Жанр: История
Пещера
...тей легко могла быть признана опасной его собственная
работа о поле звезд. Тиволи вдруг перестал нравиться профессору: слишком много тут
развалин, и не так уж хороша вилла кардинала д'Эсте, и немало есть в природе зрелищ
прекраснее водопадов Тевероне. Воды же реки этой упорно отражали его фигуру. Веселое
солнце больше не радовало профессора Ионгмана. При виде забытых могил людей, проживших
жизнь шумную и славную, приходили ему в голову те мысли о бренности человеческого
существования, которые всегда приходят в подобных случаях, Зачем так устроен мир, что
разваливается и сам человек, и каменные дела его, и исчезает о нем память? Одна надежда, что
какой-либо не родившийся еще розенкрейцер великого ума в самом деле составит эликсир
жизни. Но удастся ли тогда воскресить уже умерших людей? И думая обо всех этих важных
предметах, профессор Ионгман решил, что теперь, закончив свой ученый труд, он должен
усердно заняться розенкрейцерской работой: съезд совершенно необходим, а созвать его можно
будет только в свободных Нидерландах. С умилением и гордостью вспоминал профессор свою
родину, где можно мыслить и печатать ученые труды спокойно, под защитой мощных
бастионов Амстердама.
Он простился в Риме с друзьями. К его скорби, они отнеслись к осуждению Галилея почти
равнодушно - для вида ворчали и бранили правительство, но тотчас переходили к другим,
легкомысленным делам. Некоторые, по-видимому, и не знали об осуждении или на следующий
день о нем позабыли. Косневший же в невежестве народ не слыхал и имени мудрого философа.
Впрочем, римские невидимые соглашались с профессором Ионгманом в том, что так оставить
дело нельзя: нужно созвать съезд, вот только приедет брат Контарини. На прощанье в честь
профессора устроили большой обед, пили за его здоровье мускатное вино с Везувия, названное
именем языческим, и в самых лестных речах желали успеха его ученому труду - предмета же
этого труда профессор Ионгман римским невидимым не сообщил.
Затем профессор выехал в Париж для дальнейшей работы по созыву съезда. Но, к
глубокому его изумлению, в Париже ни одного невидимого не оказалось. Люди, которые, по
его сведениям, были розенкрейцерами, решительно ничего не понимали, когда он обращался к
ним с условными словами. Он показывал золотую розу на синей ленте, они с любопытством ее
рассматривали, но, видимо, совершенно не знали, что это такое и зачем им это показывают. Так
ни разу он и не услышал: "Ave Frater". Когда же в обществе, где, по его мнению, должны
были находиться невидимые, профессор осторожно заводил речь о таинственном братстве, все
весело хохотали: никаких невидимых на свете нет, это ерунда, скорее же всего выдумывают
такие басни для своих целей изуверы и мошенники из "La Cabale" - общество, так
именовавшееся, приобретало все большую силу и не было меры злу, которое им творилось. Не
нашел в Париже профессор Ионгман и должного внимания к своему ученому труду. Услышав о
женском поле звезд, одни ученые умолкали и поспешно отходили, другие трепали профессора
по плечу, а то и по животу и с игривой улыбкой говорили слова, которые он понимал плохо,
ибо не владел всеми тонкостями французского языка.
Здесь же узнал профессор, что какие-то темные люди убили в Эгере герцога
Фридландского. Много воды утекло со времени Регенсбургского сейма; невидимые больше не
возлагали особых надежд на Валленштейна. Все же со скорбью принял профессор это известие,
ибо трудно человеку расстаться со старыми надеждами. В Париже об убийстве герцога
говорили очень много, но путали все чрезвычайно. Фамилию же Валленштейна не мог ни
правильно выговорить, ни правильно написать и сам кардинал Ришелье.
Не подвинув дела во Франции, профессор Ионгман вернулся на родину. В Соединенных
провинциях он опять воспрянул духом. Подышал родным воздухом, повидал старых друзей,
говорил свободно что хотел и о чем хотел - одно было неприятно: все изумлялись его полноте.
Сделал он, разумеется, и доклад у невидимых. Как вождь и наставник опытный, профессор
предостерегал братьев от уныния: говорил им, что положение в мире тяжелое, но для потери
надежд нет никаких оснований: свет науки и благородная работа розенкрейцеров преодолеют
все беды, косность, невежество и предрассудки.
Доклад профессора Ионгмана вызвал у невидимых большое внимание. Решено было еще
усилить работу и попытаться привлечь в братство новых полезных и достойных уважения
людей. Тут же распределили, кому с кем поговорить. Кто-то не без робости предложил: что,
если снова побеседовать с Декартом? Обсудили и признали, что надежды мало, но отчего бы в
самом деле не попробовать? К общему удовлетворению, попытку эту согласился сделать сам
профессор Ионгман. Он сказал, что на днях встретил Декарта в печатной мастерской, - "там
набирается мой новый труд, - застенчиво вставил он, все одобрительно кивали головами, - и
Картезий звал меня погостить у него в замке..."
Декарт летом 1634 года снимал замок, расположенный часах в четырех езды от
Амстердама, Профессор Ионгман выехал утром с расчетом, чтобы, не очень торопясь, попасть
к обеду. Для поездки он нанял тележку без кучера - любил править лошадьми. В другой
стране непременно потребовали бы залога за экипаж; здесь владельцу это и в голову не пришло,
хоть он не знал профессора Ионгмана. По дороге профессор с гордостью думал, что живет в
честнейшей стране. Еще приятнее было то, что путешествовать можно было совершенно
безопасно. В Германии разбойники хозяйничали на миле расстояния от больших городов.
Беспокойно было и на французских дорогах. Только в римской земле был порядок. И
профессор в пути удивлялся: разный строй дает одни результаты - под властью папы
Урбана VIII такое же спокойствие, как в свободных Нидерландах.
Большая часть дороги уже была позади. Но попался уютный постоялый двор, в стороне от
пыльной дороги. Сбоку от домика был маленький сад, в нем стояли два стола с чистенькими
клетчатыми скатертями. Профессор остановился, отдал слуге лошадь и спросил бутылку пива.
К постоялому двору подъехала богатая коляска. Из нее вышли господин с дамой, одетые весьма
нарядно, не по-дорожному. Дама была совсем молода и очень хороша собой. Они сели за
соседний стол. Профессор Ионгман оглядел их незаметно, точно смотрел мимо стола на
крыльцо: знал светские правила и нескромным никогда не был. Дамой он полюбовался, ибо
любил красивые женские лица. Спутник же дамы, сурового вида человек, в синем атласном
плаще, при шпаге и кинжале, не понравился профессору Ионгману. Лицо этого человека
показалось ему знакомым, но профессор не мог вспомнить, кто такой: по всему видно, военный.
Знакомых же военных было у профессора Ионгмана не много.
Так как коляска была очень богатая, то к новым гостям, кроме слуги, вышла и сама
хозяйка постоялого двора. Однако объясниться с нею гости не могли, они были иностранцы.
Господин в синем плаще заговорил сначала по-французски, - видимо для важности, потому
что говорил он на этом языке плохо, - затем перешел на немецкий язык, по-немецки
заговорила и дама. Но хозяйка ни одного иностранного языка не знала и беспомощно
оглянулась на профессора. Военный человек, видимо, начинал сердиться: что за постоялый
двор! Профессор предложил свою помощь. Господин привстал и с легким поклоном сделал
жест рукою. Заказал он целый обед, причем о ценах не спрашивал, и потребовал самого
лучшего французского вина. Хозяйка почтительно доложила, что у нее есть красное горное
вино из Шампани, и белое сладкое, и то, и другое очень хорошие. Еда же есть всякая: можно
зарезать и курицу, если гости согласятся немного подождать? Оказалось, что гости не спешат.
Дама все ахала и восторгалась: "Горное французское вино? Ах, как хорошо! Яичница? Ветчина
с грибами? Курица? Ее любимые блюда! И какой милый садик!.." Говорила она безумолку,
глядя нежно-восторженно на своего спутника. Профессор с легкой грустью догадался, что это
молодожены: хоть занят он был высшими интересами науки и розенкрейцерских дел, все чаще
сожалел, что не женился в ту пору, когда еще не было у него двойного подбородка и были
волосы не хуже, чем у молодых людей.
Гостям принесли вино. Военный человек опять привстал, прикоснулся к стакану акульим
зубом (чего в Нидерландах никогда не делали) и предложил профессору выпить с ними.
Профессор Ионгман вежливо поблагодарил и, чтоб не остаться в долгу, велел принести три
рюмки настоенной на травах голландской водки. Господин в синем плаще, видимо, не прочь
был поболтать. Тут же рассказал, что он офицер имперской армии, родом ирландец и едет на
побывку к себе на родину, после чего вернется в Вену, где ему обещан императором полк.
Профессор сказал "Oh!" с почтительной интонацией, относившейся к имени императора и к
высокому служебному положению собеседника. Но в душе, - хоть был вообще доверчив и
плохо понимал, зачем люди лгут, когда гораздо проще и легче говорить правду, - немного
усомнился, действительно ли ирландец имеет чин полковника: по возрасту это было вполне
возможно, однако в облике ирландца было что-то грубое, неотесанное, - можно ли в
имперской армии получить полковничий чин, не имея должного воспитания?
Вид ветчины с грибами пробудил аппетит у профессора Ионгмана. Он не знал в точности,
когда именно обедает Декарт, - да еще кто его знает, как он угощает гостей? Профессор велел
хозяйке принести другую порцию ветчины. Полковник ел и пил очень много и жадно.
Голландская водка ему понравилась, но заказывать по рюмке было скучно: он велел подать
целый графин и опорожнил его так быстро, что профессор Ионгман только дивился - эти
военные люди! Дама тоже пила недурно, раскраснелась и весело хохотала при шутках Вальтера
(так звала полковника); а когда в словах его ничего шутливого не было, приглашала профессора
оценить их справедливость, - была, видимо, чрезвычайно влюблена в мужа. Заметив, что
профессор смотрит на ее колечко с изумрудом, сняла его с пальца и сообщила, что это подарок
Вальтера: он в конце зимы получил большие деньги...
- Много ты врешь! - сказал пьяным голосом ирландец. - Помолчала бы, а то смотри!..
Помнишь, что было в среду?
Дама смущенно-весело засмеялась. Полковник пояснил профессору, что держит жену
строго: слишком ее избаловали в детстве. Профессор Ионгман сочувственно спросил даму,
откуда она родом. Узнав, что из Магдебурга, тяжело вздохнул. У него, сказал он, был в этом
городе приятель, но погиб при тех ужасных событиях... Профессор хотел было узнать, не
слыхали ли его собеседники о Газенфусслейне. Но не успел назвать имени своего приятеля:
жена полковника побледнела и перевела разговор на другой предмет.
Так они побеседовали еще с полчаса. Профессор с интересом расспрашивал ирландца о
последних событиях в германских землях: полезно было поговорить с человеком, который
прямо оттуда прибыл. Полковник видел немало, но рассказывал пристрастно, точно
совершенно забыв, что находится он все-таки в стране лютеранской. Так, на вопрос
профессора, кто, по его мнению, победит, католики или лютеране, расхохотался и сказал, что
тут и спрашивать нечего: разумеется, победят католики. Это замечание и особенно грубый смех
полковника не понравились профессору Ионгману. Он заметил, что у них. в Соединенных
провинциях, военные люди думают иначе. Правда, великого Густава-Адольфа больше нет в
живых, но ведь и у императора нет другого Валленштейна. Жена полковника снова изменилась
в лице. Полковник же расхохотался еще громче и заявил, что проклятый Валленштейн был
изменник: он предался шведам, но, к счастью, Господь Бог покарал его вот этой рукою. При
этих словах он, впрочем без всякой злобы, показал огромный и страшный кулак, почему-то
засучив рукав шелкового кафтана.
Профессор Ионгман остолбенел: не мог понять, что это такое - если шутка, то какая
глупая, если же правда... - но профессор и позднее не мог решить, что он должен был сделать,
если правда: не звать же было полицию для ареста человека, который назвал себя убийцей
герцога Фридландского.
К общему облегчению, в эту минуту к столу подошла хозяйка постоялого двора. Она с
улыбкой попросила профессора Ионгмана перевести господину и даме ее почтительную
просьбу: ей было бы очень приятно, если б они согласились расписаться в книге для почетных
гостей, с давних пор существующей в ее доме. Профессор так был рад концу неприятной
беседы, что и не почувствовал обиды: расписаться хозяйка просила лишь полковника с женой, о
нем же ничего не было сказано. Он перевел просьбу хозяйки, обращаясь, в знак протеста,
преимущественно к жене полковника. Ирландец, видимо, был польщен, тотчас согласился и, в
сопровождении хозяйки, направился к дому.
Жена проводила его счастливым взглядом. Затем объяснила профессору, что Вальтер,
конечно, немного вспыльчив, но самый милый человек на свете. Грехи найдутся у всякого
воина, - горячо сказала она, - на то они воины и мужчины. Сердце же у Вальтера золотое, и
начальство очень его ценит. Вот и теперь в Вене он получил награду за службу, так что они
стали богатые люди. Вальтер хочет купить имение в Ирландии, чтобы обеспечить себе
покойную старость. Но она решительно против этого: до старости им еще очень далеко. Сейчас,
правда, в Германии неспокойно, но не всегда же это будет так, зато все продается очень дешево.
А в Богемии, где конфискованы земли разных изменников, можно купить отличнейшее имение
совсем за бесценок, и хоть чехов она не очень любит, все же это не так далеко, как Ирландия.
Вальтер все равно пока должен служить, ему и отпуск дан только на три месяца, гораздо было
бы лучше на время отпуска уехать в Париж, где, все говорят, так весело, правда? Она, впрочем,
надеется убедить Вальтера на обратном пути побывать во Франции, там можно будет заказать и
платья. Правда, платья и в Вене хороши, она кое-что купила, но в Париже они еще лучше. А
Вальтер, хоть иногда и горяч, в конце концов всегда ей уступает: такого любящего верного
мужа нет, и это теперь надо особенно ценить, и немало денег он истратил на подарки ей из тех
сорока тысяч, что они недавно получили... Тут жена полковника смутилась: ей не велено было
говорить о сорока тысячах.
Профессор Ионгман угрюмо мычал. Очевидно, сомневаться не приходилось: он только
что дружелюбно пил вино с убийцей Альбрехта Валленштейна. Убийца же, ясное Дело, ни
малейших угрызений совести не испытывал; был весел, спокоен, счастлив. И странные мысли
встревожили Душу профессора. За ними не расслышал он вопроса дамы. Ей хотелось знать, к
какому ювелиру в Амстердаме обратиться: Вальтер в свое время подарил ей одну золотую
штучку, теперь в Вене он купил еще три отличных больших бриллианта: хорошо было бы ими
украсить первый подарок Вальтера. А то без драгоценных камней роза не имеет должного вида,
не правда ли? С этими словами достала она из сумки золотую розу на синей ленте. Свет погас в
глазах профессора Ионгмана: перед ним была священная эмблема невидимых! И в ту же
минуту он с ужасом вспомнил: этого убийцу он видел когда-то в Регенсбурге, в доме
почтенного врача Майера!
Профессор Ионгман побагровел. Выпучив глаза, он с минуту в упор глядел на
удивленную даму, встал, снова сел, затем сорвался с места и, мимо возвращавшегося к столу
полковника, почти бегом прошел в дом. Потребовав счет, он заглянул в лежавшую на столе
открытую книгу почетных гостей. Там по-немецки было написано: "Вальтер Деверу, полковник
службы Его Императорского Величества, с женой Эльзой-Анной-Марией".
Лакей с изумлением и беспокойством смотрел на профессора Ионгмана, пока тот
расплачивался по счету. Профессор был смертельно бледен, руки его дрожали. С ужасом
оглянувшись в сторону сада, он поспешно сел в свою тележку и, расправив вожжи, сильно
хлестнул кнутом по лошади, чего никогда не делал, ибо был очень добр и в отношении
животных.
Елена Федоровна вполголоса что-то рассказывала Нещеретову. Вид у нее был
оживленно-радостный, не очень шедший к дому, в котором недавно произошло несчастье.
Впрочем, хозяев в гостиной не было. Нещеретов молча, хмурым взглядом, смотрел на
баронессу. "Да вот они в Петербурге были в близких отношениях. Мама до сих пор в душе не
может ей простить, что она его у меня отбила , - подумала, входя, Муся. - Были близки, а
теперь просто разговаривают, как добрые знакомые, и ничего. У этих все просто: сошлись,
разошлись..."
Елена Федоровна, здороваясь, подозрительно на нее взглянула. Нещеретов поцеловал
руку. Он то целовал при встречах руку Мусе, то не целовал. "Сегодня милостив... Что-то
нужно у них спросить... - Муся будто все не могла понять, почему она здесь, у чужих людей,
а он где-то в другом месте. - Ах, да, Жюльетт..."
- Как сегодня? - негромко спросила она. Несмотря на выздоровление Жюльетт, в
квартире Георгеску еще разговаривали вполголоса и ходили на цыпочках.
- Слава Богу! Дай Бог всякому! - саркастически сказала баронесса.
Нещеретов на нее покосился. К удивлению Муси, он принял близкое участие в горе этой
румынской семьи, с которой его связывали лишь деловые отношения, да и то не очень хорошие
(Муся слышала о каких-то денежных неприятностях между ними и Леони). Аркадий
Николаевич навещал Георгеску раза два-три в неделю и часто привозил больной цветы. К
Жюльетт еще никого не пускали.
- Температура тридцать шесть и семь, - сказал он Мусе.
- Не во рту, - пояснила Елена Федоровна. - Ерунда! Зачем только изводят на него
деньги? - добавила она, показывая пренебрежительным кивком на соседнюю комнату, откуда
доносился негромкий разговор. Муся сообразила, что там Леони совещается с врачом.
- Сказал: везти барышню на юг, - пояснил Нещеретов с легким вздохом.
- На юг, - автоматически повторила Муся. Елена Федоровна опять бросила на нее
подозрительный взгляд. "Что он сказал? Да, Жюльетт везут на юг. Бедная девочка! Но мне все
равно. Люди, кроме него, больше для меня не существуют. Князь убит, быть может, я никогда
не увижу Витю, Сонечку, Григория Ивановича, и, хоть это стыдно, но мне совершенно все
равно!.." - Почему же именно на юг?
- Если б велели на север, вы спросили бы, моя милая, почему именно на север, -
сказала баронесса и засмеялась, оглянувшись на Аркадия Николаевича. Он не улыбнулся и стал
подробно объяснять Мусе, почему Жюльетт везут на Ривьеру. Муся вспомнила, что Нещеретов
и сам больной человек. "Этим, верно, и объясняется его участие: масонство больных людей...
Он сказал: "Я получил первое предупреждение"... Что же это значит? Нет, не надо думать об
этом. Она смотрит на меня... Лишь бы не догадалась. Впрочем, не все ли равно. Она опасная
женщина и почему-то опять меня ненавидит. Но повредить мне у него она не может никак. Он
просто не замечает таких людей, как она. Почему он заметил меня ? Он меня любит! В самом
деле, как беден наш язык! Ведь о Вите я сказала бы то же самое. Он и сказал: "кажется, вы
смешиваете меня с Витей". Витя пропал, но что ж я буду от себя скрывать? Да, мне это
безразлично и то, что будет с мамой, с Вивианом, со всеми. Вся моя жизнь была до сих пор
сплошное недоразумение... Он все-таки не мог не чувствовать, что это "или послезавтра"
оскорбительно... Но пусть делает со мной, что хочет!.." - Муся перевела дыханье. - "Надо
говорить с ними. О чем?.."
- Как же ваш кинематограф, Аркадий Николаевич?
- Ничего. Жаловаться грех, - кратко ответил Нещеретов.
Жаловаться в самом деле никак не приходилось. Фильм, придуманный дон Педро и
осуществленный с необыкновенной быстротой, имел огромный успех. В кинематографических
кругах об Альфреде Исаевиче теперь говорили, как о человеке гениальном. Какие-то люди
приезжали к нему из разных стран, почтительно вели с ним переговоры, просили его о совете.
Он снисходительно-любезно говорил с ними, в советах никому не отказывал, а кое с кем вел
секретные переговоры о новых своих замыслах, вскользь разъясняя, что по сравнению с ними
его первый фильм - ничего, так, проба пера. Впечатление от новых замыслов было
сильнейшее. Альфред Исаевич получил из Соединенных Штатов несколько блестящих
предложений, уже мог считаться состоятельным человеком и несомненно находился на пути к
настоящему богатству. За обедом, выпив рюмку водки, дон Педро теперь долго говорил о себе,
сообщал разные сведения из своей биографии и неизменно возвращался к ней, к своим планам,
когда его собеседники с раздражением переводили разговор на другой предмет; он переживал
карьерную молодость. Планы у него постоянно менялись, но все отличались грандиозным
размахом. Альфред Исаевич собирался съездить в Америку для переговоров с миллиардерами
- миллионеры его больше не интересовали, - он сокрушался, что все еще не знает ни
Ротшильдов, ни Шиффа, - как Коперник на смертном одре выражал скорбь, что не пришлось
ему увидеть Меркурий. Нещеретов все не мог прийти в себя от изумления: так ему было трудно
привыкнуть к мысли, что дон Педро оказался гениальным человеком. Однако результаты были
налицо. Иногда, слушая разговоры Альфреда Исаевича с деловыми людьми, Нещеретов и сам
ловил себя на мысли: "А кто ж его знает: может быть, и вправду в этом газетчике что-то есть?"
На его собственную долю от успеха дела выпадали гроши или, по крайней мере, суммы,
казавшиеся ему грошами. Он понимал, что в свои новые предприятия дон Педро его не позовет,
разве на какую-нибудь третьестепенную роль. Другие же дела Нещеретова, начатые им на
вывезенные из России деньги, кончились плачевно: он все потерял. Это было, по его мнению,
естественно: наживать деньги легче всего, если не иметь в них нужды. Были у него и долги,
особенно его угнетавшие. Нещеретов отлично знал, что в пору войны, когда только начинало
теряться реальное представление о деньгах и о богатстве, в калифорнизирующемся Петербурге
1916 года, люди, которых молва называла несметными богачами, были кругом в долгу, - дела
их были совершенно запутаны. Если б не большевистская революция, они так же легко могли
очутиться на скамье подсудимых, как стать богачами и в самом деле, - некоторым большевики
прямо оказали услугу, утопив их неизбежный крах в общенациональной катастрофе. Но тогда
все искупалось огромными цифрами. Нещеретов в конце 1916 года исчислял свои долги в 60
миллионов рублей, а актив приблизительно в 100 миллионов. Правда, в случае того, что на
деловом языке называлось неудачной конъюнктурой, отношение актива и пассива могло
оказаться обратным; однако в 1916 году немногие в Петербурге думали о неудачной
конъюнктуре. Как бы то ни было, счет велся на десятки, если не на сотни, миллионов. Теперь
Нещеретову приходилось брать взаймы, с поручительством, по 15-20 тысяч франков, и для
уплаты в срок по этим неприличным векселям надо было напрягать изобретательность. Он
чувствовал, что теперь только волосок отделяет его от зачисления в разряд мелких биржевых
дельцов. Многие как будто уж и не верили, что в России он ворочал десятками миллионов. Да и
все вообще смотрели на него, как на человека, состоящего при Альфреде Исаевиче. Так,
Шумана, который был женат на популярной пианистке, ее невежественные поклонники иногда
снисходительно спрашивали, интересуется ли он тоже музыкой.
В первые месяцы после бегства Нещеретова из России разные знакомые, под предлогом
политического разговора, старались узнать его мнение: какие бы ценности купить, время ли
продавать те или иные акции, стоит ли начинать за границей дела. В былые времена он
находил, что расспрашивать его о таких предметах неприлично, как неприлично в гостиной,
при случайной встрече с знаменитым врачом, стараться получить у него указания о лечении: на
то есть консультации за плату в приемные часы. Но за границей это льстило Нещеретову, и он
никому в советах не отказывал. Теперь его мнением, по-видимому, никто больше и не
интересовался. "Если вернутся деньги, все опять бросятся ко мне в переднюю и будут лебезить,
ни для чего, просто так, потому миллионер; да, все, даже те, которые считаются чистенькими .
А если чистеньким швырнуть куш на их общественные дела , то они и спрашивать не будут,
откуда деньги, какие деньги, хоть бы я большевикам продался, дают, ну и бери", - думал он
иногда со злобной радостью. Но порою приходили ему и другие мысли: не стоило отдавать
деньгам всю жизнь, и не было ни гениальности, ни даже простой заслуги в создании
богатства, - вот ведь теперь, в более трудных условиях, чем в России, он все потерял, а
гениальным человеком оказался дурак дон Педро. В подобные минуты Нещеретов, случалось,
нищим на улицах давал двадцать, пятьдесят, сто франков, - то, что попадалось под руку.
- Жаловаться грех, - повторил он со вздохом.
- Во всяком случае, вы дали возможность жить большому числу людей. Я знаю, вы и
помогаете очень многим, - сказала Муся, вспомнив, что дон Педро говорил о
благотворительных делах Аркадия Николаевича. У нее не было оснований говорить
любезности Нещеретову. Эти слова были видимо ему приятны. "Он был враг. А теперь?" -
устало спросила она себя. Несмотря на то, что люди были безразличны Мусе, ей страшно было
иметь врагов. "Так все мелко, то, из-за чего мы волновались, спорили, ссорились, и так ясно это
чувствуешь, когда случается большое, настоящее. Счастье? Катастрофа? Это чувство дают и
катастрофа, и счастье, и вино, да, вино... Вот после шампанского, я помню, наступает такая
минута, когда хочется всем говорить приятные вещи. И может быть, настоящее в жизни
только и были эти редкие полупьяные минуты... Я не знаю, счастлива ли я... нет, не знаю.
Знаю только, что случилась не глупая пошлая авантюра, а что-то большое, очень большое,
смявшее мою жизнь. Но почему же я здесь и говорю вот с ним..." Она встретила удивленный
взгляд Нещеретова и поспешно сказала: - Мне дон Педро говорил, что вы и здесь многим
помогаете. О ваших пожертвованиях в России я и не упоминаю.
- Уж будто многим!
Нещеретов сконфузился именно так, как хорошим людям полагается конфузиться, когда
при них говорят об их добрых делах. Его в самом деле теперь трогали и даже умиляли всякая
похвала, всякое упоминание о том, че
...Закладка в соц.сетях
