Жанр: История
Государи Московские 6. Отречение
...сказать! Потолковать надобно! - раздумчиво возразил Олексич. -
Пото и послан!
- Ага! - заключил Федоров, кивая чему-то, понятому им про себя, и,
соскочив прямо в воду, начал одною рукой отвязывать пристяжную.
Василий Олексич, сметя скорую ухватку бывшего старшого, помог ему
вытащить седло, наложить просохшие потники и зануздать лошадь.
- В реке спасались! - пояснил Никита Федоров. - Я, как дело-то постиг,
загнал коней в воду по самые холки. Лопоть, правда, подмочил, да не сожог!
Парняков мокнуть оставил, а сам вот по старой памяти... Мой батя покойный
Кремник рубил при Калите, а енти вон костры уже и я ставил с дружиной при
старом тысяцком... Все дымом взялось! Нету уже на Москве такого князя, каков
был Семен Иваныч! - воздохнул он. Подумав, примолвил:
- Ноне у нас митрополит всему голова...
На коня всел Никита ухватисто, легко коснувшись стремени носком сапога, и
конь под ним пошел красиво, мелко перебирая копытами, круто сгибая шею,
чутко слушаясь своего седока. Видать было, что всадник лихой, даром что
правил одной рукою.
Со знающим провожатым дело у боярина пошло много резвей. Вопросили
одного, другого, третьего. Никита окликал, здоровался, его узнавали порою,
кивали в ответ. Скоро вызналось, где был тысяцкий, устремили туда. Дорогу им
то и дело заволакивало дымом, кони кашляли в дыму, пятили, не хотели идти.
Василий Василич, обожженный, с копотью на лице, вынырнул нежданно встречь
и тоже узнал Никиту. Поздоровался как с равным, и, узнавши дело, тотчас
оборотил к послу. Смерил боярина взглядом, изрек:
- Челом!
Кивнул вынырнувшим из дыма дружинникам. Василия Олексича окружили кмети,
и вновь все поскакали к реке, к наплавному полуобгорелому мосту.
Когда перебрались по шатким лавинкам в Заречье, вздохнулось свободнее.
Назади, то заволакиваясь дымом, то обнажаясь во всей своей убогой наготе,
догорал город.
Скакали дорогою мимо обугленных дымящих хором, после въехали в лес и
стали подыматься на гору. Издали, уже с урыва, с высоты, промаячил вдали
огромным почернелым пожарищем бывший город, затянутый лентами и прядями
белого в солнечных лучах дыма, со вспыхивающими там и сям язычками останних
пожаров.
- Ждали! - немногословно говорил тысяцкий, рыся рядом с послом.
Выслушав о дорожной пакости, склонил тугую шею, подвигал желваками скул.
Уточнил:
- Ищо за Владимиром?! - Про себя подумал: "Неужли сам Борис?! Али
Митрий-князь передумал чего?" Он едва заметно пожал плечами. Сваты сидели в
Суздале. Не мог Дмитрий Кстиныч таковой пакости совершить, не мог!
В загородных палатах московского князя Василия Олексича встретили по
полному чину. Наспех расставленная стража из "детей боярских" стерегла путь.
Посла накормили, дали умыться и переодеть платье. Дума собралась тотчас, не
стряпая.
Юный Дмитрий, посаженный на резной столец в гостевой палате, вспыхивая от
гордости и смущения, наклонением головы приветствовал нижегородского посла.
Бояре, тоже, видать, наспех собранные, кто с пожара и переодеться еще не
успел, рассаженные рядами по правую и левую руку от князя, чинно, из рук в
руки, приняли грамоту.
Из начавшейся толковни Василий Олексич уразумел, что от Бориса хотят
твердого и скорого согласия на все предложения Москвы. Он должен подписать
отказную грамоту на великий стол и соступиться нижегородского стола, вернув
ярлык Дмитрию, не обращаясь при этом ни за каким третейским судом к хану.
Василий Олексич, при виде нищих на дорогах и сгоревшего города подумавший
было, что московиты будут сговорчивее, тут только уразумел, что перед ним -
стена и власть, которая не намерена шутить. (Он не ведал еще о поражении
Тагая и о том, что московиты поимели возможность теперь снять полк с
коломенского рубежа для помощи князю Дмитрию.) Сразу после заседания думы
Василия Олексича провели к владыке Алексию, который был извещен своими
слухачами о том, что нападение на посла совершил Василий Кирдяпа, и уже
послал гонцов в Суздаль и Нижний.
Смущенный несколько лицезрением мальчика на троне, нижегородский боярин
тут только, глядя во властные, прозрачно-темные и неумолимо-умные глаза под
монашеским клобуком с воскрылиями, на крепкие сухие руки старца с большим
владычным золотым перстнем на одной, слушая этот негромкий отчетистый голос,
понял, что перед ним подлинная власть Москвы, а то, что было перед тем,
токмо внешняя украса ее, и что на престоле мог быть посажен и младенец
сущий, дела это не пременило бы никоторым образом. Пока этот старец жив и
здесь, дума московская будет в едином жестком кулаке и владимирский великий
престол не выйдет из-под власти государей московских.
В глубокой задумчивости отправлялся назад нижегородский посол в
сопровождении выделенной ему оружной охраны и обслуги и уже не подивился,
узрев, что на пожоге, где там и сям еще вставали медленные клубы остатнего
дыма, уже суетятся тысячи народу, скрипят возы, чмокает глина, летит земля
из-под лопат и первые свежие дерева тянут конные волокуши по направлению к
сгоревшему Кремнику.
Глава 44
Пакость, учиненная Василием Кирдяпою, дала-таки свои плоды. Узнав о
погроме посольства, Борис вскипел и, прервав всякие переговоры с братом,
начал собирать полки. Оставив позади город с опечатанными храмами, он
выступил ратью к Бережцу.
Впрочем, Борисом руководило скорее отчаяние, чем какой-либо здравый
расчет. В Суздале собиралось нешуточное воинство, подходила московская
помочь, и силы оказывались слишком неравны.
У Алексия, когда собиралась дружина в подмогу суздальскому князю,
произошла первая размолвка с юным Дмитрием.
Выросший, сильно раздавшийся в плечах отрок обиделся вдруг, что его не
берут на войну. Он стоял перед Алексием пыжась, постукивая носком сапога,
смешной и гордый, бормоча о княжеском достоинстве своем. Алексий внимательно
разглядывал юношу (да, уже вьюнош, не отрок!). Угри на широком лице,
голодный блеск глаз, запавшие щеки, широкий нос лаптем, широкие, огрубевшие
в воинских упражнениях кисти рук...
- Иван Вельяминов рать ведет, Микула ладит свадьбу править, а я? Я
великий князь владимирский!
- И хочешь идти на удельного князя суздальского войной? - вопросом на
вопрос ответил Алексий.
Дмитрий, не зная, что рещи, нахмурил чело. Ему упрямо, невзирая на все,
что скажет владыка Алексий, хотелось идти в поход, скакать верхом впереди
ратей, озирая полки и указывая воеводам, и чтобы те стрелами неслись по
полю, исполняя княжеские приказы.
"Пора и женить! - думал меж тем Алексий. - Шестнадцатый год молодцу!"
Мгновением он ощутил себя старым и даже дряхлым, точно неведомое, что
гнало, держало и подстегивало его изнутри, дало сбой в этот миг, и разом
почуялись годы и тяжесть господарских трудов, взваленных им на себя.
Дмитрий учился трудно, особого прилежания к наукам не оказывал. Понимание
людей и событий приходило к нему больше от живого общения с боярами и
дворней, чем от книг. Учить княжича греческому Алексий вовсе не стал.
Понимал: не осилит! И от этого широкого в кости, грубоватого подростка в
юношеских угрях зависит грядущая судьба Руси Великой, судьба всего
прехитрого устроения власти, которое Алексий возводил год за годом, не
ослабевая в трудах.
- Князю должно выигрывать не сраженья, а войны! - строго отверг Алексий,
справясь с минутною слабостью. - Пусть Вельяминовы одни сходят в этот поход,
в коем не произойдет ни единого сражения!
- Что ж, князь Борис и драться не будет? - невступчиво возражает отрок.
- Не будет! - твердо отвечает Алексий - Коими силами драться ему?
Татары - не помога, с нижегородским полком противу всей суздальской земли
да наших ратных Борису и часу не устоять! А Василий Василич воевода опытный!
- Да-а-а... - протянул Дмитрий, начиная понемногу сдаваться. - А
Володьку-то взяли с собой!
Алексий усмехнул, мысленно осенив себя крестным знамением: юношеское
упрямство, раздуваемое гордостью, очень опасно в князе и может с возростием
привести ко многому худому в отроке...
- Помнишь, о чем тебе с Владимиром сказывал игумен Сергий? - произносит
он елико возможно мягче. - Владимиру водить рати, тебе - править землей!
Поверь, управлять княжеством гораздо труднее, чем рубиться в сечах!
- Ну а что я должен делать теперь? - спросил Дмитрий все еще упрямо.
- Коли вы все решили за меня!
- Не за тебя, а для тебя! - назидательно поправил митрополит. - Оба князя
подпишут грамоту, по коей отрекаются навсегда, сами и в роде своем, от
великого княжения владимирского! Для тебя отрекаются, сыне мой духовный! Для
твоих грядущих детей!.. Мыслю, пора тебя и женить! - высказал наконец
Алексий, откидываясь к спинке кресла. - Садись!
Дмитрий, привскочив, забрался в высокое кресло, предназначенное ему в
покоях митрополита. Положил руки на подлокотники, стойно Алексию, так же
выпрямил стан. Алексий сдержал чуть заметную улыбку при виде стараний юного
князя.
- Мыслю женить тебя на младшей дочери князя Дмитрия Костянтиныча! -
произнес Алексий торжественно. - И сим навсегда укрепить мир с суздальскою
землей!
Дмитрий вспыхнул, побледнел, опять вспыхнул.
- А какая она? - вопросил вовсе по-мальчишески.
- Вот Микула, приятель твой, воротит, он расскажет тебе, - пообещал
митрополит. - А теперь скажи, что ты будешь вершить, когда мы замирим
суздальского князя?
- Отстрою Москву! - гордо изрек Дмитрий.
Алексий чуть склонил голову.
- Еще?
- Пойду войной на Ольгерда!
Алексий отрицательно потряс головой.
- Неверно, князь! Идти в поход надобно только тогда, когда ты уверен в
победе. Думай еще!
- Ну, Новгород... - неуверенно протянул Дмитрий. Ему так нравилось
воображать себя на коне перед полками, что вопросы Алексия сбивали его с
толку.
- Прежде всего, князь, надобно тебе совокупить всю землю Владимирскую! -
твердо произнес митрополит.
- Значит, Тверь? - догадался Дмитрий.
- Значит, Тверь! - отмолвил митрополит.
- Но Василий Кашинской... - начал было Дмитрий.
- Кашинский князь стар, а после него тверской стол отойдет князю
микулинскому! - договорил Алексий.
- Значит, мне надобно вести полки на Михайлу Лексаныча?! - вопросил
отрок, вновь загораясь.
- Не ведаю! - вздохнув, отозвался Алексий. - Попробуем обойтись без того.
Уже выходя из покоя, князь не утерпел и вопросил:
- А она красивая?
- Да! - ответил Алексий.
- Очень?
- Очень!
Дмитрий прихлопнул дверь и вприпрыжку побежал по лестнице.
Микула, накоротко возвращавшийся под Москву, прискакал в Суздаль со
своими поезжанами, с дарами для молодой, честь по чести.
Это была немного странная свадьба, ибо жених прибывал с полками великого
князя московского и сразу после венца должен был выступать с ратью противу
Бориса. Однако обряд, хоть и в краткие сроки, учинен был по полному поряду,
начиная со смотрин и до девичника. Так же закрывали молодую, так же везли к
венцу в сопровождении целой свиты верхоконных поезжан, так же теснился в
улицах народ и текло рекой даровое княжеское пиво. А наличие множества
ратных воевод только придало сугубой торжественности заключительному
свадебному пиру.
Сват чин-чином снял надкусанными пирогами плат с головы молодой, и
Маша-Мария, впервые близко-поблизку узрев очи вельяминовского добра молодца,
задохнулась и, прикрывши глаза, вся отдалась первому - под крики дружины и
гостей - прилюдному свадебному поцелую.
Потом они кормили друг друга кашею, привыкая к новому для обоих ощущению
неведомой близости, и Мария благодарно чуяла сдержанную властность его руки,
ощущала его дыхание на своем лице и чла в глазах строгую мужественность
молодого Вельяминова, постигая, что не ошиблась в выборе и брак этот будет
наверняка и благ, и разумен, и муж станет ей подлинным хозяином, защитой и
обороной, а потому не стыдно, не зазорно ни перед кем и вовсе неважно, что
он - не князь.
В эту ночь Микула, скрепив себя и соблюдая древний и мудрый стариковский
завет, вовсе не тронул молодую, отвергнув все намеки свахи, которой не
терпелось вынести гостям брачную рубаху. Под гул голосов продолжавшей
пировать за столами дружины они лежали рядом полуодетые, и Микула, бережно
лаская девушку, вполгласа сказывал о себе, о братьях, дядьях, о всем
вельяминовском роде. И уже только перед тем как пришли горшками бить о стену
повалуши, "будя" молодых, они обнялись крепко-крепко, и выписные очи
суздальской княжны, почуявшей силу молодых рук Микулы Вельяминова,
замглились истомою жданной, но отложенной до возвращения из похода брачной
ночи...
Он уже сидел на коне и чалый жеребец играл под ним, грызя удила, когда
Марья, запоздавшая, вышла, смущаясь, проводить супруга. Впервые в головке
замужней женщины, она неловко потянулась к нему, приникла, пряча лицо, когда
Микула обнял ее, наклонясь с седла.
Когда полк уже выступил за городские ворота, Иван Вельяминов подъехал к
брату, вопросил:
- Что, словно девка ищо она у тебя?
- Девка и есь! - отмолвил тот, сплевывая и щурясь на струящийся впереди
путь и череду верхоконных, ощетиненную остриями копий.
- Али оробел? - вымолвил с ленивой усмешкой Иван, подкусывая брата.
- Баял уже тебе! - возразил Микула со сдержанным гневом. - Порода в ей!
Мы с тобой ухари посадские, што ль? Вельяминовы ныне стали князьям равны!
Должно к тому и вежество иметь княжеское! Власть христьянину дана токмо на
добро. Иначе - зачем она? Зачем тогда мы с тобой, Москва, великий стол,
поход нонешний? Должно иметь к ближнему, к смерду - любовь по завету Христа!
К земле - рачительность! К семье - береженье и жалость! Я так понимаю себя.
Свой долг! Что же я, разбегусь, как тот кобель, абы на постелю вспрыгнуть?
Пущай привыкнет ко мне. И не с пьяного пира нам с нею дите зачинать!
Иван глянул чуть удивленно на брата, покачал головой, не нашелся, что
сказать-молвить, и молча поскакал вперед, догоняя родителя-батюшку. Микула
чуть надменно усмехнул вослед Ивану. Сам он гордился собою, своим решением и
намерен был и впредь не изменять гордости своей. Он ехал, с удовольствием
чуя, как ходят под атласною кожей коня мускулы, и, разгораясь лицом,
представлял себе скорую встречу с женою и их первую, взаправдашнюю брачную
ночь. Ликующая радость переполняла его, и он готов был порою соколом
взвиться с седла и лететь аж на крыльях впереди ратных полков.
Боя, как и предвидел Алексий, не произошло. У Бережца рати встретились и,
постоявши полдня друг против друга, смирились. Борис подписывал грамоты,
оставлял Нижний старшему брату; ему, в свою очередь, возвращали захваченный
было суздальскими войсками Городец, и все возвращалось на своя си. И как-то
не почувствовано, не понято осталось никем, что впервые за полтора столетия
большое государственное дело было решено владимирскими князьями без воли
ханской и помимо Орды.
...Когда уже все было счастливо окончено, возвращаясь из Нижнего в
Троицкую обитель, Сергий на пути под Гороховцем основал новую пустынь,
которая, как и все заводы преподобного Сергия, не погибла, а продолжала жить
два или три столетия, ибо о ней еще в 1591 году сообщалось как о
существующей в грамоте царя Федора Ивановича.
Пушистый снег взлетает струями из-под копыт и серебристым облаком висит в
воздухе, искрясь на солнце. Ковровые сани летят вослед друг другу длинным
разукрашенным поездом. С хохотом, свистом, песнями скачет дружина,
пригибаясь в седлах. Крашенный лазорью, обитый узорною кожей и серебром
возок на алых полозьях скользит, взлетая и опадая на раскатах. Могучий
коренник под узорной расписною дугой пышет жаром, атласные пристяжные вьются
по сторонам, сбруя в жарком серебре, мчат, развеивая гривы, не мчат - летят,
рвутся вперед, так часто работая копытами, что ноги коней сливает в одну
стремительно крутящуюся карусель.
Встречные возы загодя сворачивают прямо в снег. Бабы от колодца, забывши
про ведра и взяв руки лопаточкой, долгим взором провожают разукрашенную, в
лентах и бубенцах змею княжеского свадебного поезда.
Избы стоят по сторонам, загаченные соломой, курясь, точно овины осенью.
Тени от белых колеблемых столбов печного дыма в морозном воздухе шатаются по
земле.
Уносится поезд, замирают в отдалении клики, и бабы, прежде чем поднять
коромысло, вздыхают так, что вышитая цветною шерстью по краю шубейка едва не
лопает на груди. Приговаривают с сожалительной завистью:
- Нашу-то Овдотью московскому князю повезли! Песельниц, бают, по всем
ближним деревням собирали, самых голосистых, значит! - Бабам немного
завидно, что свадьба не у них, не в Нижнем, а где-то в Коломне, у князя
московского. - Ну, так уж, видно, и надлежит!
Краше праздника, чем свадьба, почитай, и нет на селе! Загодя варят пиво.
Сваху, когда идет, вздев разные валенки, выглядывают изо всех дворов. На
сиденье к невесте девки сходятся с ближних и дальних починков, сидят в
лучшей, казовой сряде, с песнями ходят по улице, провожая невесту с "угора"
на "угор", где она причитает, понося чужу дальню сторонушку и выхваливая
свою. Все родичи, сколь ни есть, уж и из дали дальней приедут
поздравствовать невесту перед венцом.
Коней для поезда выбирают самолучших, сбруя у кого и в серебре, а уж в
медном наряде у всякого, без того жениху стыдно и ехать! Гривы разубраны
лентами, расписная дуга где вапой, где и твореным золотом крашена - знай
наших! Дружки в шитых полотенцах, жених в ордынском тулупе, выхвалы ради, в
казовом зипуне, в сапогах узорных: как же, "князь"! Всякого жениха на
свадьбе "князем" зовут, так и в песнях величают...
А уж пиво варят задолго до того, на всю деревню чтобы хватило. Мочат,
проращивают рожь, сушат, мелют. Наводят солод в деревянной огромной кади,
воду нагревают раскаленным каменьем. Хмель с осени запасен! Отлив сладкого
сусла для девок, переваривают сусло уже с хмелем, после разливают в лагуны,
ставят доходить.
А сколь гостей наедет! Сколь красива невеста в венечном уборе!
Вымытая водой с серебра, в парче и жемчугах. Уж хоть бы и оплечья рубахи
парчовые, уж хоть бы и тафты на распашник! Это у самой бедной из крашенины
сарафан, да и то серебром обшит, да и то звончатые круглые пуговицы от груди
до подола, старинные, еще с прапрабабкина саяна, до татар до ентих деланы
владимирскими мастерами... Те-то были всем мастерам мастеры!
И уж на столе тут и пироги, и студень, и всяких заедок - это еще у
невесты, на смотренье. А как повезут поездом в храм, да с оберегом, с
молитвою от колдунов-нехристей, тут и семя льняное сыплют, и иголки в подол,
и ворожба. (У иных кони станут - ни с места, хоть убей!) А там, как косы
переплетут по-женски, и повойник наденут, и в дом к молодому отвезут,
отведут ли, коли рядом... Тут уж пир - всем пирам пир! И белых рыбников со
стерлядью наготовят, и аржаных, и рыбное тут, и мясное из свежей убоины, и
кисели, и каши... В хорошей-то свадьбе после первой каши, что молодым
подают, тридцать-сорок перемен на столе! Ешь - не хочу! Тут и всякого
нищего, сирого-убогого накормят, тут и песельницам надеют и шанег, и
пирогов, и пряников, а побогаче кто - и серебром дает за хорошу-то песню, за
"виноградие"! Тут уж и пиво всем подносят, кто ни набьется в избу, а что
песен, песен!
А потом молодых ведут в холодну клеть, и уж тут сваха рубаху кажет али
сам жених алу ленточку навяжет да вынесут... И назавтра еще гуляют гости! А
всей-то свадьбы - неделя, то и две! Так вот у мужиков, у смердов.
Ну а у боярина али князя - дак тут и пересказать не перескажешь всего-то!
В котором городе княжеска свадьба, так, почитай, весь город кормят и поят
в те-то поры!
Потому и завидуют, глядя вослед улетающему поезду, бабы. Так бы уж не
постояли, сходили бы али съездили в Нижний-то, хоша песен послушать да у
крыльца княжеского постоять!
Толкуют почасту, что свадьба великого князя Дмитрия затеивалась в Коломне
ради норова суздальского князя Дмитрия Константиныча. Мол, не в Нижнем или
Суздале, дак хоть и не в Москве! Вряд ли стесненный и утесненный суздальский
князь, выдавший недавно старшую дочь за сына московского тысяцкого,
получивший свой город только при деятельной помощи московита, мог бы так уж
чваниться перед зятем, как-никак великим князем Владимирской земли и
"старшим братом" по лестнице княжеских отношений!
(Хоть по родству и приходил ему юный Дмитрий Иванович четвероюродным
племянником.) Вряд ли! Споры тут ежели какие и были, то только того
свойства, каких песельниц на свадьбу выбирать. Тут уже суздальцы никак не
хотели уступать своего московитам, а те тоже уперлись, едва до брани дело не
дошло. И коломенские бабы голос подняли: "У нас-де свадьба, дак!" Так три
хора и набрали в конце концов, чтобы никого не обидеть, и уж песельницы
разбиться готовы были, абы соперниц перепеть!
Но слишком еще печально выглядела выгоревшая целиком и едва-едва
восстановленная Москва. Еще черными закоптелыми остовами высили каменные
церкви в сиротливом обрамлении пожоги и груд только-только навезенных и едва
ошкуренных бревен. Слишком не к свадьбе гляделась деловитая стукотня
топоров, ряды саней и разъезженные, в навозе и черной угольной грязи улицы.
И Кремник (Кремль, как называли его гости-сурожане, генуэзские фряги) еще
весь был в развалах и осыпях рухнувшей испепеленной стены, в деловом кипении
древоделей, что возводили пока амбары, житный двор, бертьяницы, конюшни и
погреба, не трогая выгоревших теремов и двора митрополичьего. Словом, город
рос, возникал, но не был еще готов к тому, чтобы править в нем княжескую
свадьбу. Ну а во Владимире (стольном городе как-никак!) не захотели
московские бояре, Вельяминовы, Бяконтовы, Акинфовы воспротивились, а за ними
и вся дума. Так и выбрали ближнюю Коломну.
Пятнадцатилетний подросток, с первым еще юношеским томлением по ночам,
еще ни разу не изведавший "этого", Дмитрий, ожидаючи нареченную свою,
извелся совсем. Все уже стало неважно: и зависть к Ивану Вельяминову,
спокойное превосходство которого приводило его то в отчаяние, то в неистовый
гнев, и подогреваемая многими юношеская жажда повелевать, править, двигать
полки (хотя он и доселе не мог бы сказать внятно, какие полки, куда и
зачем), и успехи в верховой езде, в стрельбе из лука и рубке саблей, и
отроческое упрямство перед учителем, когда нечего противопоставить взрослой
мудрости наставника, а возражать хочется до зуда во всем теле, - упрямство,
все чаще испытываемое им по отношению к Алексию (почему он и братьев
митрополита, всех Бяконтовых начинал безотчетно сторониться и избегать), и
ревность к двоюродному брату Владимиру, слегка лишь умеряемая возрастом -
Володя был двумя годами младше и еще мальчик, - и многое, многое другое,
чего и не пересказать, все отошло посторонь, отодвинулось, потеряло остроту
и вкус, позабылось перед тем, что ожидало его теперь, ныне, вот уже в
считанное количество дней. Свадьба должна была состояться на Масленой <18
января 1366 года.>.
Уже в Коломну съезжались многочисленные гости из Москвы, Рузы, Можая,
Юрьева-Польского, Дмитрова, Костромы, Переяславля, Владимира, Ростова,
Стародуба, Нижнего и Суздаля, даже из Рязани, уже три хора песельниц,
ревниво гадающих, кто из них лучше, собрались в коломенских хоромах и
вполголоса пробовали свое мастерство, уже пекли, варили и стряпали, а
Дмитрий все еще не ведал облика невесты своей. Глядел на молодую жену Микулы
и приходил в отчаяние. Княжна Марья была и строга и холодна на его
мальчишечий погляд, и окажись он с такою вместе, не ведал бы, как и
поступить.
Микула утешал молодого князя, как мог. Наедине как-то выспросил, сумеет
ли тот не сплоховать с женою. Дмитрий, отчаянно, пятнами краснея, признался,
пряча глаза, что не ведает точно, как это происходит, и Микула спокойно и
внятно объяснил ему, в чем тут люди отличны от быков и коней, случки коих
Дмитрию приходило наблюдать неоднократно.
Так вот оно и подходило и подкатывало, пока наконец не подошло и жениха
не помчали в таком же облаке морозного сверкающего вихря с Воробьевых гор в
Коломну, и дружки - молодая холостежь из виднейших боярских родов,
перевязанные полотенцами, с гиканьем и свистом поскакали впереди и вослед
кожаного красного расписного княжого возка, в котором бешеные выстоявшиеся
кони несли к брачной постели надежду Москвы.
Перед самой Коломной жених потребовал гневно, чтобы его выпустили из
возка и подали верхового коня. А то - словно девку везут! И лихо поскакал
впереди своей разряженной молодой дружины. (Скакал и чаял: скакать и скакать
бы еще, не то слезешь с седла - и оробеешь вдруг и сразу до стыдноты.) Но
вот и коломенские рубленые городни, и толпы народа, и золото облачений
духовенства, и клики. И - эх! - разгоряченные всадники врываются в город, в
свалку раскидывают загату поперек пути, Дмитрий кидает серебро горстями -
путь свободен! Они скачут к терему. Слезая с седла, он чуть было не падает,
нога запуталась в стремени, но дружки подхватывают со сторон, едва не
вносят, от лишнего усердия, на крыльцо. Федор Кошка с Иваном Родионовым
Квашней первые понимают свою промашку, ставят князя на ноги, отпихивают
других, и вот он подымается по ступеням, по венецейским сукнам, чеканя шаг,
и краснеет, и бледнеет
...Закладка в соц.сетях
