иван насупился, хмыкнул. Показалось, теряет товарища. Подумавши,
переборол себя и вдруг, широко улыбнувшись, предложил.
- Мамо! А мы им кобылу нашу подарим! И сани!
Наталья, не отвечая, молча привлекла к себе сына и крепко поцеловала в
лоб.
- Батька твой то же бы самое предложил! - сказала и заплакала вновь, так
похож был сейчас Иван на покойного Никиту Федорова!
Назавтра Наталья благословляла жениха с невестой иконою. Съездили за
попом.
За свадебным столом оказалось неожиданно много народу. Пришлось развязать
мошну, дабы не бить своей скотины, которой у Лутони, почитай, и совсем не
было, и не ударить в грязь лицом. Пели старинные величанья, шутили, вгоняя
молодых в краску. Гости разошлись уже за полночь.
- Сена накосил? - строго спрашивала тетка на другой день после свадьбы
заспанного Лутоню, пока Мотя, счастливая, с припухшими от поцелуев глазами,
прибирала столы. - Кобылу тебе оставляем, от нас с Иваном, не уморишь ее?
- Што ты, тятя Наталья! - Лутоня даже руками замахал. - Да я... Две копны
у меня уже есть, думал Рождеством продать в Рузе... - Он присел, морща лоб,
стал прикидывать, сколько надобно сенов на кобылу с телушкою.
- Купить есть на что? - прервала его расчеты Наталья. - Словом, вот!
Держи! Тута две полугривны, только сена купляй сразу, не жди до весны!
Конем и вывезешь! А то по весне и заплатить придет вдвое, и возить
намучаешься по глубокому-то снегу!
Лутоня кивнул. Это он понимал хорошо. Потом сполз с лавки, стал на колени
и земно поклонился Наталье.
- Ну, племянник! Встань, встань! - Наталья положила ему руки на плечи.
Лутоня плакал. Дав справиться с собою, подняла, успокоила.
- Я думал, за Мотю станешь корить! - шепотом признался Лутоня на
расставании.
И вот они снова едут, пустые, на одних санях. Весело бежит конь. Идет
снег. Зима наступила полная, и теперь оттепели не жди до весны! Небо
серо-сиреневое, мягкое, оно много темнее белого снега, и давешние березы уже
облетели и лишь чуть-чуть посвечивают тусклыми блестками остатнего пожухлого
золота.
Ивашку, купленного тверского княжича, привезли на Москву в Филиппово
заговенье, на второй день. Старый митрополит сам встречал дорогой поезд и
твердо, прекращая все недоумения, повелел отвести пленника к себе, на
митрополичий двор. Дмитрию, не сожидая вопроса, высказал:
- Случись со княжичем какая беда, от одних покоров погибнем! - И Дмитрий,
подумавши, полностью согласился с митрополитом.
Ближайшим итогом привоза явилось то, что спустя немногим больше месяца,
после Рождества, Михаил Василич Кашинский сложил целованье князю Михайле и
укатил из Кашина в Москву, откуда устремился в Орду хлопотать о своих правах
под тверским родичем.
Тем же Рождеством, значительно усилив князя Олега, умер Владимир
Пронский, а первого марта - князь Еремей, подручник Михайлы Александровича.
Тем же мартом, двадцать седьмого, в самом конце года, скончался тверской
владыка Василий Михайло сидел у постели своего епископа, многажды
пострадавшего за князя, а тот, умирающий, взглядывал заботно в очи своему
духовному сыну и говорил, трудно справляясь с дыханием.
- Оставляю тя, сыне... Прости... В тяжкий час! Иван в нятьи московском...
А токмо, молю, допрежь не говорил я того... Замирись, сыне!
Земля не приемлет тебя! Поздно! Ратный труд... Людие гибнут... Что ж
делать-то, княже! Видишь сам! Подвиг христианина в отречении! Смири себя
перед Господом!
Михайло молчал. Умирающий боялся за него, не хотел оставлять одного пред
ликом новой роковой трудноты. Сына могли уморить, отравить, зарезать - все
могли! Умирающий епископ знал это слишком хорошо, но знал и другое, о чем с
трудом и болью пытался поведать в свой смертный час.
- Земля не хочет! - повторил он со скорбью, и это были последние слова
старика. Михайло сам закрыл ему очи, не подпустивши священника, и уже когда
тело начало холодеть, встал, шатнувшись, крепко поцеловал владыку в лоб,
вышел стремительно из покоя.
Земля его не хотела! Новгород вновь призвал к себе московского князя
Владимира Андреича и, не желая смиряться с потерей Торжка, готовил, по
слухам, новые рати. Князья крупных уделов выжидали, не ввязываясь в спор.
Города приходилось брать приступом. Кто ведает, как повернулись бы
события, не захвати его в тот раз князь Дмитрий с владыкою Алексием в полон!
Двадцатого апреля, совершив подкоп, бежали из Твери, из погреба, взятые в
Торжке новогородцы Яков Ус и Глазач. (Захваченных новгородских бояр Михайло
не отпускал, требуя принять своего наместника в Новгород.) Весною же, едва
сошел снег, в Тверь начали стягивать изо всех тверских и новоторжских губ
мужиков на городовое дело. Копали ров и насыпали вал от Волги до Тьмаки,
заключая город в кольцо новых стен.
Михаил сам руководил работами, требуя свершить невозможное, и невозможное
было свершено, а Тверь в случае приступа московских ратей могла теперь
выдержать любую осаду.
С Москвою не было в это лето ни мира, ни войны. В июне Мамай пришел
набегом на Рязанскую землю, и князь Дмитрий со всеми силами Москвы и
подручных княжеств все лето стоял у Оки, на переправах, готовясь к бою с
Ордой.
В июле в Тверь приезжал посланец патриарха Филофея, болгарин Киприан.
От Киприана вновь осталось у Михайлы странное впечатление: будто бы друг
и будто бы вражеский соглядатай. Он толково и старательно выспросил и даже
записал все не правды Алексиевы, обещав повлиять на мнение патриарха, и
очень осторожно дал понять, что возможна замена старого митрополита иным
лицом, о чем хлопочут и литовские князья, озабоченные тем, что подвластные
им епископии долгое время остаются без пастырского оформления и надзора,
"понеже митрополит не выезжает за пределы земли Владимирской". Предлагал
также свое содействие в устроении мира с Москвой, указывая на общую беду,
проистекающую от "нечестивых агарян, сиречь татар". Князь не ответил
болгарину ни да ни нет, так и не понявши, кто перед ним: враг Алексия,
посланец Ольгерда или тайный возлюбленник московского великого князя?
Длилось немое и грозное противостояние. Сын тверского князя, Ивашка, как
звали его на Москве, сидел по-прежнему в московском нятьи, наместники
Михайлы - по городам. По-прежнему выжидали, оставаясь в стороне, ярославский
и ростовский князья. По-прежнему Борис не решался выступить один против
Москвы и старшего брата и тем поддержать князя Михайлу - слишком очевиден
был для него в этом случае скорый разгром. Тверские послы катались из Твери
в Москву и обратно. Дмитрий требовал ежели не отказа от прав на владимирский
стол, то, во всяком случае, признания его великим князем владимирским
согласно последнему ярлыку Мамая и очищения захваченных городов.
Михайловы бояре медлили, ждали вестей из Орды, ждали, что Мамай
победоносно перейдет Оку, и тогда возможно будет потребовать от Дмитрия
передачи власти. В городах шумели самостийные веча, епископы, ставленные
Алексием, призывали к верности московскому престолу, посадские и купцы в
спорах доходили до драк. Многие хотели заложиться за тверского князя, и
все-таки Москва побеждала. Медленно, но неуклонно мнение земли
поворачивалось в сторону князя Дмитрия, "законного", ибо государственные
усилия митрополита Петра, Калиты, Симеона, а паче всего владыки Алексия дали
свои плоды, связав судьбу русской земли с московским престолом. В какой час,
в какой миг понял это и уступил князь Михайло?
Он уступил в этот раз без боя, уступил сам, после того, как зимою,
двадцатого декабря, умер Михаил Василич Кашинский, а его сын, Василий, "по
совету с бабою, с княгинею со Оленою и с бояры с кашинским приехал в Тверь
ко князю великому Михаилу с челобитьем и вдашася в его волю". Это была
победа. С подчинением Кашина Михаил Тверской сразу становился сильнее и мог
вновь спорить с Москвой...
Он сидел один в горнице, куда удалялся теперь, когда одолевала тоска по
сыну. Даже ежели Иван вернется домой, что они с ним содеют, что станет с
детской душой после долгих месяцев заключения? Сломают? Ожесточат?
Озлобят?! Что возрастет в его сердце? Отчаяние? Ненависть? Страх? Кого он
увидит перед собою, получивши сына назад? Верни мне сына, Дмитрий! Да, ты
доказал, что значит Орда! Чего стоит Мамай! Но чего стоишь ты, великий князь
московский!
Мамай, получив серебро Дмитрия, удержал за собою Сарай. Он не винил
Мамая, он просто перестал ему верить. Ждали размирья с Москвой - об этом
шептали ему генуэзские фряги. Не дождались. Дмитрий простоял на Оке, так и
не обнажив меча.
Олег после нынешнего погрома не союзник. Новгородцы Торжок не
отстраивают, ждут, когда уйдут тверичи. Ольгерд опять послал войска на
Волынь. Нынешнею зимой он не выступит.
Сколько может длиться нынешнее противостояние? Наместники захваченных
городов доносят о смутах, не ведают, чем усмирять бунтующую чернь. Что же,
он должен будет в каждом городе, как в осаде, держать тверскую ратную силу?
Ярлык опять у Дмитрия, и это ведомо всем!
Да, он великий князь и останет великим князем тверским, ежели уступит
Дмитрию. Лукавил он разве, полагая Тверь, а не Москву наследницею власти в
земле Владимирской? Сколь красноречиво глаголют летописи, и сколь жалок
лепет потомков, в крови которых нет воли и мужества великих отцов!
Скрипнула дверь. По легким шагам за спиною узнал, не оборачиваясь,
Евдокию. Поднял руку, предостерегая, дабы не говорила о сыне. Помедлив,
сказал:
- У тебя их еще трое!
- Неужели?!
- Молчи!
- Я гадала нынче в Сочельник...
- Ну?
- И видела его лицо... Жалкое такое, думаю - болен!
- Алексий - врач. Болящего он вылечит, ежели не захочет уморить!
Евдокия всхлипнула. Страшась остаться и не в силах уйти, она стояла у
порога, полуприкрывши дверь.
- Кто помогал новогородским узникам бежать? Пройти всю Тверь?
Миновать стены и выйти из города? Измена тут, в городе! Князь я еще али
нет?! Или и меня вместе с сыном продали Москве?
- Миша, милый... Мне страшно, я... боюсь за тебя!
- Бойся за сына! Я не сойду с ума и не перережу себе горла! Слышишь?!
- Он яростно обернулся, вперил мрачный взор в растерянное лицо жены. Она
задрожала, вот-вот упадет на колени, будет его умолять... - Ступай!
Покоя не было. Он встал. Сам запер за женою дверь. Расхаживая по горнице,
вспомнил вдруг, как весело, со славщиками и крестным ходом, справляли
нынешнее Рождество. Ему одному было не до веселья. То, что собиралось,
скапливалось целый год, нынче прорвалось истечением гноя. Он ненавидел себя,
других, родимую Тверь, престол, владыку Алексия, бояр, смердов, князей... Он
был один! Он, как Кантакузин, надумал в одиночку спасать родину, а земля не
хочет того. "Не хочет земля! - почти закричал он. - И твоя, тверская?" -
вопросил спокойно внутренний голос, и Михайло, до того метавшийся
взад-вперед по горнице, застыл, слушая, будто бы кто-то, внутри него сущий,
разговаривал с ним.
- Ты же сам, сам отверг власть, отказавшись от татарской помочи!
Мамай не простил тебе этого и не простит никогда! Ты плюнул ему в лицо,
ты сказал ему: "Вонючий степняк, не нужна помочь твоих грабителей!" - вот
что ты сказал ему!
А Ольгерд? Будет он ждать, когда у него под боком возникнет великое
Тверское княжество и, поглотив Новгород, начнет отбирать у него захваченные
русские волости одну за другой? Ты ворог шурину своему, потому что захотел
не подчиненья, не помощи сильного, а величия родимой земле и славы в веках!
А ратники, которые погибнут в напрасных боях? А сожженные города,
сгоревшие иконы и книги, пеплом развеянная мудрость иных поколений? Ради
чего ты снова и снова бросаешься в бой?
- Ради чего? - спрашивает Михаил. - Ради великого прошлого! Ради могил и
памяти отчей! Ради тех, которые придут после нас и будут, должны ведать, что
пращуры их не были половой, перстью, разносимою ветром, что были они
отборным зерном и оно взошло!
- Война никого не учит и не воспитывает. Она только отбирает жизни.
Воспитывает поколения мирный труд. Ежедневное усилие пахаря важнее
подвигов на поле брани!
- Но и пахарь не жив без защиты и обороны воинской!
- Тебе предлагают мир, а не сдачу и плен. Дмитрий достаточно укрощен, а
мненье русской земли тебе ведомо! - звучит бесстрастный внутренний голос. -
Именно теперь, когда Кашин в твоей воле, уместно заключить мир с Дмитрием!
- Хорошо! - говорит Михаил, уже сдаваясь голосу, и повторяет вслух:
- Хорошо! Но что настанет потом?
- Ты получишь сына! Это уже немало! И земля обретет тишину!
- А воля? А власть? А слава?
- Ты все это видел во время пожара Торжка! - жестоко отвечает голос.
- И ужели не усладил себя до конца? Пять скудельниц трупья собрали после
тебя в городе, не считая тех, кто сгорел без останка или утонул в Тверце!
Татары не сумели бы совершить большего!
Михайло берет себя руками за голову, голова в огне. Череп вот-вот
разорвет, вот-вот лопнут жилы и хлынет кровь и ему станет легко-легко, он
исчезнет, обратится в ничто, и - тогда?
- Тогда твои бояре заключ
...Закладка в соц.сетях
