Жанр: История
Биография, творчество
...арю. Луций держал перед римским народом речь, в которой говорил, что
Цезарь и Лепид тотчас же потерпят наказание за захват власти, брат же его
Антоний добровольно сложит с себя власть триумвира, заменив эту
противозаконную тиранию консульской властью, властью законнейшей и
установленной обычаями предков.
31. Таково было содержание речи Луция. При общей радости собравшихся,
которые считали, что пришел уже конец власти триумвиров, он был
провозглашен народом императором для войны против Цезаря; войско свое он
пополнил из колониальных городов Антония, самые города укрепил. Города эти
были дружественно настроены по отношению к Антонию; но в это время квестор
Антония Барбатий, не поладивший из-за чего-то с Антонием и в результате
этого отосланный им, сказал на задаваемые ему вопросы, что Антоний сердит
на ведущих войну с Цезарем, так как тем самым они действуют против общей их
власти. Вследствие этого некоторые, не подозревая, что Барбатий лжет,
перешли от Луция к Цезарю. Луций двинулся навстречу Сальвидиену, шедшему к
Цезарю с большим войском из Галлии. Вслед за Сальвидиеном шли Азиний и
Вентидий, полководцы Антония, мешая Сальвидиену подвигаться вперед. Тогда
Агриппа, близкий друг Цезаря, боясь, чтобы Сальвидиен не оказался
окруженным, захватил Сутрий, местечко, которым дорожил Луций; Агриппа
рассчитывал, что таким путем он отвлечет внимание Луция от Сальвидиена на
себя и что затем Сальвидиен окажет ему помощь, явившись вслед за Луцием.
Все и произошло так, как предполагал Агриппа; Луций, потерпев неудачу в
своих замыслах, отправился к Азинию и Вентидию, причем ему мешали
Сальвидиен и Агриппа, выжидавшие момента, когда они смогут захватить его в
ущелье.
32. Когда их замысел открылся, Луций, не решаясь вступать в бой с двумя
находящимися на его флангах противниками, отступил в укрепленный город
Перузию, около которого разбил свой лагерь, поджидая войско Вентидия. Там
его, а также и саму Перузию окружили тремя армиями одновременно Агриппа,
Сальвидиен и только что прибывший Цезарь; остальные войска Цезарь стал
поспешно отовсюду созывать, так как здесь, где он держал окруженного со
всех сторон Луция, и был главный центр войны. Другие силы он послал
препятствовать приближению войска Вентидия. Вентидий и Азиний не были
склонны спешить и потому, что вообще не сочувствовали этой войне, не знали,
каковы намерения Антония, а также и потому, что ни тот, ни другой, считаясь
со своим достоинством, не склонны были передать другому верховное
командование. Луций не решался вступать в битву с осаждавшими, силы которых
были и лучше, и более многочисленны, и более опытны в военном деле, тогда
как он имел войско, в большей своей части впервые участвующее в походе; он
не решался также двинуться с места, так как одновременно ему стали бы
мешать столь многие противники. Он послал Мания к Вентидию и Азинию
побудить их поторопиться на помощь осажденному Луцию, а Тизиена с четырьмя
тысячами конницы отправил грабить области Цезаря, надеясь этим положить
конец осаде. Сам он отправился в Перузию, чтобы в случае надобности
перезимовать в укрепленном городе, пока не явится войско Вентидия.
33. Цезарь тотчас же силами всего войска стал поспешно окружать Перузию
рвом и валом на протяжении пятидесяти шести стадий, так как город лежал на
возвышенности; он протянул из Перузии к Тибру длинные стены, чтобы отрезать
ее от подвоза провианта. Со своей стороны работал и Луций, укреплявший
подошву холма другим таким же рвом и валом. Фульвия торопила Вентидия,
Азиния, Атея и Калена идти из Галлии на помощь Луцию; затем, собрав еще
одну армию, Фульвия послала ее Луцию под предводительством Планка. Планк
истребил легион Цезаря, шедший в Рим; но когда Азиний и Вентидий, хотя и
неохотно и без уверенности, как отнесется к этому Антоний, все же пошли к
Луцию, побуждаемые Фульвией и Манием, и стали пробиваться через армию,
отрезавшую им доступ, Цезарь с Агриппой, оставив в Перузии сторожевой
отряд, вышли им навстречу. Пришедшие, не соединившись друг с другом, шли
без всякого рвения и потом разбежались: один в Равенну, другой в Аримин,
Планк - в Сполетий. Противопоставив каждому из них по армии, чтобы они не
могли соединиться друг с другом, Цезарь вернулся в Перузию и поспешно стал
обносить рвы частоколом, удваивать их ширину и глубину, так что та и другая
равнялись тридцати футам; а затем построил окружную стену и на ней воздвиг
полторы тысячи деревянных башен, каждую на расстоянии шестидесяти футов
одна от другой; стена была снабжена частыми зубцами и другими
приспособлениями, рассчитанными на два фронта - против осажденных и против
тех, кто подошел бы извне. Во время этих работ происходило много различных
стычек и сражений; в метании копий сильнее были воины Цезаря, в рукопашном
бою - гладиаторы Луция: в этих боях они истребили большое количество людей.
34. Когда все эти работы были закончены Цезарем, голод охватил войско
Луция; бедствие свирепствовало с бешеной силой, так как ни сам Луций, ни
город ничего не подготовили против него заранее. Узнав об этом, Цезарь
установил еще более строгую охрану. В ночь, предшествующую первому в году
новолунию, Луций, выждав праздник, так как тогда можно было рассчитывать на
недостаточную бдительность врагов, сделал нападение на ворота вражеского
лагеря: так он рассчитывал прорваться через ряды врагов и привести новое
войско - войска у него было много повсюду. Но скоро сюда подбежал легион,
находившийся в резерве, и сам Цезарь с преторианскими когортами; после
энергичной борьбы Луций был оттеснен. В Риме в эти дни народ открыто
проклинал и войну и победу, потому что хлеб приберегался только для солдат;
врываясь в поисках хлеба в частные дома, народ грабил все, что находил5.
35. Войско Вентидия, считая позором не оказать помощи изнуряемому голодом
Луцию, отправилось к нему, в пути сражаясь с воинами Цезаря, со всех сторон
их обступавшими и нападавшими на них. Но когда навстречу им вышли Агриппа и
Сальвидиен с еще более многочисленным войском, они испугались быть
окруженными врагами и направились в местечко Фульциний, в ста шестидесяти
стадиях от Перузии; там, окруженные войском Агриппы, они развели много
огней, подавая этим сигнал Луцию. При обсуждении плана действий Вентидий и
Азиний считали, что следует идти вперед и вступить в бой; Планк же говорил
что в таком случае они окажутся между Цезарем и Агриппой: следует выждать
событий. Верх взяло мнение Планка. Находящиеся в Перузии сначала
обрадовались при виде огней; затем, когда воины задержались с приходом,
подумали, что и на них напали враги; когда же огни потухли, решили, что
воины истреблены врагами.
Луций под давлением голода вновь сражался всю ночь, начиная с первой
стражи и до зари; бой шел вокруг всей окружавшей город стены. Оказавшись не
в силах прорваться, он вновь бежал в Перузию; подсчитав, сколько осталось
продовольствия, Луций запретил давать его рабам и велел следить, чтобы они
не убегали из города и не дали бы знать врагам о тяжелом положении
осажденных. Рабы толпами бродили в самом городе и у городской стены, падая
от голода на землю и питаясь травой или зеленой листвой; умерших Луций
велел зарыть в продолговатых ямах, боясь, что сожжение трупов будет
замечено врагами, если же оставить их разлагаться, начнутся зловоние и
болезни.
36. Так как не было видно конца ни голоду, ни смерти, тяжеловооруженные,
удрученные всем этим, стали убеждать Луция повторить попытку прорваться
через укрепления, обещая, что они сквозь них прорвутся во что бы то ни
стало. Ободряя их рвение, Луций сказал: "Не так, как этого требовало
положение дел, вели мы борьбу еще недавно, теперь же остается или сдаться,
или, если сдачу считать хуже смерти, биться насмерть". Все охотно
согласились с этим и просили вести их при дневном свете, чтобы ночь не дала
кому-нибудь повода уклониться от участия в бою. Луций повел их на рассвете.
С собой они имели много приспособленных для борьбы с укреплениями орудий и
много лестниц различного устройства. Несли они также с собой орудия,
служащие для засыпки рвов, складные башни, которыми опускались доски на
укрепления, различные стрелы и камни, также плетеные щиты, набрасываемые на
частоколы. Устремившись бешеным натиском, они засыпали ров и перешли через
частокол; подойдя к стенам, одни из воинов стали их подкапывать, другие
подтаскивали лестницы и башни; взялись за дело все сразу, защищаясь
камнями, стрелами и свинцовыми ядрами, с полным пренебрежением к смерти. И
то же самое происходило во многих частях войска. После того как они...6,
все силы врагов были ослаблены, тем более, что они должны были разделиться
на много частей.
37. После того как кое-где на стену были наброшены дощатые мосты, воины
Луция с большой отвагой и с большой для себя опасностью сражались на мостах
под перекрестным обстрелом стрел и дротиков. Все же они прорвались:
несколько человек вскочили на стену, за ними стали следовать другие; и,
может быть, они в своей решимости отчаяния и достигли бы чего-нибудь, если
бы, узнав, что таких орудий у них немного, лучшие и еще не утомленные из
находившихся в резерве воинов Цезаря не подоспели на смену утомленным.
Сразу они сбросили солдат Луция со стены, изломали их сооружения, и, уже
оказавшись наверху, стали с презрением обстреливать их; у них к этому
времени и оружие и они сами все были изрублены, так что уже и голос стал им
изменять, но все же оставалось то же рвение. Когда враги стали сбрасывать
трупы убитых на стене, снимая с них доспехи, они не могли вынести такого
надругательства; подавленные этим зрелищем, не зная, что им делать, они на
короткое время остановились, как останавливаются для отдыха борцы во время
гимнастических состязаний. Под влиянием жалости к ним Луций звуком трубы
возвестил отступление. Но когда воины Цезаря обрадовались этому и стали
греметь оружием, как во время победы, солдаты Луция вновь схватили лестницы
- башен у них больше уже не было - и с отчаянием понесли их к стенам, чем,
однако, не причинили врагам никакого ущерба: дальнейшего вреда они уже
вообще не могли причинить врагу. Обежав их всех, Луций просил их более не
рисковать жизнью и, несмотря на их жалобы, против их воли отвел их назад.
38. Так окончился носивший самый ожесточенный характер бой у стены. Чтобы
враги не отважились вновь повторить натиск на стену, Цезарь поставил у нее
войско, во время предшествующих событий находившееся в резерве, и приказал
солдатам по сигналу трубы вскакивать на стену в различных ее местах. Они
вскакивали туда беспрерывно, хотя никто их к этому не понуждал, чтобы и
самим в этом поупражняться и на врагов навести страх. Отчаяние охватило
войско Луция, и, как это постоянно бывает в таких случаях, стоявшие на
страже недостаточно бдительно несли караул; а в результате этой небрежности
многие перебежали к неприятелю; среди них были не одни только простые
воины, но также и некоторые из начальников. Под влиянием жалости к массе
гибнущих людей Луций стал уже склоняться к примирению, но до поры до
времени выжидал, так как некоторые из врагов Цезаря боялись за свою участь.
Когда же все убедились, что Цезарь милостиво встречает перебежчиков, и
стремление к миру у всех еще усилилось, Луция охватил страх, что он будет
выдан врагам, если будет возражать против мира.
39. Когда были предприняты кое-какие шаги к этому и уже мелькала надежда на
мир, Луций созвал войско и сказал ему следующее: "У меня было стремление
вернуть государственный строй ваших отцов, воины, когда я видел, что власть
триумвиров превратилась в тиранию, не окончившуюся тогда, когда, со смертью
Кассия и Брута, исчезло обстоятельство, выставлявшееся как повод к
учреждению этой власти. Когда Лепид был лишен принадлежавшей ему части этой
власти, а Антоний был занят сбором денег в отдельных странах, Цезарь один
стал делать все по своему усмотрению, законы же отцов стали для римлян
только смешной фикцией. Задумав заменить это состояние прежней свободой и
демократией, я требовал, чтобы после раздачи наград за победу единовластие
прекратилось. Когда я не смог ничего добиться убеждениями, я попытался
принудить к этому авторитетом своей власти. Тогда Цезарь оклеветал меня
перед войском, будто из жалости к земледельцам я препятствую раздаче
земель. Об этой клевете я очень долго ничего не знал; но даже и узнав, я не
верил, что ей кто-либо поверит, так как видел, что назначено много
устроителей колоний для распределения между вами участков. Однако некоторых
убедила эта демагогия, и они перешли к Цезарю для войны с нами, как они
думают; с течением времени они узнают, что пошли в поход против себя самих.
Вам же я заявляю, что вы избрали лучший путь и выносили испытания выше сил,
но что мы побеждены, не врагами, а голодом, в жертву которому нас покинули
даже и наши полководцы. Что касается меня, то для меня было бы прекрасным
бороться за родину до последнего издыхания, ибо прекрасную славу создала бы
для меня в народной молве и смерть. Но я не решаюсь на это из-за вас,
судьбу которых я ставлю выше собственной славы. Итак, я отправлю послов к
нашему победителю и буду просить его поступить за всех вас со мной одним
так, как он захочет, а вам дать прощение: ведь вы - его сограждане, раньше
вы были его солдатами, не сделали ничего преступного и теперь в войне
участвовали в силу достойной причины и побеждены были скорее голодом, чем
самой войной".
40. Так сказал Луций и тотчас же послал троих воинов, избрав их из числа
самых выдающихся. Вся толпа солдат подняла вопль - одни из-за себя самих,
другие боясь за полководца, который был в их глазах исполнен самых лучших
намерений и самых демократических взглядов, но побежден крайними
обстоятельствами. Три посла, явившись к Цезарю, стали ему напоминать об
общей родине обоих войск, об общих их походах, о дружбе между собою знатных
мужей, о доблести предков, не доводивших свои несогласия до такой
непримиримости; приводили и другие подобные этому подходящие убедительные
доводы. Цезарь, зная, что из врагов одни еще совсем неопытны в военном
деле, другие - переселенцы - являются, напротив, опытными ветеранами,
сказал с хитрым расчетом, что он дает прощение тем, кто воевал вместе с
Антонием: он поступает так, выказывая этим свое расположение к нему, зато
другие должны беспрекословно отдаться в его распоряжение. Это он сказал
всем послам; задержав Фурния, одного из трех посланных, он наедине внушил
ему надежду на величайшую милость с его стороны к приближенным Луция и ко
всем прочим, за исключением только личных своих врагов.
41. Враги же Цезаря, заподозрив, что происходивший наедине разговор Фурния
с Цезарем был направлен против них, самого Фурния, по его возвращении,
поносили и просили Луция или вновь просить мира на равных для всех
условиях, или сражаться до последней капли крови, ибо война является не
каким-то частным делом, но делом общим, предпринятым ради родины. Одобряя
это, Луций жалел этих сенаторов и обещал отправить новое посольство.
Указав, что он не имеет никого, кто подходил бы для этого дела больше, чем
он сам, он отправился тотчас же без глашатая; впереди него быстро шли
вестники, которые должны были известить Цезаря о приходе Луция. Тот тотчас
же вышел навстречу. Цезарь и Луций встретились, явившись оба с друзьями, но
выделяясь среди них по инсигниям и одежде императоров. Приказав отойти
своим друзьям, Луций шел всего только с двумя ликторами, видом своим
обнаруживая и свои намерения. Цезарь, поняв его, последовал его примеру,
показывая этим знак своего благоволения, которое будет проявлено по
отношению к Луцию. Когда он увидел, что Луций спешит войти внутрь ограды
лагеря Цезаря, показывая таким образом, что предоставляет себя в его
распоряжение, Цезарь, предупредив его, вышел за пределы ограды, чтобы Луций
мог свободно принять решение, какое ему было по душе. Приближаясь таким
образом друг к другу, они заранее обнаружили свои намерения и одеждой и
всем своим внешним видом.
42. Когда они оба подошли ко рву, они приветствовали друг друга, и Луций
сказал: "Если бы я сражался как чужеземец, Цезарь, я считал бы позорным
понесенное поражение и еще более позорной - сдачу; и я мог бы легко
освободить себя от этого позора, освободившись от себя самого. Но так как я
сражался с согражданами, равными мне по положению, сражался за родину, я не
считаю ввиду этого позорным быть побежденным таким врагом. И говорю я все
это не с просьбой избавить меня от того, что ты пожелал бы сделать со мной,
- ведь ради того, чтобы ты это сделал, я и явился в твой лагерь, не
заключив перемирия, но явился лишь для того, чтобы хлопотать для других о
прощении справедливом и полезном для тебя. Мне, заявляющему это, следует
отделить речь о других от речи о себе, чтобы ты, зная, что я один виновен в
происшедшем, весь гнев свой обратил на меня. Не считай, впрочем, что я хочу
все это сделать, руководясь своим прямодушием, - это было бы не к месту, -
я делаю это лишь ради истины, без которой мне невозможно говорить.
43. Я повел против тебя войну не для того, чтобы, свергнув тебя, принять на
себя власть, а чтобы восстановить родине господство знати, прекратившееся с
утверждением триумвирата, что и ты сам не станешь отрицать. Когда вы
учреждали эту власть, вы, признавая, что она противозаконна, установили ее
как неизбежную и временную; она была вызвана тем, что вы не могли
договориться с Брутом и Кассием, тогда еще бывшими в живых. Но затем, когда
они, возглавлявшие смуту, умерли, а оставшиеся, если они и были из их
партии, боролись не за форму правления, а лишь из страха перед вами, когда
к тому же истекло и пятилетие власти триумвиров, тогда я считал нужным,
чтобы были восстановлены учрежденные нашими отцами магистратуры; я не
ставил даже интересы своего брата выше интересов родины, я надеялся убедить
его, по его возвращении, добровольно согласиться на отмену власти
триумвиров; вместе с тем я спешил провести эту меру, пока нахожусь у
власти. И если бы это начал ты, одному тебе принадлежала бы и вся слава за
это. Но так как я не убедил тебя, то считал, что смогу, придя в Рим,
принудить тебя к этому как гражданин, знатный человек и консул. Это
единственные причины, побудившие меня вести войну, а не мой брат, не Маний,
не Фульвия, не колонии победивших при Филиппах, не жалость к
землевладельцам, лишаемым их владений; ведь и я дал легионерам моего брата
устроителей колоний, которые, отобрав у землевладельцев их владения,
распределили их между воинами. Но ты выдвинул перед солдатами против меня
именно этот вымысел, перенеся причину войны с себя самого на колонии. И
преимущественно этим ты завладел их расположением и победил меня: они
поверили тому, что война ведется мною против них и что им надлежит
защищаться против меня, их обижающего. В войне тебе необходимо было
хитрить; а когда ты победил, вышло так, что как ты - враг родины, так и я,
желавший принести ей пользу, но не имевший возможности сделать это из-за
царящего голода.
44. С этими словами я предаю себя в твои руки, чтобы ты, как я это уже
указывал, поступил со мною, как хочешь, и вместе с тем объясняю тебе, что я
о тебе думал и раньше и теперь думаю, когда я явился к тебе один. Но
достаточно о себе. Что касается моих друзей и всего войска - если только ты
не отнесешься к моим словам с подозрением, - я советую тебе то, что для
тебя будет наиболее полезным: не причиняй им никакого зла из-за наших с
тобой раздоров. Так как ведь и ты человек, судьба которого зависит от
случая, а не от чего-то прочного, не отстраняй тех, кто впоследствии, может
быть, пожелает при тех или иных обстоятельствах, при той или иной
надобности подвергнуться опасности ради тебя. Пойми на этом твоем примере,
что нет надежды на спасение никому, кто не одержит победы. Даже если всякий
совет врага внушает подозрение, а не доверие, все же я не побоюсь воззвать
к тебе с просьбой не наказывать моих друзей за мой проступок или мою
судьбу, но все кары сосредоточить на мне, виновнике всего. По этой причине
я и оставил всех друзей позади, чтобы не казалось, что, говоря тебе все это
при них, я веду хитрую игру ради своих личных интересов".
45. Окончив речь, Луций замолчал, Цезарь же сказал следующее: "Видя, что
ты, Луций, идешь ко мне без заключения перемирия, я поспешил тебе
навстречу, пока ты находился еще вне моего лагеря, чтобы ты решал, говорил
и действовал так, как находишь нужным, являясь еще сам себе господином.
Теперь, когда ты предоставил себя в мое распоряжение, как поступают
сознающие свою вину, мне незачем изобличать ложь всего того, что ты с таким
искусством мне говорил. Решив с самого начала вредить мне, ты и вредил до
самого последнего времени. Если бы ты вступил со мной в переговоры о мире,
ты почувствовал бы и то, что я тобой обижен, и то, что я - победитель. Но
раз ты без переговоров о мире передаешь в мое распоряжение и себя самого, и
друзей, и войско, ты тем самым обессиливаешь мой гнев и те полномочия,
которые ты дал бы мне, по необходимости, при заключении договора. То, что
вы заслужили за свои действия, переплетается с тем моральным долгом,
выполнение которого я считаю справедливым. Я предпочту второе ради богов,
ради себя самого и ради тебя, Луций: я не обману со своей стороны тех твоих
надежд, с которыми ты явился ко мне".
Вот что они сказали друг другу, поскольку то, что сохранилось в
мемуарах, можно было перевести на греческий язык, руководствуясь смыслом
сказанного. Затем они разошлись, причем Цезарь отнесся с одобрением к Луцию
и удивлялся, что он не сказал ничего малодушного или неразумного, как это
свойственно людям в тяжелом положении; Луций же удивлялся Цезарю, его
характеру и сжатости его речи. Все остальные догадывались о том, что было
сказано, по виду обоих собеседников.
46. Затем Луций послал трибунов получить от Цезаря пароль для войска.
Трибуны, со своей стороны, отнесли Цезарю списки войска, как это делается и
теперь; трибун, просящий пароль, передает царю журнал со списками воинов,
имеющихся налицо на данный день. Получив пароль, трибуны пока еще
продолжали оставлять стражу у себя: по приказанию Цезаря в эту ночь каждое
войско само должно было заботиться о своей охране. С наступлением дня
Цезарь совершил жертвоприношение, а Луций послал к нему свое войско в
полном вооружении, но готовое выступить в путь. Приветствуя издали Цезаря
как императора, солдаты по отдельным легионам становились там, где
приказывал им Цезарь, новобранцы отдельно от ветеранов и колонистов. По
окончании священнодействия Цезарь, увенчанный лаврами, символом победы,
председательствовал, сидя в кресле; приказав всем сложить оружие там, где
они стоят, он затем велел колонистам подойти ближе. По-видимому, он
собирался упрекнуть их в неблагодарности и хотел припугнуть их. Но войско
Цезаря, понявшее заранее его намерения, или по заранее сделанному уговору -
часто в таких случаях сговариваются, - или под влиянием чувства к своим
соплеменникам нарушило строй и окружило подошедших солдат Луция. Встретив
их приветствиями и плачем, как прежних соратников, они просили за них
Цезаря и не переставали кричать и приветствовать их. Участвовали при этом и
солдаты нового набора, которые не отличались от основной армии, да это было
бы и невозможным.
47. Тогда Цезарь не стал настаивать на своем решении; с трудом уняв
кричащих, он сказал своим солдатам следующее: "Соратники, всегда ваши
отношения ко мне были таковы, что ни в чем не может быть вам отказано мною.
Я считаю, что солдаты нового набора были принуждены сражаться на стороне
Луция; но я хотел спросить вот этих, неоднократно сражавшихся вместе с нами
и теперь нами щадимых, что они испытали от нас, какой милости были лишены
или чего большего ожидали от другого военачальника, когда подняли оружие
против меня, вас и себя самих? Ведь все мои труды пошли на устройство
колоний, в которых и они должны были иметь свою долю. Если вы позволите, я
и теперь спрошу их". Но так как воины этого не позволяли, непрерывно прося
Цезаря за солдат Луция, он сказал: "Уступаю вашему желанию: пусть вина их.
будет отпущена без всякого наказания, если только в дальнейшем они будут
держаться одинакового с вами образа мыслей". Воины обоих войск обещали это
с криками благодарности по адресу Цезаря. Некоторым из них Цезарь поручил
устроить у себя некоторых воинов Луция, всей же массе войска приказал
разбить палатки там, где они стояли сначала, и жить в них до тех пор, пока
Цезарь предоставит им города для зимовки и даст людей, которые устроят их в
этих городах.
48. Сидя на трибуне, он вызвал к себе Луция вместе с римскими магистратами
из Перузии. Явилось много сенаторов, много так называемых всадников, все
печальные и по виду резко изменившиеся. Одновременно с их уходом из Перузии
город окружила стража. По их прибытии Цезарь поместил Луция у себя, а из
остальных одних взяли к себе друзья Цезаря, других - центурионы: все были
предупреждены, что должны оказывать прибывшим почет и вместе с тем
негласным образом сторожить их. Жителям же Перузии, взывавшим к Цезарю со
стены, он приказал явиться к себе, за исключением сенаторов, и когда они
пришли, он простил их. Сенаторы же были тогда взяты под стражу, а немного
спустя казнены все, кроме Эмилия Луция, который в Риме, во время суда над
убийцами Гая Цезаря, открыто голосовал за их осуждение и убеждал делать то
же и остальных, чтобы этим покарать нечестивое дело.
49. Перузию Цезарь решил отдать войску на разграбление. Но один из
перузийцев, Цестий, слегка помешанный - он воевал в Македонии и с этого
времени называл себя македонянином, - поджег свой дом и бросился в огонь;
ветер, подхватив пламя, перенес его по всей Перузии, и она выгорела вся, за
исключением только храма Вулкана. Таков был конец Перузии, славившейся
своей древностью и значением: в древности, при этрусках, она, как говорят,
возникла в числе первых двенадцати городов Италии. Поэтому перузийцы
почитали Юнону, куль
...Закладка в соц.сетях
