Жанр: История
Государи Московские 6. Отречение
..., и мурашки бегут по коже, и пот промочил уже всю
нижнюю, хрусткого шелку рубаху на спине.
Дальнейшее - как в тумане. Громкие голоса, хор, "здравствование".
Дружки стягивают с него дорожный опашень и зипун, кто-то соображает
переменить князю рубаху, вытирают вином лицо, шею, спину и грудь. И вот
свежая рубаха холодит плечи, и Федор Кошка на коленях хлопочет с тканым
поясом, подносят зипун цареградской парчи, застегивают праздничный золотой с
капторгами пояс, причесывают костяным новогородским гребнем непослушные,
торчащие врозь волосы, ободряют, подмигивают, натягивают на ноги тонкие
красные сапоги... За стеною, в столовой горнице, уже запевает хор: +++
А-ох, у нашей свахи, а-а,
Золотой кокошник
Головушку клонит, а-а,
Жемчужныя серьги
Уши обтянули, а-а,
Бобровая шуба
Плечи обломила, а-а...++++
Слышится рык свадебного тысяцкого, великого боярина Василия Окатьича.
В горницу вступают Дмитрий Зерно и Андрей Иваныч Акинфов, кланяются,
зовут князя ко столу. Он идет, мало что соображая и видя, его сажают,
расчищая дорогу, гремит хор: +++
Налетали, налетали ясны сокола,
Ой рано, ой рано, ой рано мое!++++
В горнице жарко от множества гостей, от целых пучков восковых
изукрашенных свеч в шандалах. Близит вывод невесты к столу (чин кое в чем
нарушен, в Нижнем уже было первое застолье, но - без жениха), и вот ведут,
ведут! Его подталкивают, он встает, неживыми руками мнет бахрому
расстеленного по краю стола полотенца.
Евдокия, четырнадцатилетняя суздальская княжна, уже развившаяся, с
высокою грудью, огромными голубыми глазами, завешенная до бровей густою
бахромой дорогой шелковой шали, отчего виднее становится нежный обвод
круглящихся щек и белой шеи, охваченной бирюзовым наборочником,
останавливается посреди горницы. Румянец вспыхивает у нее на лице, ходит
волнами, и Дмитрий густо, облегченно и благодарно краснеет. Невеста куда
проще Микулинской жены, проще и краше, на его погляд. Он видит
близко-поблизку испуганно-любопытный взгляд, сочные губы, не ведая в сей
миг, что любуется в девушке тем, что нравилось когда-то его прадеду и что
будет принято на Москве и века спустя как первый признак истинной женской
красоты ( о чем Иван Грозный когда-то напишет английской королеве, требуя
найти ему невесту "попухлявее").
Ничего такого не мыслит московский князь, он и вовсе ни о чем не в
состоянии ныне путем помыслить, но невеста ему нравится - до сладкого жара в
теле, до румянца, и он едва не роняет чару густого меду, которую подносит
ему на серебряном подносе суздальская княжна, поддерживаемая со сторон двумя
вывожальницами. И первый, через стол, поцелуй - не поцелуй, а лишь тронули
губами друг друга... Оглушающе гремит хор коломенских песельниц, и вот она
обернулась, уходит...
Там, в задней, когда ее разоболокают подруги, Овдотья, смеясь, крутит
головой, говорит:
- Красный, красный какой! Как рак! Ой, подружки, не могу! И нос лаптем! -
И закатывается счастливым, заливистым хохотом.
Закусок, которыми уставлен стол, почти никто не трогает, не до того.
Все уже торопятся в сани.
Отец невесты, Дмитрий Константиныч, трясущимися руками благословляет
ставших перед ним на колени на расстеленном тулупе московского князя и
младшую дочерь, не столь понимая, сколь чувствуя, что с этим браком
окончательно отрекается от великого стола владимирского и гордых надежд
покойного родителя своего и теперь остается ему одна только услада - что его
внуки от дочери и этого неуклюжего отрока наследуют все же вышнюю власть в
Русской земле! А ему, ему хоть это вот утешение, подготовленное дальновидным
Алексием, что он как-никак тесть, родич, а не боярин служилый в московской
думе, каковыми становятся ныне все новые и новые мелкие удельные князья, и
что было бы уже и вовсе соромно, прямо-таки непереносно ему, вчерашнему
великому князю Залесской Руси! И потому еще дрожат сухие, утратившие
властную силу руки князя и икона, которой он обносит троекратно головы
жениха с невестою, вздрагивает у него в руках... Не кончены, далеко не
кончены еще спор и злобы, и аж до царя Василия Шуйского, до смутного времени
дотянется ниточка трудной борьбы служений и измен князей суздальских дому
московских государей... Но сейчас здесь старый человек, благословляющий
дочерь с женихом, навек отрекается высшей власти, и не потому ли еще так
увлажнены его глаза и предательская слеза, нежданно проблеснув, прячется в
долгой бороде Дмитрия Константиныча?
Невесту выводят закрытую. "Дети боярские" - оружие наголо - берегут путь.
Гомон толпы. (Мор схлынул, и все уже будто забыли о нем!) Громкая
самостийная "Слава". Только что в палатах московки пели "Разлилось,
разлелеялось", а тут уже запевают свою, коломенскую, рязанскую "Славу".
Невесту усаживают в сани. Жених, как и прежде, взмывает в седло, раз и
навсегда решив, что верхом ему ехать достойнее. И вот церковь, паперть,
жарко пылающая свечным блеском внутренность храма. Тесаные стены отмыты до
чистоты янтаря. Венчает молодых красивый рослый коломенский протопоп
Дмитрий, Митяй. Митрополит Алексий говорит им напутное слово. И хотя до
Дмитрия мало что доходит в сей час, но в церкви он опоминается, чуточку
приходит в себя и уже к большому столу храбро решает не робеть. А потому,
когда сват, скусив концы ржаных пирогов, снимает наконец шаль, открывая
молодую уже с переплетенными косами и в повойнике, Дмитрий по зову всех
гостей крепко и неумело берет ее за уши и прижимает, притискивает сочные
губы девушки к своим губам. Оба задыхаются, не ведая, что делать дальше, и
долго не садятся на расстеленную для них мехом наружу овчину.
Хоры песельниц поют по очереди, соревнуясь, и коломенские зычат всех
громче, оглушая гостей.
Уже проникшие незнамо как в палату (Алексий был против потешников)
скоморохи пляшут, дудят и выделывают головокружительные прыжки на том конце
столов, уже молодые откормили друг друга кашей, уже полупьяны гости, а
Дмитрий с Евдокией ждут, украдкой сцепив руки пальцами, - два почти ребенка,
для которых сейчас, кроме любви, нет уже ничего на свете, и тотчас
подымаются, заалев, когда их зовут вести в холодную горницу, на высокую
постель из снопов.
Дмитрий - никогда не бывал серьезнее - запрыгивает на постель первый.
Овдотья, наклонясь, стаскивает с него сапоги, собирает раскатившиеся
иноземные золотые кругляши. Они раздеваются, не трогая друг друга, в скудном
свете одной тоненькой свечи, наконец тушат и ее. Дмитрий ощупью находит
девушку, затаскивает неловко через себя на постель, пугается, и это спасает
его от грубости. Они долго лежат рядом под легким собольим одеялом, ласкаясь
и привыкая друг к другу. Потом Овдотья ложится на спину - верно, тоже
подружки учили, - крепко прижмуривает глаза. Ей почти не больно и скоро
становится легко. После они лежат, обнявшись и жарко дыша, ни тот ни другой
еще ничего толком не понявши, но им хорошо и будет хорошо всю жизнь, двум
детям, узнавшим любовь впервые и только после освятившего ее венца, в чем
была (Дмитрий, конечно, ни днесь, ни после не задумывается об этом), помимо
всех политических расчетов и интриг, житейская мудрость владыки Алексия.
Скоро придут швырять горшки в дверь, пир будет вестись своим побытом,
будет здравствовать князя Дмитрия протопоп Митяй и до того придет юному
князю по нраву, что будет позже князевым духовником и едва не станет - годы
спустя, по князеву хотению - митрополитом всея Руси... Много чего еще будет
на княжеской свадьбе и после нее!
А совершитель всего сего стоит сейчас на молитве в моленном покое своем
и, отвлекаясь от священных слов, прикидывает, когда возможно сказать Дмитрию
о сугубых надобностях государства, и первой из них - строительстве взамен
сгоревшей крепости каменного Кремника. Ибо он ждет иных, грозных событий и
хочет приуготовить к ним заранее новую столицу Руси.
Глава 47
На углу Рядятиной строили новую церкву. Осиф Варфоломеич постоял,
задравши голову, не мог не постоять!
День был тепел, мороз отдало, протаяли кровли, и с бахромчатой стеклянной
череды сосулек звонко опадала частая капель. Птицы уже дрались меж собой,
выхватывая клочки шерсти и ветоши - ладили гнезда.
Мастеры вздымали камень на своды - хранящий еще холод зимы ржавый рыхлый
ильменский известняк. Вмазывали рядами плинфу.
"По-старому кладут!" - радуясь невесть чему, думал боярин. Он стоял,
уперев руки в боки, ферязь с откинутым алым воротом, застегнутая у горла
костяною запоной и распахнутая, свободно свисала с плеч. Задирая голову,
едва не сронил щегольскую, с бобровым околышем высокую шапку.
Подошли двое шильников, весело, чуть нахально окликнули боярина:
- Наше - Олфоромеицю! Слыхали, молодчов наймуешь?
Мужики стояли вольно, обнявшись. В одном боярин узнал красавца Птаху
Торопа, другой был ему неведом.
- Чо ли в поход, на Волгу? - уточнил Тороп. - Слыхом земля полнитце!
Осиф Варфоломеич недовольно свел брови, пожал плечами, словно бы говоря:
не знаю, мол!
- Да брось ты, боярин! - отверг Тороп, лениво поигрывая голосом:
- Уже весь Новый Город на дыбах! Полтораста никак альбо двести ушкуев
готовишь! Цего там! Ай ненадобны стали? Словно бы нас, таких, нынце и не
берут?
Осиф Варфоломеич сопел, не решивши пока, что рещи.
- Видал меня в дели! - напирал Тороп. - За Камень с тобою ходили, ну!
- Ладно! - вымолвил наконец Осиф Варфоломеич. - Приходите ко мне во двор,
потолкуем!
- Дозволь тогда каку серебряницу на разживу! - обрадованно продолжал
Птаха, торопясь закрепить успех.
Осиф Варфоломеич порылся в кошеле, достал было несколько стертых кожаных
бел.
- Да уж не жадничай, боярин! - возразил Тороп, глядючи на него с прищуром
и словно невзначай загораживая проход. Осиф Варфоломеич, ворча, достал
рубленую половину гривны. Отмотавшись наконец от мужиков, пошел берегом.
Широкая промоина посереди Волхова расширилась, съедая береговой припай. У
низкого моста, у лодей, возились плотники. Густо тек дух смолы, смолили все,
почитай, торопились выстать до чистой воды. Он глазом нашел свои ушкуи, там
тоже густо копошился деловой люд. Вступил в нутро ворот.
Миновав деловое нагроможденье амбаров, лабазов, основательной рубки
деловых палат, вышел к Борису и Глебу. Отсюда, минуя Софию и владычный двор,
сквозь Неревские ворота вышел к началу Великой. Сенька, холоп, догнал,
запыхавшись:
- Баяли, будут у Онцифора!
- Ин добро!
По Великой прошел вдоль высоких тынов, за которыми проглядывали только
верха теремные. Впрочем, в отверстые ворота и здесь было видимо деловое
кишение: готовились к весне, к торгу, к первым торговым лодьям, к орамой
страде. Обросшие кони чесались о вереи ворот. Пробегала челядь.
Боярин шел опрятно - не замочить бы дорогих тимовых сапогов, обходил
лужи, налитые на бревенчатом настиле там и сям (непротаявший лед не давал
уходить влаге). Весной пахло, весной! Он взглядывал вдаль, где нежною, в
дымке, голубой лазорью светило весеннее прозрачное небо, приманчиво далекое
над уже потемнелыми, сбросившими иней и снег прутьями садов. И виделись
высокие медноствольные боры на ярах, синяя вода рек, чужие города, Камень со
сбегающими с оснеженных вершин потоками, с настороженной чащобою, откуда
могла прилететь вогульская оперенная стрела... Весною и старого старика
тянет вдаль!
Василий Федорыч с Александром Обакумовичем уже ждали припозднившего
боярина. Александр соколом стоял в воротах Онцифоровой усадьбы, выглядывал,
а Василий был в тереме. Поздоровались.
- Рад старик, цто к ему зашли! - сообщил Александр, усмехаясь невесть
чему, а больше своему здоровью, весне, молодости.
Поднялись на высокое двоевсходное крыльцо. Онцифор Лукин сидел на лавке,
беседуя. Привстал. Хитрые морщинки побежали от глаз.
- Вняли? - Сказал. Пошел встречу. Обнялись, перецеловались все трое.
Расторопная девка тотчас внесла кувшин, чарки темного серебра и закусь:
хорошую рыбу на деревянной тарели, грибы, брусницу, заедки. Налили белого
меду, выпили.
- Не будет того, как с нашими молодчами пять лет тому? - прищурясь,
спросил Онцифор.
- Того не будет! - весело отверг Александр. - Да ведь не всякую рвань
берем с собою! Эко, рты раззявили: бражничали под самым Нижним да
Костромой... А бесермен подвинуть давно надобно! Да и нижегороцки купчи
зачванились: с той поры, как Митрий Кстиныч на великом столе сидел, нашему
новогороцкому гостю торговому и вовсе пути не дают!
- Хочешь, Олександр, дам тебе молодчов из той самой "рвани"? - прервал
Онцифор. - Про Еску Ляда и Гридю Креня слыхал? Из ихней ватаги мало кого и
спаслось!
- Мне Еска ведом, - отозвался Василий Федорыч, доныне молчавший - На
Мурман ходили с ним. Каку беду - за неделю чует мужик! Шли с Груманта.
Всем нисьто, а Ляд: чую, мол, норвеги тута, чую, и все! Заставил мористее
взять и оборудиться всема. Ну и прошли, миновали! А те, после вызнал, на
Пялице-реке стояли, наших стерегли, так-то!
Онцифор только кивал:
- Ну! Дак он и от Митрия Кстиныця ушел! Накануне поднялси, чуяло сердце,
бает! И тех-то хотел упредить, в главной ватаге, да их уже всех повязали и
повезли молодчов!
- Никоторого хан не помиловал?
- Никоторого! Остання горсть уж вырвалась, когда Хидыря зарезали!
Гридя Крень началовал има, да и те еле живы до дому добрались!
- Ну, звери-бусурмана, отольютце вам новогороцки протори! - пообещал
Александр.
- Нижний брать будете? - вопросил Онцифор. - Город-от тверд!
- Город на цьто нам! Торг возьмем, у самой воды! - отверг Александр
Обакумович. Василий с Осифом согласно склонили головы.
- Одно скажу вам напутное слово, - молвил Онцифор. - Не пейтя!
Бесермены завсегда тверезые, дак перережут пьяных-то!
- Мы ить не всех берем! - возразил Василий Федорыч, деловито сдвигая
брови. - Боле житьих, молодых молодчов, которы к порядку послухмяны, да
хожалых, навычных к той страде.
- Послухмяных-то послухмяных... Меня вон многие просют! - сказал Осиф
Варфоломеич. - Народ зол да и к прибытку жаден, татары нонь не угроза ему!
- Дак кликну Ляда-то? - предложил Онцифор.
- Погодь! - остановил Александр. - Ну, вот ты, Лукич, поболе нас всех
тута в деле понимаешь...
- Ну-у-у! - протянул Онцифор. - На Волгу-то не хаживал, господа бояре...
- Погодь! - Александр, отстранив сотоварищей, стал решительно объяснять
Онцифору свой умысел.
Старик слушал, прихмуря чело, потом покачал головою:
- Не! Не то, други! Такова-то, скажем... - Он поискал глазами, достал
кусочек бересты, писало, стал чертить. - Вот, ежели вымолы у их... - Скоро
все четверо лежали локтями на столе, разглядывая рисунок и споря. Онцифор
глядел вприщур, потряс головой и твердым ногтем показал на чертеже:
- Отселе! - И хитро, мелко рассмеялся старческим смехом, видя, как
задумались враз воеводы. - Эх! - выдохнул он, отваливая на лавку. - Эх!..
- А то - в долю с нами? - предложил было Осиф.
- Стар, детки, стар! - сожалительно отозвался Онцифор Лукин. - Каку
промашку содею, сына Юрья опозорю, осрамлю! Нет, как ся закаял, дак уж слова
не переменю. Да и стар! Одышлив стал! Да хворь... Тута надобна молодость!
Оногды по трои ден не спишь - и греби али пихайсе... И ницьто!
Како-то все, вишь, преже легко было! К вам кто в долю-то?
Троица переглянулась, несколько смутясь.
- Да уж знаю! Василий Данилыч с Плотников! Сам-то на Двину нынче ладит...
Поцто не вместях? Весь ить конечь Плотничкой в руках держит, а посадницять,
дак братьев! И братья-те не худы у его!
В горницу засунула любопытный нос востроглазая егоза в жемчужном очелье,
в палевого персидского шелку летнике. Высунула нос, скрылась, после сызнова
высунула лукавую рожицу.
- Ну, егоза! Залезай уж в горницу-то! - ободрил Онцифор. - Внука моя!
- Похвастал.
Девушка, почти девочка еще, зашла, чинясь, опустив разбойные глаза,
которыми исподлобья так и стреляла, разглядывая гостей. Тонкая шейка в
янтарях в три ряда. На руках - серебряные браслеты. Видать, приоделась к
выходу.
Бояре, оторвавшись от обсуждения ратных дел, все трое с удовольствием и
улыбками разглядывали дедову баловницу. Уже теперь виделось, что года через
два-три станет писаною красавицей.
- Кому только растет? - не утерпел спросить Александр Обакумович.
Девушка вся вспыхнула, зашлась темным румянцем, отемнели глаза. Гордо
вскинула подбородок.
- Женихи есчо не подросли для ей! - возразил Онцифор, сам привлекая к
себе тонкий стан внуки, посадил рядом, огладил, вопросил заботно:
- Цего ти?
- А я думала, ты, дедо, один... - начала она, смущаясь и краснея уже до
клюквенной краснины. Не договорила, потупилась:
- После, потом! - Легко взлетела с лавки, перепелочкой порхнула, только и
видели ее.
Онцифор, улыбаясь, глядел вослед, покачивая головой:
- Вота, други! Кака на старости утеха у меня! То все суетисси, а годы
пройдут, и уж себе-то ницего окроме доброй домовины не нать! А все для их да
для их! Ты, Олександр, - поднял он омягченный взор, - не усмехайсе, того!
Годы прокатят, и не увидашь их! А тамо и сам будешь во внуках свою прежню
младость лелеять... - И, осурьезнев ликом, прихлопнул по бересте:
- Так вот! И боле иного протчего - в горсти держи молодчов! Быват, на
первом суступе одолели - и пустились порты одирать да лопоть, а тут свежая
ватага нагрянет, и переколют их, болезных, как куроптей! Товар бери весь
зараз на лодьи и под крепки заставы. А делить - потом. Иначе толку не
добудешь и беды не избудешь! Ну, созову Еську-то с Кренем! - прибавил
Онцифор, ударяя в край подвешенного медного блюда.
Вбежала прежняя девка и по знаку хозяина ввела сивого, в полуседой
бороде, с лицом в морщинах, но крепкого еще телом молодца. Ляд сдержанно
поклонился. Принял предложенную чару. Гридя Крень вступил в покой опосле.
Боярину Осифу Варфоломеичу кивнул, как равному. Приглашенные сели не
чинясь, но сидели молча, ждали, что спросят, а бояре сперва как-то и не
знали, о чем прошать. Наконец Онцифор, видя смущение вятших, подсказал,
молча подвигая ушкуйникам тарель со снедью:
- По Волге пойдут! Проводник нужен добрый. Ты-то, Ляд, знашь те места, от
смерти уходил, дак!
Ляд усмехнулся едко, краем губ, приобнажив желтые клыки.
- Молодчи погинули, - сказал Гридя Крень, - никто и помнит теперь! - И
словно овеял холодом погребным. Да тут и тучка нашла, и в окошке небольшом,
отокрытом в сад, к Волхову, затуманилось.
Александр Обакумович первый нарушил нужное молчание, начал выспрашивать.
Ляд отвечал на диво толково. Гридя приговаривал изредка, выплескивая годами
копившуюся злобу. И зачванившиеся было слегка бояре скоро почуяли неложное
уважение к предложенному Онцифором поводырю.
Василий Федорыч на прощании вынул две серебряные гривны в задаток.
Ляд опять усмехнулся натужною, недоброй усмешкою, но серебро забрал не
чинясь. Столковавшись, молодцов отпустили, и когда те ушли, вздохнули с
облегчением. В путях, в дорогах, в лодье, в напуске ратном - незаменимые
будут мужики, но зреть их в тереме рядом с собою как-то и неловко словно!
- А с Васильем Данилычем сговоритя, сговоритя, господа! - напутствовал
старый Онцифор троих бояринов. - Он пущай степенному глаза закроет, без
новогороцка слова идете, дак!
На улице всех троих вновь обняла пронзительная свежесть и тот неясный
томительный восторг, который охватывает человека самой ранней порою, когда
еще снег, еще крепки утренники и все еще может переменить на снег и на
холод, но уже идет, журчит подспудно, наливает красниной ветви тальника и
зеленью голые стволы осин, уже кричит победным птичьим заливистым граем, уже
сияет неодолимо промытыми небесами и бредущими из дали дальней барашковыми
стадами бело-сиреневых облаков, уже шумит гудом крови в жилах, вспыхивает
очами красавиц, вскипает хмелевою удалью в сердцах разгульной новогородской
вольницы, звенит капелью, стукочит денно и нощно молотками лодейников на
Волхове, зовет и манит неодолимо в земли незнаемые шальная торжествующая
весна. И бояре, затеявшие поход на Волгу без "слова новогороцкова" (то есть
как там еще повернет, а Новый Город нам не защита, не оборона - сами пошли,
дак!), все одно были счастливы и полны веры в себя и молодых, жаждущих
растратить себя сил.
Спустясь к неревским вымолам, они тут же кликнули перевоз и, запрыгнув
вместе с холопами в долгоносую лодью, поплыли наискосок к тому берегу.
Онцифор был прав. С Василием Данилычем стоило переговорить еще раз и не
стряпая, а боярин, как они вызнали, был ныне за Онтоном Святым, где под его
доглядом готовили лодьи к дальнему пути на Двину. Потому и не возвращались к
Великому мосту. Перевозчик, отпихнув шестом пару льдин, вывел лодку на
стремнину чистой воды и сильно гребя, погнал ее наискось и вниз к тому
берегу.
В сильные зимы неревляна пешком ходили через лед прямо отсюдова в
Плотницкий конец, но нынче Волхов не замерзнул даже к Крещенью, а теперь и
вовсе разошелся широкою стремительной промоиной в серо-голубых заберегах
припайного льда.
Лодочник скользил вплоть с наледью, и величавая груда Святого Онтона
проплывала мимо них, близкая и все еще недоступная: лед у воды был тонок.
Но вот показалась пробитая пешнями протока. Лодочник, мало черпнув,
заворотил туда, и скоро бояре, кинув гребцу несколько зеленых бусин, гуськом
подымались в угор на близящий сплошной перестук мастеров-конопатчиков.
Василия Данилыча нашли скоро. Боярин стоял, расставя ноги в узорных
сапогах, в распахнутой куньей шубе до полу и, хмурясь и сопя, строжил
дворского, которому велено было заготовить смолу и дрова еще с вечера, а он
и доселе не доставил ни того ни другого. Оборотя гневный лик - лезут тут
иные! - узрел бояр и, забыв про дворского, улыбаясь пошел встречь. Тот в
сердцах пихнул в шею молодшего, свирепо прошипев:
- Мигом! - И, пользуясь ослабою, побежал торопить возчиков: ворочали бы
побыстрей, пока сызнова не влетело!
Все четверо постояли еще немного, глядя на уже готовые, заново
проконопаченные, кое-где в белых полосах замененной свежей обшивки,
вытянутые из воды и оттого необычно высокие, с резными драконьими мордами,
лишенные оснастки и потому похожие на каких-то сказочных животных лодьи.
- На едаком солнце токо и смоли! Токо и смоли! Снег сойдет, дожди пойдут,
уже смола таково льнуть не будет! - разорялся еще, отходя, Василий Данилыч.
Вокруг лодей кипела деловитая толковая суета. Мастера, поглядывая на
боярина, вершили свое. И когда бояре пошли, разговаривая, посторонь, мастер
с вершины корабля прикрикнул, словно своему подручному, деловито и строго:
- Смолы вези, боярин! Не то работа станет, а протор твой!
И Василий Данилыч, покивав и не огорчаясь, крикнул в ответ:
- Мигом! Сам впрягусь, коли! - И только уже оборотясь к спутникам,
негромко, но яро договорил про холопа-дворского:
- Шкуру спущу с подлеца, умедлит ежели!
Он царственно шел, топча расшитыми сапогами мокрый, перемешанный с сором
снег, волоча по земи подол дорогой шубы. На вопрос, пошлет ли на Двину
одного Ивана с Прокопием, отмолвил твердо:
- Сам с има иду!
Только тут, поглядев боярина в деле, понял Александр Обакумович, почему
Василий Данилыч не рвется посадничать, предоставив власть братьям, а себе
взявши то, без чего и власть не стоит, - дело. Уж и в матерых годах боярин,
и сын взросл, а вот - сам едет на Двину с хозяйским доглядом, поведет
дружину, нагонит страху на непокорных двинян, заглянет на Вагу, на Кокшенгу,
на Уфтюгу... Будет пробираться переволоками, страдать от комарья, с
шестопером или саблей в руке вести молодцов на приступ какого-нибудь
чудского острожка, вязать и ковать в железа ростовских и прочих данщиков,
забравшихся не в свои угодья, спать по лесным охотничьим берлогам, есть
обугленное над костром мясо и грызть черствые сухари, пить воду из ручьев,
строжить холопов, дабы не промочили дорогой меховой рухляди, собирать ясак с
самояди да дикой лопи и с прибытком, с набитыми до верхних набоев лодьями,
везя лопоть, скору, сало морского зверя, рыбий зуб и серебро, отправив и
отослав в Новгород лодьи с хлебом со своих кокшенгских росчистей, воротит
поздней осенью к Господину Великому Новгороду и будет вновь в дорогой шубе
бобровой высить тут, строжить слуг, гонять дворских, а к старости, воспомня
о душе, затеет каменный храм у себя на Ильиной улице...
Боярина ждал возок, достаточно просторный и для четверых. Кони поволокли
его по протаявшей бревенчатой мостовой и скоро, пересекши Никитину улицу и
Федоровский ручей, выкатили к вздымавшемуся нагромождению хором и теремов,
тут, на горе, казавшихся богаче и сановитее окраинных, посадских, и уже в
виду усадеб и храмов Славенского конца заворотили в Ильину улицу.
Въехали во двор. К возку кинулись слуги. Коротко осведомясь, повезли ли
уже бочки со смолою к вымолам, и покивав согласно, Василий Данилыч тяжко и
твердо начал восходить по ступеням. В сенях, расстегнув резной, рыбьего зуба
запон, бросил, не оглядываясь, шубу в руки прислуге. Поведя широко рукою в
парчовом наруче с массивным золотым перстнем на безымянном пальце, пригласил
бояр в хоромы. Все вослед хозяину скинули верхнее и посажались за стол.
- Слыхал, слыхал! Ладите ушкуи! Молодчов не с три ли тысячи набрали?
Али поболе того?! - возгласил трубно, раздвину
...Закладка в соц.сетях
