Жанр: История
Государи Московские 6. Отречение
... Да,
конечно, и угроза католической экспансии привязывала Новгород к Владимирской
митрополии, и тут, конечно, сказалась дальновидная политика владыки Алексия.
Да, разумеется, сработали и торговые интересы Господина Великого Новгорода,
которым потеря Торжка грозила всяческим ущемлением и разором, ибо сам собою
перекрывался путь на Волгу, на Низ, в богатые восточные и греческие города,
перекрывался тот постоянный серебряный ручей, который поил и поил северную
вечевую республику, создавая резное и белокаменное чудо на Волхове, в бедном
лесном и суровом краю, где только торговля, размахнувшаяся на полмира, и
могла породить ту сказочную красоту, скупые остатки которой и ныне, шесть
столетий спустя, поражают воображение вдумчивого путешественника...
Михаил Святой споткнулся на Новгороде, вернее на споре из-за Торжка, под
которым он наголову разбил отборное новогородское войско во главе с лучшими
"вятшими" мужиками Господина Великого Новагорода, так и не простившими
тверскому герою этого разгрома, как и взятого тверичами на щит Торжка.
Михайло Александрович совершил то же самое и - с теми же последствиями. В
грозный час осады Твери новгородская рать явилась, не умедлив, под стены
города, "отмщая обиду новогородскую".
Откуда оно вообще бралось, клятое новогородское весовое серебро?
Новгород много строил и покупал много. Сукна, бархаты, оружие, датская
сельдь, голландское полотно являлись в новгородском торгу не от случая к
случаю, а как постоянные статьи ввоза. Для того, чтобы получать еще и
серебро, вывоз Господина Великого Новагорода должен был намного превышать
ввоз. Вывозил Новгород и полотно, и посуду, и ковань, и железный товар
(замки новгородской работы славились на европейских рынках), но главными
статьями вывоза все-таки являлось сырье: воск, сало морского зверя (ворвань,
тюлений жир) и меха.
Государство, вывозящее сырье, разоряется. Это истина хоть и горькая, но
святая. Разорение при этом происходит двоякое. Во-первых, исчезает,
истощается само сырье; во-вторых, падает уровень мастерства граждан, ибо
заготовка сырья обычно требует минимальных навыков, а зажиточность
государств впрямую зависит от уровня квалификации труженика. По той же
причине богатеет государство, ввозящее сырье. Оно не теряет национального
добра, а за счет обработки и переработки ввозимого сырья рабочие навыки ее
граждан непрерывно повышаются.
Почему же не разорялся, а рос и хорошел Новгород? Во-первых, потому, что
имел свое крепкое ремесло. По уровню мастерства новгородские ремесленники
долгое время превосходили всех прочих русичей. Во-вторых, потому, что он
продавал товар, дорогой сам по себе: стоимость шитья меховой одежды
смехотворна по сравнению со стоимостью мехов, так же как и изготовление
свечей не намного повышало стоимость новогородского воска.
(Русские воск и сало обеспечивали в ту пору главным образом нужду
западно-европейских городов в освещении.) А убыль пушного зверя новгородцы
до поры восполняли, захватывая все новые и новые пространства русского
Севера. И тек ручей из серебра, в условиях XIV столетия, в условиях
постоянной выплаты ордынской дани означавший не просто богатство - власть.
Излишне объяснять, почему князь Михайло бросил свои рати под Торжок.
Он попросту не мог поступить иначе. Серебряный новогородский ручей надо
было попытаться направить в тверскую казну. Отвоевывая у Дмитрия территорию
великого княжения владимирского, Михайло рано или поздно должен был, скажем
даже так: обязан был наложить руку на Новгород.
Лунный свет льется в отверстые окошка с выставленными прохлады ради
оконницами. Лунный колдовской свет льется, играя по камням, опадая струями,
водопадом тяжелых капель с тонким неслышимым звоном - то ли рыбья,
сверкающая опалами чешуя, то ли жидкая, в берега налитая лунная влага
далекого Белого моря... Капли, сверкая в лучах луны, падают, плющась о
камень, отлетают в стороны уже почти затвердевшими лунными кругляками
иноземных кораблеников, беззвучно рушатся грудами новогородских серебряных
гривен. Лунный свет играет на полу богатой изложни, на ширазском ковре, и
прихотливые красные узоры кажутся черными, точно застывшая кровь в зеленом
свете луны. Мальчики, княжичи, спят все трое. Спит в далекой Орде старший,
Иван, недавно приславший весточку: несколько нацарапанных на куске бересты
строк. Спит князь, спит Евдокия, счастливая, несмотря ни на что. Так редко
теперь видит она ладу своего, Михаила, в супружеской постели! Он спит,
запрокинув голову, складка, прорезавшая лоб, не разгладилась и во сне. Он
спит, и в сумраке полураздвинутого полога его лицо с запавшими щеками, с
этими новыми залысинами надо лбом, лицо, разучившееся улыбаться, кажется
мертвенно-строгим, пугающим, словно это и не он вовсе, а его великий дед,
Михайло Святой, спит на княжеском ложе, бессильно уронив тяжелые руки, спит
и стонет во сне. Бежит по камням серебряный лунный ручей, застывая гривнами
серебра. Плывут лодьи, везут дорогие меха сибирских соболей и куниц, седых
бобров, связки-сороковки беличьих шкурок - "мягкую рухлядь".
Везут из-за Камня какие-то старинные чаши и блюда с выбитыми на них
изображениями чудовищ и древних персидских царей, убивающих стрелами львов и
газелей, - "закамское серебро". Везут в лодьях воск, отлитый в большие
круги, схожие с иноземными желтыми твердыми сырами. Охочие молодцы
пробираются реками, волокут по бревнам сырые, неподъемные насады и струги.
Чьи-то жадные твердые пальцы мнут и щупают мех, ковыряют, пробуют на зуб
воск, и снова льется и льется серебряный тяжелый ручей, над которым когда-то
ворожил старый московский колдун Иван Калита, властью вымучивая серебро и
окупая тем серебром ярлыки на чужие княжества.
Михайло стонет во сне. В споре о вышней власти в земле Владимирской он
должен, обязан - и в этом его рок и судьба и настойчивая воля всей тверской
земли: думных бояр, нарочитой чади, купцов и даже смердов - наложить руку на
Новгород. Он до сих пор избегал этого. Бессознательно для себя щадил город
своего детства, город покойного Василия Калики, пока нынче сами же
новогородцы не похватали его, Михайловых, бояр, объявив князю войну не на
жизнь, а на смерть. И, как всегда, как было еще при дедушке Михаиле Святом,
роковой спор вспыхнул из-за Торжка.
Новгород никогда не спешил делиться доходами с великим князем
владимирским. Черный бор (поземельную дань с волостей) давал только после
ощутимых военных разгромов. Серебро, приносимое походами охочих молодцов и
торговлей, Новгород предпочитал тратить на себя, одеваясь в иноземные сукна
и бархаты и возводя белокаменные храмы. Не спешила делиться доходами с
митрополией и церковь новогородская. А за Торжок - передовой торговый пост
Великого Новагорода, откуда шел по Тверце и Волге прямой, уже без сухопутных
переволоков путь на нижнюю Волгу, в море Хвалынское, в легендарные земли
Востока, - за Торжок у Новгорода все четыре столетия его самостоятельности
шла с низовскими князьями почти непрерывная ратная пря.
И сколько раз в этих сшибках сгорал многострадальный город, и сколько раз
отстраивался вновь!
Под Торжок бросили новогородцы в споре с Михаилом Святым лучшие свои
силы. Трагедия (ветер возвращался на круги своя!) должна была повториться
при внуке героя, и в этом была роковая неизбежность, возвращавшаяся в
поколениях вновь и вновь. Чтобы одолеть в споре о столе владимирском, надо
было подчинить Новгород, то есть, прежде всего, захватить Торжок. Но
Новгород не хотел подчинения. А Торжок стоял, словно бы в насмешку, под
самою Тверью, что делало новогородцев всегдашними врагами тверичей и
великого князя тверского, почему и приглашали они к себе на стол князей
черниговских, смоленских, нижегородских, московских, но никогда тверских.
Михаил спит. Он видит сейчас омытый весеннею влагой, сияющий Новгород,
город, улицы которого замощены деревом, и нарочитые горожане в цветной
узорной обуви, не марая сапог, ходят пешком, толкаясь, как равные, в гордой
толпе ремесленников-горожан. Сейчас на Ильиной старый медведь, Василий
Данилыч Машков, не пораз хаживавший и на Печору, и на Югру, за Камень,
сидевший в нятьи московском во граде Переяславле, строит, помыслив о душе и
надумавши послужить Господу, храм Спаса - лучший, как окажется, спустя века,
в отдалении лет, лучший по гармонической соразмерности и по чистоте стиля
новогородский храм, расписанный вскоре одним из величайших художников
древности, Феофаном Греком, дивно изобразившим в палатке храма ветхозаветную
"Троицу", навеянную Машкову давними, в Переяславле, речами троицкого игумена
Сергия Радонежского.
Феофан еще только собирается на Русь. Сергий ныне, навряд воспоминая
новогородского боярина, рубит келью взамен сгоревшей своему ученику Мефодию
под Дмитровом. Еще не выстроен храм Спаса, еще не написана "Троица", еще
инок Андрей Рублев не встретился с греком Феофаном и не создал своей
божественной, уже не ветхозаветной, а православной, навеянной тем же Сергием
иконы, ныне известной всему миру. Так переплетаются судьбы и деяния людские
с путями художества, запечатлевающего то, что важнее сражений и побед -
духовное восхождение человечества.
Князь спит. Он не видит во сне ни несозданного храма, ни иконы,
написанной много спустя. Но он ведает - не смыслом, не памятью, а высшим
прозрением души, - что залитый лучами весеннего солнца город, который будет
он тщетно стараться подчинить себе (а когда, столетье спустя, московские
государи сумеют его подчинить, город умрет, оставив векам лишь несколько
случайно сохраненных блесток своей драгоценной чешуи, овеществленного
серебряного потока, сгустка усилий и воль, воплотившегося в строгом камне
соборов и властной живописи новогородских икон), что город этот должен
подарить миру великое, и его, Михайлы Тверского, усилия ныне направлены
будут противу того, что должно, что не может не произойти.
Князь чует это, хотя ничего не может и не должен изменить в сроках
судьбы, ведает, прозревает и мучительно стонет во сне.
Он просыпается, лежит с отверстыми очами, пугая Евдокию недвижностью
слепого взгляда, обращенного в ничто. Поход был сегодня днем решен думою.
Он не отменит соборного решения тверичей. Его сын, его надежда и кровь,
может статься, будет убит в Орде по наущению московитов в отместье за этот
поход. И тогда он себе не простит, и уже никогда не простит владыке Алексию.
...Лунное серебро черной тенью лежит на ковре. Дети спят. Трое отроков,
коим он должен оставить землю и власть, а не тень власти, даже ежели они
убьют его старшего мальчика... Как давно ты был, юный, сияющий Новгород! В
каких неведомых, небывалых веках они с Симеоном Гордым пели "Достойно" и
Симеон хотел, как сына, погладить его по голове? Где это на Ильиной старик
Данилыч с Иваном возводят нынче белокаменный храм Спаса?
Здесь ли, у Торга, на горке, или там, подалее, где хоромы самого боярина
Машкова? Напишут икону, поди, где вверху будет изображен Спаситель с
предстоящими, а внизу - все семейство Машковых, старейшие и молодшие, мужи и
жены, с лицами, обращенными горе, с молитвенно сложенными руками... И
поместят в храме... И это все, что останет от битв и мятежей, от походов в
Югру и за Камень, от пиров и празднеств, братчинных сходбищ плотничан, от
любви и нелюбия, от буйной младости и суровой скопидомной старости, ото
всего яркого и яростного, что стремительно изгибает в веках, ото всего, что
называется жизнью!
Ладонь Евдокии робко тянется к его лицу, трогает словно бы ненароком
щеку. Нет, князь не плачет. Наверно, думает! Она боится спросить,
потревожить и только робко, легко проводит пальцами по милому, такому
суровому нынче лицу любимого.
Глава 53
Что значит: "решает земля"? Далеко не всегда возможно разуметь под сим
бурные вечевые сходбища, ополчения горожан, толпы смердов, вооруженных
самодельными рогатинами и топорами. Решение земли может быть незримым во
внешних проявлениях своих, и все равно это будет решение, приговор, оспорить
который часто не по зубам полкам дворянской конницы в бронях и под
водительством опытных воевод.
Весною, когда литовские рати изгоном подошли к Переяславлю, под другим
Переяславлем,Рязанским, появились наспех собранные немногочисленные конные
дружины. Кто первый высказал, откуда пронеслось, что это - князь Олег,
неведомо. В городе уже били набат. Прончане бежали к стенам, на ходу обнажая
оружие, но улицу уже заполонила, сметая ратных, ликующая толпа горожан.
Бегущему к воротам ратнику кто-то из посадских подставляет подножку, у
другого осатаневшие бабы, порвав на нем сряду и расцарапав лицо, вырывают из
рук копье. Уже смерды рвутся к городским воротам и старшой пронской дружины,
вздумавший было обнажить саблю, пал в грязь, получивши ослопом по скуле, и
был затоптан в короткой яростной сшибке весело озверевшими посадскими, после
чего створы ворот размахнулись с натужным скрипом и Ольговы ратники под
дружный восторженный ор толпы, хищно пригибаясь к седлам, в опор ворвались в
город, устремляясь к детинцу, около которого, на мосту, уже кипит свалка,
льется кровь и сам Владимир Пронский, дважды раненный, отмахивается саблею
от направленных на него рогатин и дреколья, отступая под натиском горожан,
меж тем как его дружинники выводят из терема княгиню и волочат, тороча к
седлам, укладки с казной. Потеряв четверть ратников и почти все захваченное
у Олега добро, князь Владимир с соромом убрался из города и уже из Пронска,
проскакав, залитый кровью, шестьдесят верст, слал покаянно к Олегу, винясь,
называя себя по-прежнему младшим братом и прося о мире.
Замог ли бы тот же Олег, скажем, повести своих стремительных конников ну
не на Москву, а на Коломну хотя? Или на Владимиров Пронск? И не повел, а и
поведя, не добился бы легкой победы, ибо мненье земли в этом случае было бы
иным и сопротивление - упорным и долгим.
Земля, народ решает даже тогда, когда он нем и вроде бы позволяет
совершать над собою всяческое насилие.
Народ не всегда решает однозначно? И далеко не всегда "едиными усты"?
Да! Разумеется! Иначе не было бы и гражданских смут, а войны свелись к
защите рубежей страны от захватчиков.
Михаил Александрович Тверской опоздал на полстолетия. Земля, трудно
поворачивавшаяся к Москве, земля, для которой Михайло Святой и ныне был
героем-мучеником, не хотела теперь, уже не хотела тверской власти.
Великокняжеские города не открывали ворот Михаилу, их приходилось
завоевывать с бою, и тверские наместники в них сидели как на раскаленных
угольях, ожидая каждый час нятья и мятежа.
В Петрово говенье новгородская конная рать явилась в Торжок. Боя не было.
Тверской наместник был схвачен и выслан из города. Тверских бояр били,
выволакивая из теремов. На вымолах толпа грабила тверские торговые лодьи. И
все это - и всполошный перезвон колоколов, и пестрая мятущаяся толпа горожан
в улицах, и вече на площади, и Александр Обакумович, герой ушкуйных походов,
картинно, в черевчатом корзне с золотою запоною на плече, в шитых жемчугом
цветных сапогах, яростно бросающий в толпу с возвышения гордые слова о воле
и "праве во князьях" новогородской вечевой республики, и веселые конные
удальцы Господина Великого Новагорода, недавно бравшие на щит Булгар и
Нижний, и кипящий у вымолов торг, и грабеж, и клики - все под ярким весенним
солнцем, вспыхивающим на алых нарядах горожанок, лезвиях рогатин и
начищенном оружии дружин, все под вольным, пахнущим хвоей и влагою ветром, в
головокружительном упоении удали, удачи и дерзости.
Тут тоже решала земля, и тверской летописец недаром со скорбью записывал
позднее в харатьях, что "люди из городов так и не почали передаватися ко
князю к великому к Михаилу", несмотря ни на что: ни на ярлык Мамаев, ни на
тяжкую дань, наложенную воротившимся из Орды Дмитрием...
Но у новогородских бояр был свой счет и своя прехитрая политика: каждый
раз, в любой низовской замятне, поддерживать того князя, который не осильнел
и, следовательно, не позарится на новогородские права и вольности.
Ведали или нет многомудрые мужи Великого Новагорода, что нынче обманули
сами себя, что Москва, а не Тверь покончит через столетье с самим их
существованием и что переиначить историю, покончить с Москвою, сменить
великого князя московского могут они только теперь, и это их единственный и
последний након, иного не будет, ибо после Куликова поля никто уже не
посмеет да и не захочет спорить с Москвой? Быть может, и ведали! Ну, а
осильней Тверь, не свершила бы разве того же, что и Москва? Сама жизнь Руси
требовала единства власти, то есть в условиях четырнадцатого столетия -
монархии. И митрополит Алексий угадал правильно. Монархия же была невозможна
без подчинения Новгорода, как и других областных городов, без единой и все
подавляющей власти. Так в неизбежных надобностях эпохи подъема были заложены
зерна трагических событий позднейших веков.
В истории, как и в жизни, неможно отделить зло от добра. И единственное,
что остается нам, что оставляет жизнь и требуют воля и совесть христианина,
- постоянно усиливаться и ежечасно побеждать зло добром, ведая, что борьба
эта и есть истинная жизнь Духа в его земном бытии и что она - бесконечна,
вернее, бесконечно человечество, пока и доколе оно борется со злом, в чем бы
оно ни проявлялось: в насилии, во лжи или в преступном уничтожении среды
нашего обитания - все равно! Человек жив, доколе борется и ежечасно
одолевает зло.
Тверская рать князя Михайлы явилась под Торжок на третий день. Еще не
улегся хмель удачи, еще не утихли восторги новогородского мятежа, а ряды
тверской конной кованой рати и посаженного на коней крестьянского ополчения
уже оступили город.
Был понедельник, день памяти святого мученика Еремея, пол-обеда.
Веселый ветер трепал и развеивал стяги дружин. Мужики, слезая с коней,
становились плотною пешею ратью, уставя перед собою рогатины. Вдали
строились, посверкивая оружием, новогородские конные вои. Бояре в алых,
черевчатых, рудо-желтых, пурпурных и золотых корзнах выезжали наперед.
Сплошным потоком выливалась из ворот севшая на коней городская
новоторжская рать.
Вестоноши, под оглушительный писк дудок, помчались в сторону
выстроившегося немецким клином новогородского войска. Михаил в последний раз
предлагал новогородцам мир, требуя воротить награбленный товар, выдать
зачинщиков мятежа и принять обратно тверского наместника. "А яз у вас не
хочю ничего", - прибавлял князь, заранее отказываясь от полагающегося
условиями войны окупа с города и обещая ждать новогородского решения до
полудня.
Посланцы вернулись вскоре вместе с новогородскими боярами. Усом и
Глазачом, и Яков Ус, смело подъехав ко князю и усмехаясь ему в глаза,
повестил, что Новгород требует мира "на всей воле новогородской", а
наместника князя тверского не хочет, и братью свою не выдаст. Что же
касается угроз, то еще прадеды их говорили князю владимирскому в толикой
трудноте: "Паки ли твой меч, а наши головы?"
Михайло глядел, не отводя взора, в гордое, чуть заносчивое лицо
новогородца. Вскипевшего было боярина Захарью удержал мановением руки. Он не
испытывал зла к гордецу, замыслившему раздразнить его, князя, он не гневал,
он даже любил их, новогородских удальцов, и ведал, что победит.
Склоненьем шелома он отпустил новгородцев, и те, вздыбив и заворотя
лошадей, вихрем понеслись назад. Развеивались, жарко пылая на солнце, их
багряные корзна, сверкали отделанные серебром шеломы.
Он шагом проехал вдоль строя пешцев, внимательно вглядываясь в лица.
Призванные уже не впервой мужики были ныне, почитай, опытные воины и от
натиска конной рати не побегут. Ему показалось, что в одном из ратных он
узнал Онисима, но задерживаться было немочно. Конный таран новогородцев уже
пошел в суступ. Михаил положил руку на рукоять дорогой сабли. "С Богом!" -
сказал и, рысью проминовав последние ряды пешцев, въехал в ряды своего
запасного полка.
Тверские ратники заднего ряда клали рогатины на плечи передним. Онька сам
стал напереди, а сына поставил за спиною. Нынче на нем был толстый стеганый
тегилей и шелом. Он крепче уперся в землю, слегка расставив ноги в лаптях -
не поскользнула бы нога, тогда смерть! Сверкающий железом разноцветный
новгородский полк катился прямо на них. Он выбрал красивого боярина на
рослом коне и навел рогатину (вспомнился почему-то давний, едва не
пропоровший его рогами лось). Тверские лучники через головы пешцев осыпали
новогородцев ливнем стрел. Кони вставали на дыбы. Онька рыкнул и с громким
выдохом пырнул ратника рогатиною. Конская туша, как давний лось, обрушилась,
мало не смяв его копытами. Федор, спасая отца, в свою очередь изо всей силы
слепо ткнул копьем в конскую шею. Через поваленного, брыкающегося коня
перелетел стремглав второй новогородец. Онька ринул и его рогатиною.
Со всех сторон, падая, но не отступая, словно на покосе сметывая стога,
работали рогатинами тверичи. Хрип, мат, ржание, скрежет и лязг железа. Онька
не ведал сам, как оказался рядом с сыном и Фролом Недашевым плечо в плечо.
Загоряна отбивали рогатинами крутящийся в воздухе сабельный дождь, медленно
отступая. Вот дернулся и сник Фрол, вот Федор, споткнувшись о мертвого,
приник на колено - и у Оньки разом ухнуло сердце, - но тотчас встал и
яростно ударил рогатиною всадника, вздынувшего саблю над головою отца.
Потерянный удар скользом прошел по Онькиному шелому. Еще шаг, еще... Но то,
чего не ведали и не зрели тверские пешцы, ведал князь, победивший в этом бою
почти так же, как некогда победил новгородцев под Торжком его великий дед.
На новоторжскую городовую, неважно державшуюся в седлах конницу он обрушил
лучшую свою тверскую конную кованую дружину, смял, погнал и опрокинул
новоторжан на новгородское боярское ополчение, почти замкнув вражеское
войско в кольцо.
Он еще придерживал коня, озирая поле, еще придерживал запасный засадный
полк, и только углядев, что новгородцы вывели и ввели в бой уже все свои
силы, ударил сам в тыл новогородскому полку, довершая разгром.
Перед глазами неслось и скакало поле, лязгала сталь, кто-то встречный
валился с коня, метались в толпе бегущих алые боярские корзна, и над каждым
упавшим боярином тотчас возникала круговерть тел: срывали, вырывая друг у
друга, корзна, доспехи, дорогие порты, перстни и оружие. Битва завершалась
избиением. Потерявшие строй, рассеянные и растерянные новгородские кмети
стремглав, загоняя коней, уходили в сторону Новгорода.
Иные вбегали назад, в городские ворота. Уже вели связанных арканами
спешенных вятших мужей новогородских, уже собирали трупы. Воеводы скликали
ратных, поворачивая их в сторону городовых укреплений.
Александра Обакунова, убитого в первом суступе, принесли на корзне и
положили на землю у ног Михаилова коня. Лик новгородского воеводы был суров,
отверстые очи слепо глядели в небо, и навозная блестящая муха уже копошилась
хлопотливо на мертвой поверхности зрачка.
- Закройте ему глаза! - приказал Михаил и, отворотясь, поскакал в сторону
города, где ратные уже поджигали окологородье, выкуривая новоторжцев с
заборол.
Онька, когда схлынула конная новогородская лава, вытащил тяжко раненного
Фрола (Федора тоже задело, но скользом), перевязал, потом, натужась, сволок
кольчатую броню с убитого им новогородского боярина, подобрал оружие,
свирепо рявкнув на мужиков, вознамерившихся было выхватить добычу у него из
рук. И уже довершив все, увязав в торока добычу, узрел восстающую вдали
огненную метель и услышал низкий грозный гул огня, от которого Онисиму стало
страшнее, чем было до того в бою.
Единожды побывав в лесном пожаре, - когда медведи, лоси, волки, зайцы и
вепри неслись одичалым, потерявшим страх друг перед другом стадом, жар
шевелил волосы, с небес падали обгорелые птицы, и не найдись тогда
крохотного лесного озерца, где Онька отсиживался вчетвером с тощим
испуганным медведем и двумя лосями, не быть бы ему нонеча и под Торжком, -
единожды это повидав, страшился с тех пор Онисим низкого, грозного и глухого
голоса вырвавшегося на свободу пламени.
Оставив ребят с конями и добром, он, не ведая зачем, споро пошел один в
сторону города. Вместе с ним, россыпью, бежали иные тверские ратные. Гул
пламени по мере приближения становился все громче, все грознее. Вал огня,
пожравший пригородные хоромы, раздуваемый ветром, рванул через городовую
стену, и в городе сейчас творился ад.
Вся стена с бревенчатыми островерхими кострами пылала, как единый костер.
Пылали хоромы за стеною, из отверстых ворот выкидывались, выбегали с ревом и
воплями обожженные горожане. Суетилась толпа, потерявшие строй, уже
неподвластные приказу тверские ратные, осатанев, рвали добро из рук горожан.
На глазах Онисима какой-то ратник волок по земи жонку с растрепанными,
развитыми волосами, без повойника, срывал с нее атласный саян вместе с
рубахою, и та, забелев телом, страшно вскрикивая, корчилась в траве,
закрывая руками стыд, а мимо бежали, волочили что-то,
...Закладка в соц.сетях
