Жанр: История
Великий Моурави 6. (Город мелодичных колокольчиков)
...ать улыбку?
Как дождевые капли стирают грани ступеней, так годы сводят на нет грани
памяти. Молодой Саакадзе на
Триалетских вершинах превзошел в искусстве предвидеть умудренного годами царя
Картли Георгия Десятого. И океан
может прислушаться к журчанию ручья, и барс насторожиться при крике щегла,
заметившего с высокой ветки
приближение врага.
Георгий как будто внимательно слушал молодого стамбульца, голос
которого напоминал голос мудрого четочника,
но все это было не больше, чем журчание ручья.
А у ног его простирался океан, образуемый бурными потоками войск.
Развевая знамена, под громоподобные удары
турецких барабанов орты анатолийского похода устремятся за ним, Георгием
Саакадзе, за его витязями, "барсами", на
линию Диарбекир - Багдад.
Закипят малые битвы, разгорятся большие сражения, они перейдут в
кровопролитные бои. И это больше, чем
жизнь, - за этими бушующими огнями родина, и одно воспоминание о ней пьянит и
наполняет сердце сладким волнением.
Ибрагим учащенно моргал и как-то смешно подергивал носом. Он был так
огорчен, словно от самого Стамбула
бережно нес четки из семнадцати лунных камней и, дойдя до Токата, уронил их в
бездонную пропасть.
Людям не обычным, людям, свершающим большие дела, свойственна особая
простота. Им претит чувство
превосходства над другими, и они любят повторять мудрое изречение древнего
грека: "Я знаю только то, что ничего не
знаю". Такая простота была естественной для Саакадзе.
Он не подтрунивап над Ибрагимом, так хорошо открывшимся в благородном
порыве. Потрепав его по плечу, он
сказал серьезно и успокоительно:
- Вот что, мой мальчик, с нами ничего не случится. Через два дня мы
выступаем в поход. Но раз ты так
беспокоишься, то я научу тебя, как, в случае непредвиденной неприятности,
оказать нам помощь.
- О Моурав-паша, научи! Иначе как покажусь на глаза моему любимому отцу
ага Халилу? Он скажет: "Первую
тайну доверил тебе, а ты, подобно звездочету, смотрел на небо, забыв, что все
зло на земле..." И перед хекимом стыдно: как о
вас беспокоился, поучал! С какой тщательностью приготовил для Хозрева и его
палачей сладкий порошок... А важнее, мне
перед собой неудобно, сердце к вам тянется... Хотел немного на "барса" походить,
а на радость насмешливому джинну, до
петуха не доберусь. Ага Моурав, возьми амулет из зуба крокодила, в нем хеким яд
спрятал... Говорят, роскошный пир у
тебя будет... Если заметишь...
- По-твоему, мой Ибрагим, я пригласил гостей затем, чтобы травить их,
как бешеных собак? Разве достойно такое
вероломство полководца?..
И опять Ростом подумал: "Почему бы и не взять зуб крокодила? Места не
занимает". Он с чувством неловкости
взглянул на друзей и облегченно вздохнул: конечно, "барсы" были того же мнения.
А Гиви даже облизнул губу, словно
пробовал, достаточно ли сладок порошок хекима.
- Так вот, мой мальчик, ты напрасно собою недоволен. Можно быть купцом
с душою витязя, можно быть ханом с
душою шакала... за примером недалеко ходить... Тебе ага Халил передал лучшее,
что есть на земле: благородство и
бесстрашие. И от меня прими завет: будь храбрым, защищая друзей, и неумолимым,
мстя врагам. - Вместе со словами
"прими на память" Саакадзе снял с себя драгоценное изображение "барса,
потрясающего копьем", и застегнул его на груди
ошеломленного юноши. - Знай, Ибрагим: меч и сердце всегда подскажут правильные
поступки. - Трижды облобызав
орошенное слезами восторга лицо Ибрагима, Саакадзе проникновенно добавил: - Да
хранит тебя аллах! Пусть судьба всегда
является тебе в образе красивой ханым!
Стало тихо, так тихо, как бывает, когда происходит нечто значительное.
- Вот видишь, Ибрагим, - прервал молчание Дато, - ты всегда был
витязем, но не знал об этом. Сейчас Великий
Моурави пробудил твое сознание. Сам подумай, разве обыкновенный человек пустился
бы в такой опасный путь, чтобы
предупредить друзей о коварстве врагов?
Наконец Ибрагим очнулся, он пытливо оглядел всех: "Нет, не смеются надо
мной сказочные витязи. Происходящее
не сон, а счастливая явь. И, видит аллах, я, Ибрагим, знаю, как ее продолжить. -
Он поцеловал изображение "барса,
потрясающего копьем", и бережно спрятал на груди под курткой, обвешанной
амулетами. - Нет, не в Токате, городе
мелодичных колокольчиков и злобствующих пашей, начну я носить этот талисман, с
тем чтобы не снимать его всю жизнь.
Пусть этот талисман предохранит меня от недостойных поступков. Пророк свидетель,
хочу хоть немного походить на...
"барсов" Гурджистана!"
Наблюдая за Ибрагимом, "барсы" удивлялись его предусмотрительности.
- Молодец, Ибрагим! - похвалил молодого турка Саакадзе. - Еще знай:
осторожность - спутник храбрости! - И,
желая доставить радость юноше, продолжал: - Осторожность подсказывает мне
поручить Ибрагиму важное дело: если
заметишь что-либо подозрительное, поспеши к Келиль-паше. Слуги, возможно, начнут
спорить, тогда потребуй старшего
чауша и скажи, что принес паше амулет с вложенным в него изречением из суры
корана "Корова". Будь откровенен с
пашой, он друг "барсов". А когда вернемся в Стамбул... Что ты, Ибрагим?! Конечно
вернемся... то там отпразднуем твое
посвящение в витязи. Передай твоему отцу ага Халилу, что "барсы" умеют быть
благодарными. И еще передай ага хекиму:
пусть позаботится о судьбе его друга Юсуфа, придворного хекима из Исфахана.
Наверное, он уже прибыл в Стамбул.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Казалось, весь Токат пришел в движение. Говорили только о предстоящем
пире в честь султана славных султанов.
Говорили о подарках, присланных султаном, "средоточием вселенной", которые будет
раздавать верховный везир Хозревпаша
знатным пашам и бекам.
Знали о подарках и "барсы". Недоумевая, Саакадзе спросил везира, когда
он намерен вручать шубы Сераля, если
после пира тотчас в поход? Хозрев охотно пояснил, что перед пиром в доме вали
получат милость султана все остальные, а
Саакадзе и его "барсы" уже получили...
Неопределенный ответ, как ни странно, не насторожил "барсов", - не все
ли равно, где примут знатные турки
драгоценные одеяния, а грузинам одно: поскорей добраться до стен Багдада, за
которыми - путь на Картли! "О, кто еще
может похвалиться такой родиной!"
Последние лучи солнца обломились об утесы гор и погасли в реке ЕшильИрмак.
Конные паши, окруженные
свитой, важно въезжали в высокие железные ворота, озаренные разноцветным огнем
праздничных факелов. Немало
удивились "барсы": прибывали только приверженцы Хозрева. Но вали, горячий
сторонник Моурав-паши, успокоил его.
- О находящийся под покровительством седьмого неба! О Непобедимый! Что
делать нетерпеливым в мире, где все
надо ждать - и огонь солнца и каплю дождя. Я все убеждал: раньше пир, потом
подарки. Машаллах, вот что ответил мне
твой друг, удалой начальник Рамиз-паша: "Не следует противоречить верховному
везиру перед походом". И тут Фаиз-паша
добавил: "Желание поскорее увидеть дар султана заставляет пашей немного опоздать
на пир".
- Но почему сторонники везира не опаздывают?
- О Мухаммед! - Вали звучно расхохотался. - Клянусь поцелуем любимой
наложницы, сторонники везира первые
получили роскошные шубы. А мне, ага Ростом, не удивляйся. Я Хозреву не подчинен
и ничего не получил.
Во дворе засуетились слуги, ударили барабаны, крики "Ур-да-башина
верховному везиру!" оповестили хозяев о
прибытии сердар-и-экрема.
За Саакадзе поднялись и другие навстречу высокому гостю. Матарс
поправил на глазу белую повязку.
Прибыл Хозрев-паша только с двумя слугами: чухадаром, несшим палку,
дабы отгонять собак, и фонарщиком с
огромным фонарем.
Хотя Саакадзе и презирал жестокого, заносчивого везира, но такое
доверие не могло не найти в нем отклика.
В приемном двусветном зале, вымощенном мраморными плитами, горел камин,
узкий и высокий, отбрасывая
красные блики на затейливые переплеты окон. Словно освещенные изнутри, мерцали
фарфоровые вазы, установленные в
маленьких нишах.
Огромный серебряный поднос заменил скатерть. Яшмовые и фарфоровые блюда
сразу опустились на него, словно
птицы на озеро. Подали воду с сахаром и шербет.
Начался пир.
Хозрев-паша никогда так еще не ликовал. О, еще бы! После первого намаза
ворота Токата широко распахнутся, и
отборное войско анатолийского похода двинется на Багдад!
И вновь удивился Саакадзе, почему не спешит к нему на пир ближайший
друг Келиль-паша.
- Умерь свое недовольство, Непобедимый!
Дато вздрогнул, что-то зловещее было в том, как произнес это знакомое
слово Хозрев. Потом словно издали
донесся его хохоток. Обгладывая косточку, он визгливо говорил, что вот-вот
должен прибыть Келиль-паша, наверно, с
Ваххаб-пашой вместе за подарками отправились.
Поймав на себе пристальный взгляд Дато, Хозрев-паша предложил послать
тут же за Келиль-пашою. Сам не зная
почему, Саакадзе отказался: "Если не спешит, значит, так надо".
Келиль-паша спешил, но недаром "у каждого человека судьба висит на его
шее".
Почему Ибрагим поплелся за толпой, устремившейся к дому вали, он не
смог бы ответить, ибо раздача подарков
пашам оставляла его равнодушным. Какая-то тоска сжимала его сердце, и Ибрагим,
не находя покоя в караван-сарае, где он
и его конь обрели пристанище, слонялся по улицам.
Вдруг Ибрагим подался в сторону: в проехавшем всаднике он узнал того
разбойника, который отсек голову Рахманпаше.
Но почему этот злодей, сопровождаемый группой башибузуков, свернул на
улицу, где находился дом Моуравгурджи?
Дрожа, кок в лихорадке, Ибрагим, крадучись, поплелся за шагом
двигающимися башибузуками. Тут он увидел, что
все примыкающие к дому Саакадзе улички охраняются вооруженными до зубов
янычарами. А у ворот дома, и справа и
слева, стоят на страже сипахи из орты верховного везира.
Озадаченный Ибрагим не знал, что предпринять. Конечно, в дом Моуравпаши
его не впустят. И не опрометчиво
ли переступать порог, где пирует Хозрев-собака? К тому же, что он, незнатный,
может один сделать в случае опасности?..
Нежданно разбойник подошел к воротам и тихо заговорил с сипахом.
"Келиль-паша... нет, вали... якши... за
подарками" - уловил Ибрагим отдельные слова и, инстинктивно прижимаясь к
стенкам, направился к дворцовому дому
вали. Здесь у позолоченных ворот его поразила толпа токатцев, охваченных
тревожном волнением. Подойдя к нескольким
слугам, он услышал, что многие паши давно вошли в дом, но еще ни один не вышел
ни с подарками, ни без них.
Осмелев, Ибрагим подошел ближе к молодому прислужнику и спросил, не
видел ли кто Келиль-пашу?
- О! о! Улан, тебе на что паша?
- Обещал он амулет купить, и вот я бегаю за ним, а он ускользает
подобно тени...
- Сегодня даром бегаешь. Совсем недавно эфенди Абу-Селим послал за ним
оруженосца, подарок султана хочет
вручить.
Не дослушав, Ибрагим спокойно отошел, но, завернув за угол, хотел
бежать и сам удивился своей глупости: "слуга
на коне, а я... я тоже на коне!" - И Ибрагим, не задумываясь, отвязал от столба
одного из коней под зеленым чепраком и
поскакал к дому Келиль-паши. Он мысленно похвалил себя за то, что еще утром
тщательно (на всякий случай) изучил
местоположение дома паши Келиля. На одной из уличек Ибрагим заметил отъезжающего
от красивого дома всадника в
феске. "Слуга эфенди", - догадался Ибрагим, придержав коня. Но едва скрылся из
виду слуга, Ибрагим помчался, будто за
ним гнался шайтан.
В калитку он застучал с силой пяти богатырей. И едва показались
перепуганные слуги, он закричал:
- Я послан... Во имя аллаха, скорей старшего чауша! Что-то было
страшное, неотразимое в крике Ибрагима, и слуги,
быстро распахнув ворота, впустили всадника и, тотчас захлопнув их, накинули
засов. Соскочив с коня, Ибрагим кинулся
навстречу турку с багровым рубцом через лоб и отсеченным левым ухом.
- Скорей, пока не поздно, позови старшего чауша!
- Клянусь Меккой, это я!
- Сура корана "Корова", - прошептал Ибрагим. - Разговор о кипарисе.
Едва дослушав, старший чауш крикнул:
- Даже для беков не открывайте дверей! Собак спустить! - и, подхватив
Ибрагима, он скрылся с ним в темном
коридоре дома.
Внимательно выслушал Келиль-паша печальный рассказ Ибрагима. И о
Стамбуле, и обо всем том, что удалось ему
узнать в Токате. Особенно потрясло Келиля убийство Рахман-паши. "Похоже, мальчик
прав: Моурав-паша угодил в плен к
всесильному злодею. Бисмиллах! Почему везир-собака не испугался гнева султана?
Или зависть и свирепость затмили его
рассудок? Или злобствующая Фатима прислала тайного гонца с советом уничтожить
опасного полководца и взять Багдад,
ибо султан, приняв ключи твердыни Месопотамии, не взыщет с верховного везира
даже за самое страшное вероломство? Но
мудрость подсказывает, что не так скоро решится Хозрев на насилие и кровь. Даже
он, верховный везир, не посмеет
причинить зло тому, кто отмечен султаном Мурадом высшими знаками расположения.
Значит, надо направиться к Моуравпаше,
а не к вали, как повелел только что через татара Хозрев. Кёр-оласы!"
Донесся отрывистый собачий лай. Кто-то отчаянно ругался.
Решение Келиля привело Ибрагима в ужас. Почему паша хочет сократить
свою жизнь? Разве у дома Моурав-паши
не устроена засада? Разве он, Ибрагим, не слышал, как один из разбойников
спрашивал, не прибыл ли Келиль-паша? И
почему благородный паша решил оставить без защиты Моурав-пашу и тех, кого
называют - "барсами"? А разве у дома вали
не тревожатся слуги? Ведь там собраны все приверженцы Непобедимого. Это он,
Ибрагим, еще утром знал.
Келиль-паша все больше мрачнел: "Раз собака решил со мною покончить,
значит... Бисмиллах! Ваххаб-паша!.. О
пророк!" - Келиль побледнел, он вспомнил, что по приказу верховного везира
Ваххаб ускакал еще утром проверить
готовность орт к походу. Но он обещал вернуться к пиру и... не вернулся.
"О шайтан!.. Значит, Хозрев намерен послать храброго Ваххаб-пашу на
Багдад, отдав ему все войска казненных, а
после уничтожить пашу, присвоив себе славу победителя. О желтая гиена, вот
почему ты отослал из Токата Ваххаб-пашу и
до утра, наверно, запретил открывать ворота города. Все это так, но пусть аллах
подскажет, как выехать мне из Токата...
Выехать? Куда? Конечно в Стамбул! Скакать день и ночь, меняя каждые три часа
коня... Но там, возле уступа Белого
шайтана, как уверяет мальчик, постоянная засада, и уже многие не угодные собакевезиру
обезглавлены... Тогда да поможет
мне аллах прорваться через восточные ворота в ущелье Чекерека. Пусть на день
позже прибуду в Стамбул, но... прибуду. И
султан немедля пошлет скоростных гонцов. А Осман-паша? Тоже молчать не будет. А
Диван? Может вмешаться. И
верховный везир будет отстранен от дел османов, и слезы везир-ханым Фатимы не
помогут. Видит аллах, только так могу
спасти драгоценную жизнь друга и осуществить наш совместный поход на Багдад.
Город калифа, хочу видеть твои купола!"
- Ага Келиль-паша, - взмолился Ибрагим, - почему растягиваешь минуты?
Разве у тебя две жизни? Или никто не
дорожит тобою, как "неповторимым пашою"? Так зовет тебя полководец-гурджи. И
разве не позор быть обезглавленным
собакой? О Келиль-паша, прославь свое имя! Спаси Моурав-пашу и ага "барсов"!
Келиль-паша с удивлением взглянул на юношу: "Машаллах! Откуда в нем
столько ума? Неужели Непобедимый
прав и в народе таится сила титана, нужно только дать ему право на жизнь? Об
этом вспомню в Стамбуле. Ведь этот улан
спас мне жизнь".
Награду, полный кисет с пиастрами, Ибрагим не принял: "Будь благороден,
спасая друзей..." - вспомнил Ибрагим.
Не прошло и получаса, как из ворот выехали двенадцать верных Келильпаше
сипахов под начальством
тринадцатого - старшего чауша. Вооруженные, как на войну, они поверх доспехов
надели платье слуг, а через седла
перекинули мешки с бубенцами и колокольчиками. Кто остановит торговцев, спешащих
с товаром в соседние вилайеты? И
если им удастся благополучно миновать уступ Белого шайтана, то они на сутки
раньше прибудут в Стамбул. На сутки
раньше? Аллах! Тут дорога каждая секунда! Чем скорее предстанут они перед Османпашой,
тем вероятнее спасение
гурджи.
Еще через несколько минут тихо через калитку сада вышли двенадцать
верных Келиль-паше слуг и среди них
тринадцатый - Келиль-паша.
Вскочив на ожидающих их коней, они понеслись, словно гонимые бурей, к
восточным воротам.
А наутро Ибрагим узнал, что, изрубив семь янычар, стоявших там на
страже, тринадцать всадников умчались из
Токата.
Хозрев-паша злорадствовал, полагая, что Келиль отправился к своим
ортам. Шайтан свидетель, в сражении АбуСелим
еще ловчее снесет башку упрямцу, который, вопреки определению его,
верховного везира: "Смерть!", - самовольно и
дерзко сам себе определил: "Жизнь!"
То было утром, а ночь под покровом мглы продолжала свою зловещую игру.
В приемной зале дворцового дома Хозрев-паша еще накануне вел дружеский
разговор с вали, беспрестанно
прикладывавшим в знак почтения руку ко лбу и сердцу, но не назвавшим ни одного
имени паши или бека, примкнувших к
лагерю усмирителя Эрзурума и достойных высокой награды.
- Пророк послал тебе удачную мысль, - растягивал тонкий рот в улыбке
Хозрев-паша, - кроме себя, никого не
обогащать сокровищами Стамбула.
Посрамленный вали смотрел на изображение слона, следующего за своим
вожатым, и завидовал последнему. Лишь
откровенностью он мог отвести от себя подозрение в алчности. В самом деле,
почему не получить подарки и тем, кто в
столкновении пяти и трех бунчуков предпочел держаться золотой середины? И вали с
пылкостью, не соответствующей его
годам, стал называть фамилии войсковых пашей и беков.
И вот один за другим прибывают паши и беки орт анатолийского похода,
созванные в дворцовый дом вали...
Многим под звуки веселой музыки разрешили полюбоваться подарками
раньше.
В белой комнате, примыкающей к черной, грудами лежат награды султана -
шубы из золотой с ярко-зелеными
разводами парчи, подбитые соболями, чалмы с перьями цапли, узорчатые седла с
серебряными чепраками, обшитые
золотом по четырем углам, нагольниками и прочею конскою сбруей роскошной
отделки, турецкие ханжалы с крепким
булатным лезвием, украшенные кораллами, в вызолоченных ножнах обронной работы с
чернью, ружья мамлюков с
цветными каменьями, секиры, ятаганы, булатные ножи, выкованные в Индии, с
рукоятками из зеленого хрусталя.
Сожалеет Незир-бек, сетует Тахир-бек:
- Видит аллах, жаль, что награды вручает не Моурав-паша, а почему-то
эфенди Абу-Селим.
Но додумывать бекам не пришлось: вышел помощник вали и словно в трубу
затрубил:
- Всех просят ждать вызова на парадном дворе. Мир над вами.
На пороге, где застыли арабы с саблями наголо, показывается эфенди. Он
важно говорит, что по приказу должен
провести церемонию вручения подарков султана Мурада IV по всем правилам Сераля.
И он проводит...
Абу-Селим почтительно пропускает в белую комнату баловня судьбы - Фаизпашу.
Он идет легкой походкой, будто
нацепил невидимые крылья.
Абу-Селим дергает шнур, и где-то приглушенно звенит мелодичный
колокольчик Токата.
Отходит в сторону незримая дверца, выскакивают четыре разбойника,
мгновенно схватывают пашу, нахлобучивают
на него уродливый черный колпак, приглушающий крик, и вталкивают в черную
комнату.
Миг, и отсеченная голова шумно падает в плетеную корзину, и кровь, как
на бойне, стекает по деревянному
желобу.
Абу-Селим, улыбающийся, выходит на парадный двор. Он вызывает
счастливчиков, раньше других заслуживших
награду падишаха, "средоточия вселенной".
И вот в белую комнату входит удалой начальник сипахов Рамиз-паша.
Затем начальник оды Самсумджы семьдесят второй - отважный Али-бек.
Затем неподкупный Джянум-бек, капудан оды Джебеджы первой, третьей и
пятой.
Потом бесстрашный Незир-бек, начальник оды Чериасы семнадцатой.
За ним капудан Зембетекджы восемьдесят второй, отчаянный Тахир-бек.
Но почему не возвращаются награжденные? Почему не выражают
благодарность? Почему...
Пашей и беков на парадном дворе охватывает страшное подозрение. Они
рванулись к выходу, обнажая клинки. Но
ворота закрыты... а из засады выскакивают башибузуки верховного везира, и их не
счесть. В каждой руке по ятагану, а в
зубах - нож. На один клинок, верный Моурав-паше, приходится десяток клинков,
верных сердар-и-экрему.
- О-о-о-ох... Аман-заман!..
Началась не схватка - резня. Одному лишь Эсад-беку удается выскользнуть
из дворцового дома, логова шайтана.
И Эсад-бек, забрызганный кровью, добирается до своих шатров, поднимает
янычар, и они храбро несутся к
проклятым воротам, готовые разнести все, что станет на их пути.
Ворота медленно открываются. Из них выезжают, нудно поскрипывая
колесами, телеги с мертвыми телами, -
вереница обыкновенных телег, пахнущих дегтем, с бесстрастными возницами в черных
балахонах.
Янычары отпрянули в сторону, невыразимый ужас охватил их и мгновенно
покинула храбрость: "О аллах,
почему?!"
Абу-Селим выехал к воротам, выплюнул сгусток крови, потер губу и грозно
крикнул:
- Янычары! Измена! Верховный везир раскрыл заговор против султана! Урда-башина
Хозрев-паше!
А пир в доме трехбунчужного Моурав-паши продолжался!
Когда подали тридцатое блюдо с жареными ягнятами, Хозрев-паша напомнил
о золотом кувшине с тигром.
- Настал час выпить райский напиток за султана славных султанов! Да
продлит аллах его жизнь до конца
вселенной!
Эрасти поспешил в хранилище, где под замком находился заветный кувшин.
Еще утром он, взболтнув зеленую
влагу, дал попробовать собаке, а через полтора часа, как приказал Димитрий,
протянул полную чашу слуге турку, но яда в
соке зеленой сабзы не оказалось.
И сейчас Эрасти раньше, чем дать другим, осмотрительно сам отпил
несколько глотков. Хозрев-паша добродушно
рассмеялся и похвалил оруженосца за осторожность.
- Ай-я, сразу видно, в Иране жил. Абдар! - и первый подхватил свою
чашу.
Эрасти до краев наполнил ее зеленоватой влагой и хотел уже наполнить
чашу Саакадзе, но внезапно чухадар
завистливо выхватил кувшин у Эрасти, заявив, что он тоже хочет прославиться тем,
что наливал в чашу Великого Моуравпаши,
мирмирана Караманского вилайета, турецкий нектар. Он тоже будет горделиво
рассказывать своим сыновьям, что и
из его рук приняли благородные грузины султанский напиток.
Не узнать Хозрев-пашу на пиру в Токате. Он щедр и милостив и сам
доволен, что таким хорошим отражается во
множестве зеркал, украшающих ниши. Подозвав насторожившегося Эрасти, он потрепал
его по плечу цепкими пальцами с
выкрашенными ногтями, снял со своего пояса алмазную застежку и сам пристегнул к
поясу Эрасти.
Взоры пирующих невольно привлекла игра искусно подобранных камней, и
никто не заметил, как именно в этот
миг чухадар ловко обменял под полой плаща золотой кувшин на точно такой же
другой с выгравированным тигром и, не
мешкая, разлил зеленое вино по чашам "барсов". Особенно старательно наполнил он
чашу Саакадзе. Остаток, по знаку
верховного везира, чухадар вылил в чашу Эрасти и с поклоном вернул ему кувшин.
Пировали до полуночи...
Камин давно потух; казалось, неведомое чудовище разинуло черную пасть и
готово проглотить пирующих. Глаза у
Пануша невольно смыкались, но он боролся с зевотой и лишь дивился, почему
тюрбаны и шлемы на этажерке
подпрыгивают в какой-то воинственной пляске. А Элизбара мучал ушакский ковер,
будто взлетевший под потолок и
трепыхавшийся там, как парус.
Первым уснул, свалившись на ковер, Гиви. За ним - Ростом, успевший
бросить удивленный взгляд на священные
надписи из корана, развешанные по стенам. Из гармоничных и сложных линий
арабских букв вдруг составлялись корабли,
мечети, дворцы, они точно манили в неведомые страны, и хотелось превозмочь
сонливость и шагнуть через мрак,
застивший глаза.
Наклонившись к вали, Хозрев сквозь зубы процедил: - Мухаммед, как
справедлив он, воспретив правоверным
напиток шайтана. Увидишь, вали, скоро если не один, то все гурджи превратятся в
кабанов - одни будут валиться на пол,
другие драться. Говорят, на одном пиру гяур Моурав убил двух и трех, ранил
одного и двух.
Вали встревожился. Он припомнил персидскую притчу о гурджи, вступившем
в единоборство со львом и
разорвавшем ему пасть. Этим гурджи был Моурав-паша. Богатырь! Но чувстве
восхищения не должно превышать чувства
осторожности. Когда льется шербет - хорошо, когда кровь - хуже. Для чего ждать,
чтобы от страха потрескались губы?
Время, приди - время, уйди!
И незаметно вали что-то прошептал на ухо соседу паше. У того глаза
полезли на лоб, покрытый испариной, и он в
свою очередь склонился к сидящему рядом двухбунчужному паше, так и застывшему с
открытым ртом. Придя в себя, этот в
свой черед стал нашептывать на ухо солидному паше, начальнику пушкарей, чуть не
подавившемуся костью.
Когда вслед за Элизбаром свалился и Матарс, почему-то заменивший в
разгар пира белую повязку черной, вали, а
за ним и остальные паши, стараясь ступать бесшумно, но невольно ускоряя шаги,
покинули двухсветный зал.
"Странно, - недоумевал Саакадзе, - никогда "барсы" от вина не пьянели,
а сейчас валятся, как камни с кручи!.. А
уже настал час похода. Вот резкие звуки труб и грохот барабанов превращаются в
раскаты грома. Из облаков падают
янычары... тысяча... две... три... Хохочет Хозрев-паша, потрясая дубинкой.
Движутся чудовищные черные верблюды с
семью горбами, и на каждом пылающий минарет... Просыпайтесь, друзья! Э-хэ,
"барсы"! Ждут нас кони! Скорей! Скорей!..
Нет шаха Аббаса! Надо использовать междуцарствие в Иране! Вперед! Но почему...
почему снова слышу замогильный
голос бабо Зара: "Береги коня! Береги коня!.." Вихрем мчится трехглавый конь,
рвутся на тонких шеях в разные стороны
головы... Одна голова мчится через лес с оранжевыми деревьями, другая - через
зеленые воды, третья - к мрачным
громадам... Почему скачу одновременно по трем дорогам?.. Грузия... Персия...
Турция..."
Каменный пол... темные своды... грязные оконца в решетках... за ними
муть.
С трудом поднял Эрасти тяжелые, словно железные веки. Где он?.. И
почему на руках гремят цепи?.. И вдруг вопль
отчаяния вырвался из груди Эрасти:
...Закладка в соц.сетях
