Жанр: История
Государи Московские 4. Симеон гордый
...а право торговли и провоза товаров через свои земли; княжеский
суд, сиденье с боярами; толковня с посельскими, ключниками, старостами
(часть этих забот, слава богу, Мария взяла на себя); переговоры с братьями
о смесных судах и поземельных тяжбах; распределение вир, продаж, даней и
кормов. Сверх того, частые поездки в Переяславль и Владимир, отсылки дани
и грамот в Орду, переговоры с младшими князьями и опять ссоры из-за
ярлыков, приобретенных отцом, из-за раскладки ордынского выхода; причем
даже то, что решали его бояре, князь должен был проверять сам, прилагать
печати, ведать переговорами, следить, строжить и направлять... Словом, дел
хватало! Но теперь в конце многотрудного дня, после прилюдных обедов с
боярами, гостями, послами и дружиною, наступал у него тихий час, когда
князь сидел за налоем, разбирая остатние грамоты (он не любил диктовать
писцу, сбивалась мысль, лишенная нужного уединения, и обычно прочитывал и
писал черновые грамоты сам).
Мария сказывала, что содеяла по хозяйству, расчесывая косы ко сну. Он
слушал краем уха, поглядывая искоса, как волосы, весь день скрытые под
повойником, освобожденною волною окутывают стан и плечи жены. Помечал
себе, чтобы не забыть, что ордынский выход по Манатьину стану и
Дмитровской волости поступил не полностью, что опять задержана ростовская
дань и Ярославль тоже не спешит с выходом. Ярославскому князю должно
завтра же напомнить о дани, а в Ростов послать... Послать... Хотя бы и
Дмитрия Минича!
Его еще ждала цареградская грамота, переданная Алексием со словесным
изъяснением, что патриархат уважил просьбу великого князя. Грамоту он
приберег как подарок для жены.
И потом будет ночь, и ее строгое, с сомкнутыми веками лицо, и счастье
пополам с горечью... Ей, как кажет, все еще приятней вести хозяйственные
дела, чем делить постель с мужем... Любил ли он Айгусту? Баяла, умирая:
<Воспомнишь, полюбишь меня!> А Машу он любит. Знает это твердо и не умеет
ни приласкать, ни разбудить ее, ни повестить о своей любви.
Мария (он видит краем глаза) что-то задумалась с гребнем в руках.
Глядит в пустоту. Он не любит этого ее взгляда, приходит в отчаянье, когда
она начинает глядеть мимо него, сквозь стены. Тогда Семен начинает думать,
что где-то там, вдалеке, оставлен ею любимый, втайне любимый ею боярин ли,
ратник иль князь, а он - лишь докука, помеха на пути.
Он сдвигает брови. Гневает на себя. Старается не глядеть на Марию.
Тянет руку к дорогому цареградскому свитку. Грамота писана по-гречески, но
- о счастье! - тут же засунут и перевод, сотворенный Алексием.
Маша неслышно подходит к нему сзади, кладёт руки на плечи,
заглядывает в грамоту. Он еще не перестал гневать и потому говорит кратко:
<Чти!> И пока Маша читает, шевеля губами, ловит ее твердую, прохладную
после мытья руку и прикладывает к своей щеке. И сам вновь перечитывает
греческое послание, упиваясь долгожданной победой. Закрыта, <яко суетная
новизна>, галицкая митрополия, а великому князю владимирскому, <понеже не
имут детей>, разрешается развод с женою и третий брак.
Маша вдруг тихо ойкает. Семен, уронив свиток, бросается к жене:
- Ты что? Что с тобою?!
Маша сидит, скорчившись, держась за живот.
- Порченые грибы? Стерлядь? Знахаря кликнуть? Али кого?
Она отрицательно трясет головою, молча и крепко держит его, схватив
за руку. Согнулась вновь, передохнув, отмолвила:
- Тошнит! Ничего, ладо, никого не зови... Дай аржаного хлеба с
солью...
Он опустился на колена рядом с женой, радостный, заглядывает ей в
лицо: неужели да?
- Да... - отмолвила она шепотом, на миг приникнув к нему головою. -
Скорее подай!
Все-таки ее стошнило. Кликнули девку, отпаивали квасным настоем.
- Данилою назовем, по деду! - сказал он, когда Марии стало полегче и
девка ушла из покоя с лоханью грязной воды.
- Я хотела... Мишею...
- Второго Михайлою назовем! - молвит он, как о давно порешенном,
целуя жену в потный горячий лоб, и на миг сжимает ее плечи в благодарном
объятии. - Они дружили, дедушко Данило с Михайлой Святым! Пусть в наших
детях снова...
- Я боюсь! - жалобно отвечает Мария. - Не было б худа - зачали дите
без благословения!
Но ведь благословение (без которого они отлично обошлись) - вот оно!
Здесь! - молча отвечает Семен. В этом дорогом цареградском пергамене! И
добыл его он! Или, лучше, вернее сказать, Господь в велицей милости своей
узрел, смилостивил, постиг его жажду и боль и отчаянный зов сердца! Я не
могу объяснить этого тебе, ибо не от холодных раздумий, не от мудрого
предведенья, не от искусного господарского расчета взял я тебя, тверянка,
дочь Александра, сестра Федора и внука Михайлы Святого, в жены себе! Я
ходил неистовый, я - месяцы - жил только тобою; мне единый твой взгляд, и
эти слова, сказанные негромко, с девичьим придыханием, и единое касание,
легкое, чуть заметное, касание, пронзившее меня точно копием, - да, точно
копием на кресте висящего! И вытекли разом вода и кровь, вода слез и кровь
желаний моих! И я не богохульствую днесь, Мария! Да, я висел на кресте! Я,
коего зовут за спиною Гордым, коего теперь будут, быть может, называть
развратным или буйно-безудержным в страстях, я жил и плакал и казнил себя
той, давнею, отцовой бедой, я помнил, помнил всегда, яко причастен к
убийству есмь! Да, я отверг брата твоего и брата своего во Христе пред
казнью, не пожелав принять его последних, отчаянных слов! Да, сто раз могу
и хочу сказать, что отец виноватее меня во сто крат, ибо он творил, а я
лишь допускал творимое... Но я допускал! Я принял! Я, как Пилат, умыл руки
перед толпой! Я захотел быть чистым, стоя по колена в крови, и запах
трупов преследует меня по пятам! Да, да, да! Благо земли моея! Благо
народа русского! Токмо не окажет ли века спустя благо это ужасом русичей?
Не придет ли иной, который станет губить души одну за другою из одного
вкуса, запаха крови (и ему будут сладки и кровь, и трупный дух!)? Не
придет ли иной, что моими словами о благе земли и племени покроет такие
злодеяния, пред коими мой грех покажет не более голубиного, и даже вовсе
не узрят греха во мне, ни воздаяния не назначат? И не он ли, не Господь ли
в мудрости своей отнял у меня благо наследования крови, не дал сына от
чресл моих, не дал продолжения рода крови моей? И вот еще почему, и вот
еще для чего, - но не думай, не думай, Мария, что лишь для этого только,
нет! Я и не мыслил об этом тогда! Попросту это во мне кажен миг, кажен
час... Быть может, надеялся я, наша с тобою кровь, слившись в любовном
соитии, переможет, искупит, передолит мою роковую судьбу? Быть может,
злоба наших домов прекратит и угаснет с тобою рожденными детьми? Быть
может, сыновья тверянки и москвитянина, внуки отцов, искавших взаимной
крови, угасят злобу сию и господень лик не отвратится от них!
...Я сам скакал к тебе с тем гонцом, сам сватал тебя с боярами; не
победи Кантакузин в Царьграде, я бы не отступил все равно, ибо ты - и
любовь, и спасение мое!
Скажи, что он будет, что он наследует стол и съединит братски нашу
многострадальную родину, скажи, что с ним угаснут ссоры и свары князей и
восстанет великий народ вновь в христианской любви к ближнему своему, и
уже не резать, не теснить будет русич русича, а токмо помогать, и спасать,
и беречь так, как простая черная баба в избе при дороге во всякой час
пустит путника к себе, обогреет и накормит, разделив с ним последний
ломоть хлеба и последний лепт; точно так, как в лесу ли, в поле, в путях
русич не покинет русича, вытащит, вынесет на себе, трижды, четырежды
обругав, но подымет с вьюжного пути, и не даст упасть, и доведет до
ночлега! Точно так и мы, властители, коим должнее прочих любить и беречь
ближнего своего! (Да, требовательно любить, ты прав, мой покойный
родитель! Но - любить! Любить и верить брату своему, быть может - из
последних сил!)
Скажи, что все будет так при нем, еще не рожденном, и я с улыбкой
умру у ног твоих и буду счастлив, умирая, и ангельские хоры споют мне свою
песнь, егда душа моя учнет исходить из тела!
Да, я люблю тебя, Мария! Люблю и по-прежнему молча беседую с тобой, с
живой, как и с тою, с призрачной, не размыкая уст, и сердце полнит горячею
болью, так, словно, отвори ему двери, и горячим потоком жертвенной крови
истечет оно у ног твоих! Скажи! Вели! Что содеять мне и что совершить,
дабы ты услыхала, вняла бреду моих неслышимых слов, дабы ты узрела, что
весь я - жертва причастная, преображенная кровь у престола твоего! Мария!
Маша! Любимая моя! Несказанная радость сердца и несказанная боль!
Симеон валится на колени, на ковер, рядом с нею, и обнимает, и гладит
жадною и робкой рукой, и мнит защитить ее, земную и смертную, смертными
руками своими от незримой слепой беды, от зла, разлитого окрест,
проходящего стены и затворы, от наваждения сил пустоты, лишающих радости и
смысла живую жизнь созданий господних...
- Я боюсь! - шепчет Мария. - Боюсь за него и за себя! Поспешили мы,
все одно неможно было спешить перед Господом!
- Воля его! - отвечает он смиренно. - Воля его! (И я стану молить
вышнего, да накажет единого меня, ежели наказание неизбежно! Пусть
карающий меч архангела с выси горней поразит воина и мужа, а не дитятю
сего и не матерь его, чьей вины несть пред Господом! Боже! Услышь меня!
Тебя молю и к тебе прибегаю!)
ГЛАВА 90
И вот еще один мирный год вырван у времени. Тишина. Зреют хлеба.
Зреют дети в животе матерей.
Семен едет шагом, опустив повода. Слушает высокого жаворонка. Думает.
Маша подурнела, стала полнеть. На лице и руках появились коричневатые
пятна беременности. Он бережет ее как может, унимает свое нетерпение,
унимает ее рачительную ретивость. Сколь просто зачать дитя, и сколь долог
и труден этот путь созреванья и рождения плода! На сколько веков еще или
тысячелетий хватит извечной бабьей жалости и терпения?
После, тридцати лет кончается возраст юности. Пир жизни позади, не
так слышишь ветер и заречную песнь, ночью тянет ко сну, а не в туман за
околицу на зазывный голос жалейки. И уже все чаще, все настырней
поглядываешь на сына: каков растет? Каков будет в труде и на ратях? Одюжит
ли, не посрамит ли рода своего? Много не повезло тому, кто, как и он, за
тридцать токмо еще ожидает наследника!
Облака ползут над землею. С полугоры, под которою вьется речушка,
перегороженная мельничною запрудой, видно далекое поле ржи, усатое, будто
тканное шелком, и шелковые волны бегут по нему от легкого пробегающего
порывами ветерка. А там - груда крыш и большой, верно боярский, дом-двор,
крытый дранью. А там, дальше, опять лес неровною зелено-голубою бахромой и
над ним опять небо, в редких барашковых облаках, бирюзовое вдали, лазурное
ближе и темно-синее в вышине, над головой.
Звон донесся издалека. Семен остановил коня, прислушался. Замерла
дружина в отдалении, за спиною князя. Неужели и сюда доносят новые
московские колокола? Доносят! Вот старик, бредущий с посохом, снял шапку и
перекрестился. И князь сделал то же. И вслед за князем обнажила головы,
осеняя себя знамением креста, и вся дружина. Нынче подобный колокол звонит
и у суздальского князя! Мастер один и звон один - колокольный звон,
съединяющий землю! Теперь Алексий поставил своего епископа Суздалю. Он или
я решительнее объединяем страну?
Где-то здесь, по этой дороге, и была та деревня, тот двор, - верно,
вон за тем леском, за тем поворотом пути, - где его напоила молоком
доброхотная баба... Князь пришпорил коня. Деревня была, но изменила свой
вид, и дома он не узнал, или словно?.. Симеон соскочил с седла, не
коснувшись плеча стремянного. Баба вышла из-за угла клети, похожая, да не
та. Заулыбалась:
- Жили, жили, как же! До пожогу! А как сгорела деревня, и съехали!
И-и! Живы! К матке еговой подались! Тудыт-то! - показала рукою. - К
заричанам! А не худо живут! Да молочка-то не желашь ли холодного, с
погребу, али, може, топленого? Счас вынесу! - Побежала, не слушая отказов.
Показалась вновь уже с крынкою. Раскрасневшийся от волнения отрок нес
глиняные кружки, и князь, почти неволею, принял из рук парня посудину и
смотрел, как льется в нее розовое горячее молоко с румяно-подгорелою
пенкой.
- Кто будешь-то? Боярин какой али князь?
- Князь я! - ответил, выпив и обтерев усы. - Великий князь
московский, Семен!
Отрок, взглядывая на него любопытно, обносил молоком дружину,
попрыгавшую с коней. Хозяйка степенно поклонилась, сложив руки на груди.
- Слыхала, баяли! Поминала тебя! Ну что ж, и до нашей избы зайди,
хошь порог переступи, все память будет!
Семен, усмехнувши, подошел. Пролез, пригнувшись в дверях, в жило. И
тоже было выскоблено внизу и черно вверху, и тот же чистый стол, и мед в
сотах поставлен был перед ним, и так предложено отведать, что и отказать
не сумел. Присел на лавку, обвел глазами полутемную избу, в которую яркими
брызгами пробивал сквозь волоковые оконца слепительный здесь, в полутьме,
солнечный свет.
- Баяла, баяла! Кто из-жонок и нявгал на ее, мол, брешет! Передам,
передам! И привет, и ласку! Как же нет! А теперя и сама погоржусь перед
людями! И моему хозяину докука, в поле теперича он, дак придет, похвастаю:
князя великого принимала!
Она открыла ларь, достала, низко склонясь, вынула и, развернув на
руках, поднесла князю полотенце:
- Мастерица я! Дак прими! Не в стыд и тебе, княже! - И опять
поклонилась в пояс, уставно, но и с достоинством.
Широко раскинувшие хвосты птицы-павы, и вправду дивной работы,
явились во всей красе на развернутых концах полотна. Семен принял рушник,
ощутив прохладную ласку льняной ткани, всмотрелся в узор:
- Чем и отдарить, не ведаю...
- Ето к счастью, на свадьбы дарят! Ты с молодою женой, дак потому! -
пояснила баба, складывая руки на груди. Сказала так, что понял: предложи
серебро в отдарок - обидит, да и не возьмет все равно.
- Как звать-то тебя?
- Марьей!
И еще понял: зайди он в другую, третью, четвертую избу - всюду напоят
молоком, вынесут бадью воды для коня, всюду зазовет к себе ласковая
хозяйка и его, князя, и того странника в порыжелой свите, с клюкой, и
проезжего гонца. И всюду накормят и не уронят достоинства своего перед
гостем, кто он ни буди... Чем заслужил? Чем заслужить, имея такой народ?
Он уже сел на коня. И поднял руку, прощаясь, и те же слова: <Заезжай,
рады всегда, гость дорогой!> - услыхал, что и в прежний раз.
Дареное полотенце спрятал за пазуху, как простой кметь, хоть и надо
было передать слуге. Но не хотелось, чтобы через чужие руки. Так и вез до
Москвы, так и берег и уже поздним вечером, со смущенною улыбкою, передал
Маше.
Она приняла, развернула, потупила взор и вдруг расплакалась, рушником
вытирая слезы.
- Седни вызнала, вызывают тебя в Орду, молчал почто?! Ты уже баял с
Алексием!
Долго утешал, целовал руки:
- Не хотел беспокоить до времени...
- До времени! Мне зимою родить.
- Бог милостив, Маша! А в Орду надобно ехать! За мною - земля. И не
токмо Русь. Само православие сейчас может погинуть, ежели мы, земля
владимирская, не найдем в себе силы защитить заветы Христа! Так говорит
Алексий.
- Твой Алексий страшен. Он знает все наперед! - тихо пожаловалась
она.
- Да, Маша, да! - отвечает он, целуя ее руки. - И потому подобает нам
верить ему нерушимо!
- А как же я? Как же тогда?! - спрашивает она с дрожью в голосе.
- Я люблю тебя! - отвечает ей Симеон.
Русь и степь! И поднесь еще не написана совокупная история наша -
история горечи и любви!
Прошли века, и просвещенным вельможам Российской империи в пудреных
париках роскошных екатерининских времен или в мундирах <серебряного века>
- дней Александровых - стали казаться некими дикими чудовищами канувшие в
Лету степные кочевники, а само их государство на Волге, Золотая Орда, -
жестоким порождением <варварского> Востока.
О древних культурах восточных стран плохо помнилось в ампирных
кабинетах, плохо и выговаривалось на культурном французском наречии.
Собственные крестьяне и те казались варварами, так что уж и говорить о
степняках! Даже и в церковь православную ходить почиталось зазорным, иные
тайком принимали католичество, а вездесущие иезуиты, с благословения
графов российских, начали все смелее проникать в гостиные столичных
городов. И как там шла реальная, не выдуманная нашими <западниками>, не
кабинетная история? Да полно, вспоминал ли когда просвещенный
екатерининский вельможа Юсупов о своих татарских предках? Тем паче что
были и кровь, и слезы, и разорения городов - все было... А об итогах, о
следствиях веков протекших, о самом бытии нации думалось ли в те поры?
Но века протекли. Жестокие века, как видится нам в отдалении лет
минувших (ибо жестокость, отличная от нынешней, кажет сугубою жестокостию
единственно по непривычности к ней современного человека). Века протекли,
и возникла великая страна из той малой, окраинной части обширной Киевской
державы, коея еще в двенадцатом столетии звалась <украиной>, то есть краем
земли или Залесьем, где еще только строились города и едва утверждалось в
борьбе с мерянским язычеством греческое православие. Здесь остались храмы
и книги, былинный эпос и писаная история, здесь сохранились святыни,
перенесенные из поверженного Киева, и сочинения древних книгочиев...
Именно здесь, где верховная власть почти три века принадлежала Золотой
Орде!
Но что произошло с той другой, срединной и главной частью державы
Киевской - с правобережьем Днепра, густо заселенными и благоденственными
Галичем и Волынью? С Черной Русью и Турово-Пинским княжеством? Что
произошло с территорией, где были восемь епархий, города и храмы, святыни
и книги, узорочье многоценное, науки, ремесла, развитая великая
литературная традиция, одни осколки которой и те ослепляют поднесь своей
гордою совершенною красотой? Часть эта - сердце и центр Киевского великого
государства - попала с конца четырнадцатого столетия под власть сперва
Литвы, а затем Польши и с нею - под власть католического Запада. Уже в
пятнадцатом столетии русские дружины начали понемногу возвращать этот край
в лоно государства Российского. И что сохранилось, что осталось тут за
полтора-два века католического господства от великой киевской старины? Ни
храма, ни книги, ни единой летописи, ни даже памяти народной, изустной
памяти в великом прошлом своем! Словно огонь выжег все и дотла. И стала
колыбель страны уже теперь сама зваться украиной, окраиной, краем земли...
Вот что дала Руси католическая власть, и не было бы ни страны, ни
державы, ни кабинетов гордых вельмож, ни даже пудреных париков, и не
состоялась бы страна великая, обратясь в окраинное захолустье Европы,
ежели бы католический Запад простер руку свою и далее, на всю землю,
восточных славян. Не подняться бы нам из праха порабощения уже никогда, и
не больше бы осталось памяти о нас, чем о славянах поморских, в жестокой
борьбе полностью уничтоженных немецкими рыцарями.
Вот о чем не думалось совсем в ампирных кабинетах ученых
<западников>, но чего никак не должно забывать нам поднесь.
Несомненно, что хана Джанибека с сыном Калиты, князем Симеоном,
связывало нечто большее простого политического расчета. Восемь поездок в
Орду дали Симеону и Москве невероятно много. Можно сказать, что дело
Калиты не погибло и Москва состоялась как столица Руси именно потому, что
Джанибек, вопреки даже интересам государства-завоевателя, вопреки принципу
<разделяй в властвуй>, постоянно помогал московскому князю укреплять свою
власть и тем готовить грядущее освобождение Руси Великой.
Надобно в этом случае говорить о дружбе и даже любви, чувствах
глубоко интимных, личных, редко имеющих ощутимый вес в политических
расчетах государств и государей. Не забудем, что против всякого личного
мнения, личной привязанности одного человека, слишком противоречащей ходу
истории, подымаются такие противоборствующие силы, противустать которым
бессилен самый упрямый правитель. Тем паче ежели речь идет о действиях и
поступках, продолженных в грядущие века, переданных по цепочке поколений и
странным образом не угасших и там, в этой череде отдаленных веков.
Вельможи и беки Джанибека, как и бояре князя Семена, не позволили бы ни
тому ни другому слишком любить векового врага, ежели бы личная
привязанность двух людей в этом случае не опиралась на подоснову давних
исторических связей, о которых, с высоты и отдаления протекших столетий,
не должен забывать ни историк, ни романист, ни даже политический деятель.
Прапредки славян - арьи иранской ветви арийских племен, той самой, к
которой принадлежали знаменитые скифы, создавшие в начале первого
тысячелетия до новой эры в причерноморских степях великую кочевническую
державу. В русской культуре столько явных следов скифского влияния (даже
имена солнечных и огненных божеств Хорса и Сварога пришли оттуда), что
мысль о давних связях праславян со скифами напрашивается сама собой.
(Скифы были светловолосы и голубоглазы, видом очень схожи с русичами). Про
те далекие века трудно сказать что-либо определенное.
Исторические свидетельства внятно говорят о славянах только с рубежа
новой эры. Именно тут, в I - II веках, начала создаваться, возникать новая
славянская нация, позднейшая Киевская или Днепровская Русь. Эти новые
славяне ощутимо умели ладить со степняками. Росомоны (народ русов) спорили
с гетами Германариха, но когда явились гунны, славяне стали их союзниками,
геты - врагами.
Тацит писал, что восточные германцы (под именем этим он разумел
славян) постоянно вступают в межэтнические браки с сарматами -
кочевниками, сменившими скифов в причерноморских степях.
Позднее были жестокие войны с обрами, хазарами, печенегами, были и
одоления и поражения, и платежи даней <по беле от дыма> - все было в
киевские времена! Но и дружили, и соседили, осаживали на своих границах
многочисленные племена торков, черных клобуков, берендеев, и те, с
течением времени, становились русью. Шла торговля, меняли соль и скот на
хлеб, ткани и железо, и уже причерноморская степь начинала говорить на
русском языке - так было удобнее в купеческом торговом обиходе.
Явились половцы и после первых жестоких набегов включились и сами в
тот же, веками налаженный оборот торговли, союзов и брачных отношений.
Русские князья охотно брали в жены дочерей степных ханов - <красных девок
половецких>, а половцы принимали крещение и ходили в походы уже в союзе с
русичами. (Да и на Калку русские вышли защищать половцев от татар, не
забудем того!). Так и шло, с явным перевесом в русскую сторону, пока не
явились монголы.
Киевская Русь к XIII столетию достигла своего конца. Закат великой
державы был пышен и красив. Неслыханная роскошь знати, рост городов и
ремесел, тонкость культуры, потрясающее ювелирное дело, литература,
способная производить шедевры, подобные <Слову о полку Игореве>... Но уже
в могиле был последний сильный киевский князь Владимир Мономах; уже не
было ни сил, ни желания сговориться, объединить страну; уже шло то,
страшное, называемое на ученом языке обскурацией, когда свои стали чужие,
а чужие - свои. Ростовщичество съедало целые города, бояре требовали новых
и новых даней, ставили угодных им слабых князей, а те постоянно ссорились
друг с другом. И в мелких спорах, в грызне, в бурлении страстей, где уже
веяло новым, уже проклевывались ростки будущих новых наций, - хотя пока и
невидно, и незаметно для спесивой верхушки великой страны, - во всем этом
пестром и разноликом кишении не узрели, не поняли, не постигли грозной
опасности, внезапно нависшей над Русью. Нации стареют, как и люди. Приди
монголы раньше или позже на полтора-два столетия - и страна устояла бы на
своих древних рубежах.
На Калке русских с половцами было восемьдесят тысяч, монголов -
двадцать. Чем объяснить полный и позорный разгром русского войска?
Бездарностью? Трусостью? Увы, были и мужество, и талант. Не было согласия
русичей. Один князь на бою не помогал другому, спокойно взирали на разгром
соседа - и погибли все. И грозный урок, грозное предупреждение это пропало
втуне.
С Батыем Владимирская Русь дралась отчаянно плохо. Рязанские князья
не поладили с пронскими, не знали, выступать или нет. (Героическая повесть
о Евпатии Коловрате возникла почти столетие спустя, когда уже росли силы
для новой борьбы). Вывели рать в поле, оставив Рязань без защиты и не
получив помощи от владимирского великого князя Юрия... А этот трусливый и
ничтожный правитель не только Рязани не помог, но и сам бежал, бросив
семью во Владимире на произвол судьбы и оставив стольный город без всякой
защиты, почему он и был взят в один день.
Поволжские грады сдавались без бою, и ни во что пришли мужество и
героическая смерть ростовского князя Василька, город которого сдался Батыю
и был пощажен победителем. На Сити не было жестокого сражения, было, увы,
избиение беглецов...
Мужественно оборонялись только два города: Торжок, отчаянная
десятидневная оборона которого спасла Новгород, и Козельск, под которым
монголы простояли полтора месяца. Козельск был укреплен не хуже и не лучше
других средних городков тогдашней Руси, и уж несравненно хуже Владимира
...Закладка в соц.сетях
