Жанр: История
Истоки
... а станет
знаменитым адвокатом и затмит Спасовича. Он и теперь упражняется тайком в красноречии по
самым лучшим радикальным образцам.
- Машенька у меня тоже сочувствует революции. Впрочем, еще года полтора тому назад
она обожала императрицу и каждый день за нее молилась.
- Папа, за... зачем?.. Это не так, - вспыхивая, сказала Маша.
- Быль молодцу не укор, Машенька, - сказал Черняков. - Но если вы хотите, чтобы
Коля в вас влюбился, - это чистейшая гипотеза, - то всячески восхищайтесь им, его
взглядами и его дьявольским красноречием. Он обожает, чтобы им восторгались.
- Я тоже обожаю... Петр Великий, мне надо сказать вам "пару слов", как пишет Лесков.
Пройдем на минуту ко мне.
- К вашим услугам, - радостно откликнулся доктор. Они вышли. Маша проводила
сестру тем же влюбленным, теперь вдруг встревоженным взглядом, точно она ее ревновала к
Петру Алексеевичу.
В спальной Елизаветы Павловны был такой же беспорядок, как во всей квартире, за
исключением комнаты Маши. На кровати и стульях было разбросано что-то белое. Петр
Алексеевич поспешно отвернулся и подумал, что Елизавета Павловна, часто смеявшаяся над
его застенчивостью, верно привела его сюда нарочно. Он был очень влюбчив и тщательно
скрывал это. Ему казалось, что люди всегда над ним смеются: крошечный рост определил
душевный склад Петра Алексеевича и даже отчасти его жизнь. Елизавета Павловна достала из
комода небольшой футляр с кольцом.
- Петр Великий, вы можете оказать мне услугу? Но сначала дайте слово, что вы никому
ничего не скажете.
- Какая таинственность! - смеясь, сказал доктор. - И, верно, как всегда, ерунда... Ну,
не обижайтесь, даю слово и обещаю исполнить, если вы меня не будете называть Петром
Великим.
- Хорошо. Я принимаю... Сколько по-вашему может стоить это кольцо?
- Не знаю. Почем мне знать? - изумленно спросил доктор. - Я не ювелир и отроду
этого барского добра не покупал. Я не какой-нибудь...
- Но приблизительно?
- Верно, рублей сто или полтораста?
- Я тоже не знаю. Это подарок папа... Вы когда-нибудь закладывали вещи в ломбарде?
- Сколько раз! Но у меня и закладывать было почти нечего, я приносил по трешнице, а
то и меньше. Вы не можете себе представить, как я был...
- Как вы думаете, сколько дадут в ломбарде за это кольцо?
- Думаю, рублей пятьдесят дадут. Неужели вы хотите заложить? - сочувственно
спросил Петр Алексеевич. Он хотел было добавить: "возьмите у меня денег", но не решился,
Елизавета Павловна задумалась.
- Нет, пятидесяти мне мало. Я обещала дать сто... Голубчик, сделайте это для меня:
продайте кольцо. Но тотчас, завтра утром! Вы не хотите? Вам трудно?
- Мне нисколько не трудно, - сказал доктор, привыкший к тому, что на него возлагали
самые скучные поручения. - Однако, уж будто это необходимо? Павел Васильевич будет
очень недоволен.
- Папа? Он не заметит... Нет, заметит, но не скоро, и я что-нибудь придумаю. По
некоторым причинам мне теперь не хочется просить его о деньгах. Первая некоторая причина:
у него, кажется, сейчас их очень мало, я поэтому отказалась и от Бореля. А вторая некоторая
причина: я на днях взяла у него пятьдесят рублей... Нет, ничего не поделаешь: продайте
кольцо. На вас папа сердиться не будет.
- Пожалуйста, не говорите: "папа" - с подчеркнутым французским акцентом
иронически произнес доктор. - Вы еще начнете называть Павла Васильевича "батюшка"?.. Со
всем тем, я не знаю: может, в ломбарде дадут и сто, - добавил он, приняв решение заложить
кольцо и добавить недостающую сумму из бывших у него семидесяти рублей. Петр Алексеевич
радостно себе представил, как со временем вернет кольцо Елизавете Павловне. - Завтра утром
вам и привезу.
- Какой вы милый, Петр Великий! Но я обещала в двенадцать доставить деньги.
- Я могу вам привезти в одиннадцать.
- Отлично... Или нет, мы утром едем кататься. Петр Великий вы ангел, но уж будьте
ангелом в квадрате...
- Не желаю быть ангелом в квадрате, тем более, что вы нарушили обязательство... Ну,
что еще вам нужно?
- Мне нужно... От вас это не секрет. Вы знаете Н.? - спросила она, назвав имя
известного радикального публициста. - Конечно, знаете, ведь вы же меня с ним познакомили.
Пожалуйста, отвезите ему завтра утром сто рублей и скажите, что это от меня. Больше ничего
не надо говорить: он знает, в чем дело.
- Если я попаду в тюрьму, то не иначе, как в вашем обществе. Я непременно вас выдам.
- Спасибо. Теперь мы можем вернуться.
В кабинете речь шла о Мамонтове, которого Павел Васильевич помнил по Эмсу.
Черняков, вздыхая, говорил, что из его приятеля ничего не выходит.
- Вот вы спрашиваете, революционер ли он. По совести не знаю: у него семь пятниц на
неделе. Он очень одаренный человек, но путаник. Посудите сами: был художником, страстно
увлекался живописью, имел даже некоторый успех. Мне серьезные художники говорили, что у
него большой талант... Большое дарование, - поправился Михаил Яковлевич. - Так вот,
видите ли, ускакал зачем-то в Америку и оказалось, что он не художник, а журналист! А так
как, повторяю, он чрезвычайно способный человек, то и как журналист он тоже чего-то
добился: писал в Америке, пишет у нас, все почему-то под псевдонимами.
- "Лишний человек", Рудин? Немножко старо. Что может быть скучнее в наше время? -
сказал доктор.
- Нет, какой там Рудин? Мамонтов отнюдь не герой романа: для этого он слишком
бесконтурный человек; романисту и ухватиться было бы не за что. Теперь он находится в
Берлине по поручению какого-то журнала. Однако, я подозреваю, что дело не в журнале, а в
новой даме сердца...
В передней раздался звонок.
- Это Владимир Викторович. Как бы все-таки узнать его фамилию?.. Постойте,
Черняков, не рассказывайте дальше: мне интересно, что этот Мамонтов, - сказала Елизавета
Павловна и выбежала в переднюю. Через минуту она вернулась в сопровождении высокого,
худого, гладко выбритого человека с бледным лицом, с левой рукой на перевязи. Он неловко
вошел в кабинет и так же неловко, без улыбки, что-то пробормотал в ответ на любезные слова
хозяина, поднявшегося ему навстречу. Почему-то, однако, сразу чувствовалось, что его
неловкость происходит никак не от застенчивости. Нечто очень жесткое и упорное было в его
худом лице с резко выраженными чертами. Здороваясь с Черняковым и с доктором, он, хотя
невнятно, назвал свою фамилию. Елизавета Павловна радостным жестом показала из-за спины
Михаилу Яковлевичу, что теперь все в порядке: она вспомнила! Фамилия гостя была как будто
Валицкий или как-то так. Лицо его показалось Чернякову знакомым.
- ...Неужто прошло два года с тех пор, как вы у нас были? - говорил профессор,
помнивший, что, действительно, видел этого человека; тогда он был как будто другой. - Да,
знаю, вы были на войне. Вижу, что воевали. Надеюсь, ничего серьезного? - спросил он,
показывая глазами на перевязь, и с неудовольствием подумал, что точно такой же вопрос задал
Чернякову о Дюммлере.
- Нет, - ответил кратко гость. Он неуверенно сел в пододвинутое ему кресло и занял в
нем самое неудобное, совершенно прямое положение. "Точно на козлах сидит!" - подумала
Машенька, с любопытством за ним следившая. Гость беспокойно оглянулся, на мгновенье
задержался взглядом на ногах Елизаветы Павловны, и тотчас отвернулся. Сама Елизавета
Павловна, закуривавшая папироску, этого не видела, но Машенька заметила и обиделась.
- Так ваши еще долго пробудут в Берлине? - спросил профессор, старавшийся
равномерно поддерживать скучный ему разговор на обе стороны: молчаливый гость сидел
справа, а Черняков и доктор слева.
- Сколько прикажут врачи. Может быть, моей сестре и не очень хочется уезжать: в
Берлине сейчас большой съезд, у нее и там, кажется, маленькое подобие салона.
- Очевидно, у вас, Черняков, есть семейная любовь к знаменитостям, - сказала
Елизавета Павловна. Маша и доктор засмеялись. Михаил Яковлевич высоко поднял брови,
задетый и удивленный.
- Вот как? Я за собой что-то не замечал!
- Да вы и сегодня успели сообщить, что должны вечером быть у Достоевского.
- Я не "успел сообщить", а просто вам сказал, что должен буду уйти скоро после обеда.
У меня с Достоевским пятиминутный деловой разговор об его выступлении на нашем вечере,
только и всего. Право, тут нечем было бы хвастать, даже если было такой уж большой честью
лично знать Достоевского.
- Я его видел в Эмсе, - сказал Павел Васильевич, тоже недовольный замечанием
дочери. - У него на водах выходили постоянные столкновения с немцами из-за очереди.
По-видимому, он чрезвычайно нервный человек.
- Безумно нервный и раздражительный. Очень неуютный субъект. Он работает ночью, а
спит днем! Так что свидания назначает только по вечерам, вот и мне назначил нынче в восемь.
Кстати сказать, я не Бог знает какой его поклонник. Мой кумир, как вам известно, Иван
Сергеевич, - сказал Черняков ("почему бы это должно быть мне известно?" - подумал
профессор). - Но, разумеется, никто не может отрицать, что Достоевский большой сердцевед,
знаток человеческой души в ее взлетах и падениях.
- Эту фразу, Черняков, о взлетах и падениях я уже от вас слышала. Да верно и взяли вы
ее из какой-нибудь рецензии, - сказала Елизавета Павловна, с удовольствием его
задиравшая. - Ну, хорошо, не буду, не буду, тем более, что я у вас в долгу. Папа вы отдали ему
три рубля?
- А вы знаете, Павел Васильевич, на что Елизавете Павловне понадобились на улице эти
три рубля? - спросил Черняков. - Она, видите ли, бросила их нищему! Этакий царский жест!
Если я щеголяю знакомством с Достоевским, то вы героиня оного Достоевского... Ага,
получили?..
- Они всегда пикируются. А вы, Владимир Викторович, как относитесь к
Достоевскому? - спросил Муравьев, возвращаясь на правый фланг.
- Мое имя-отчество Иван Константинович, - сказал новый гость. Павел Васильевич,
осекшись, с упреком взглянул на дочь. Она весело засмеялась.
- Как это вы забыли, папа? Конечно, Иван Константинович. Вы верно думали об
электромагнитной теории света... Едва ли Иван Константинович восторгается Достоевским,
который восхвалял всю эту нелепую войну...
- Об этом предоставим высказаться самому Ивану Константиновичу, - вставил доктор;
он был одним из немногих людей в Петербурге, еще интересовавшихся балканскими делами.
- Конечно, нам всем были бы очень интересны непосредственные впечатления человека,
бывшего на фронте, - сказал Михаил Яковлевич и, не дожидаясь ответа, продолжал. -
Политика Биконсфильда теперь выяснилась с полной очевидностью. Я думаю, что...
- Ни Биконсфильда, а Беконсфильда. Англичане произносят: Беконсфильд, - поправила
Елизавета Павловна.
- Очень в этом сомневаюсь. Я всегда говорил и говорю: Биконсфильд... Я думаю все же,
что опасность войны с англичанами не так уж неотвратима, хотя Англия сейчас лишний раз
показывает, что она наш исторический враг.
- Только этого не хватало бы: англо-русской войны! - с негодованием сказал Муравьев,
опять вспомнив Кембридж, Максвелла, благодушных наивно-веселых английских профессоров.
"Это они мои исторические враги!"
- Я и люди моего образа мыслей тоже войны не хотим, - ответил Михаил Яковлевич,
чуть было не сказавший: "я и мои последователи". - Мы готовы всецело и всемерно
поддержать идею соглашения с Англией, исходя из мудрого правила: лучше худой мир, чем
добрая ссора. Но...
- Да почему же "худой" мир? Почему не хороший? Что за вздор! Чего мы с Англией не
поделили? Или, быть может, англичане тоже, как турки, совершают зверства над
братьями-славянами?
- Вы говорите, Павел Васильевич, так, точно турецкие зверства кто-то выдумал!
- Вот и об этом мне тоже хотелось бы выслушать мнение Ивана Константиновича, -
сказал доктор, которому надоели военные разговоры людей, не выезжавших из Петербурга. Он
сам в прошлом году собирался было на войну, но потом смущенно рассказывал, что как-то не
вышло. У Петра Алексеевича все в жизни обычно как-то не выходило, большей частью по
недостатку денег. - Что, Иван Константинович, были зверства?
- Должно быть, были.
- Значит, вы их не видели? - радостно спросил Муравьев.
- Своими глазами не видел... Или, вернее, все было зверство, - отрывисто сказал Иван
Константинович. Все немного помолчали.
- Я слышал, что наши доблестные союзники румыны отличались почище турок? -
полувопросительно заметил доктор. - Ну, а мы сами?
- Мы меньше. Жестокость не в природе русского человека... Быть может, жаль, что
так, - сказал Иван Константинович. Взгляд его опять остановился на ногах Елизаветы
Павловны. Он снова отвернулся. Все на него смотрели с недоумением. - Во всяком случае
турки прекрасный народ и солдаты такие, что смотреть любо. Наша армия уважала их в сто раз
больше, чем союзников. А кроме того...
Он оборвал речь. Все здесь было ему странно и неприятно. Иван Константинович, только
что демобилизованный после двух лет войны, после раны и контузии, еще не мог привыкнуть к
нормальной человеческой жизни, к тому, что он больше не страдал дизентерией, что на нем не
было вшей и грязной густой щетины; теперь посещение парикмахерской было главным его
наслаждением. Люди, разговаривавшие с ним, не пережили ничего из пережитого им и тем не
менее смели с ним разговаривать о войне. Они просто ничего не понимали: ни те, которые
восторгались войной, ни те, которые порицали ее. "Этот господин в сюртучке с цветочком
верно славянофил и патриот. Только на войну забыл пойти, несмотря на цветущее здоровье", -
думал он, искоса с презрением поглядывая на Чернякова. Почему-то, несмотря на свою
красивую наружность, не понравилась ему теперь и эта развязная барышня, - что-то
вызывающее было в ее прюнелевых ботинках с перламутровыми пуговицами, в том, как она
сидела, облокотившись на изголовье дивана, держа папиросу в левой руке. Ему было досадно,
что он ни с того, ни с сего принял приглашение на обед в чужой и чуждый дом. Иван
Константинович почти не видал людей в Петербурге: все думал о том, как жить дальше, какие
выводы сделать из того, что он пережил.
- Вот видите, - сказал профессор. - Вы пошли воевать добровольцем из-за газетных
статей о турецких зверствах, а теперь оказывается, что турки прекрасный народ! И это я слышу
от всех вернувшихся с фронта офицеров. У нас даже теперь странный взрыв симпатий к туркам,
что, конечно, уже крайность. А вот вы, Михаил Яковлевич, все-таки мне не объяснили, почему
Англия наш "исторический враг". Мой покойный отец, помнивший Аустерлиц и пожар
Москвы, прожил всю жизнь в глубоком убеждении, что наш исторический враг - Франция.
Ну, хорошо, я, как многие, готов допустить, что наши исторические друзья - немцы. Однако
почему мы должны непременно иметь исторических врагов и, в частности, почему наши враги
именно англичане, быть может самый культурный народ на свете?
- Я тоже очень почитаю англичан, Павел Васильевич, но что верно, то верно: интересы
России прямо противоположны интересам Англии, и прежде всего в том, что мы должны так
или иначе закрепиться на проливах Мраморного моря, а для них это нож вострый. Ведь кто
владеет Дарданеллами, тот владеет всем миром.
Муравьев засмеялся.
- На это Бисмарк остроумно ответил в рейхстаге, когда ему привели этот афоризм. Он
сказал, что Дарданеллами уже несколько столетий владеют турки и тем не менее он никогда в
Берлине не испытывал такого чувства, будто живет под властью турецкого султана. И я не
думаю, чтобы это чувство испытывали вы, живя в Петербурге. А кроме того, хотя я русский
человек и русский патриот, я все же не чувствую ни малейшей потребности владеть миром.
- Но ведь так нельзя спорить. Вы ссылаетесь на шутку Бисмарка, шутка хорошая, но это
шутка. А вот я вас конкретно спрошу. По Сан-Стефанскому договору мы от турок получаем
Алашкертскую долину. Теперь, говорят, англичане на это не согласны. Я знаю из достоверного
источника, - сказал Черняков, всегда ссылавшийся на достоверный источник особенно
внушительным тоном, - что здесь и лежит камень преткновения. Сент-Джемский кабинет,
скрепя сердце, идет на некоторые уступки нам, но Алашкертской долины он не отдает и делает
из нее casus belli . Что же, сходятся интересы России и Великобритании или расходятся?
Профессор всплеснул руками.
- Помилуйте, на что нам Алашкертская долина? Да я и не знаю, где эта долина
находится, и сомневаюсь, чтобы это знал Биконсфильд. А если он и знает, то верно ему только
позавчера это объяснили эксперты. Да пропади эта долина пропадом!
Обе барышни засмеялись. Улыбнулся и Михаил Яковлевич.
- По-моему, - сказал доктор, - нельзя вообще что-то отделять и что-то присоединять
без согласия населения тех земель, которые отделяют и присоединяют. Признаться, я думал,
что это символ веры всей русской интеллигенции? И не скрою, что для меня тоже, как для
Павла Васильевича, ее честь, наша честь, дороже всех долин на свете.
- Завещание Петра Великого: произвести плебисцит среди башибузуков! - сказал,
пожимая плечами, Черняков. Он себя чувствовал единственным государственным человеком в
обществе этих идеалистов.
- Если там башибузуки, то тем более, зачем нам их к себе присоединять? Мало у нас
своих Треповых? Нет, нет, вы и тут скажете, Михаил Яковлевич, что кто владеет Алашкертской
долиной, тот владеет миром.
- Вы однако не думаете, Павел Васильевич, что министры Сент-Джемского кабинета и в
частности лорд Биконсфильд, первый министр Англии, несут первое, что им взбредет в голову?
- Я думаю, что у Биконсфильда главное дело этот их так называемый престиж: престиж
Англии и его собственный престиж. Если он не добьется от нас никакой уступки, то ему в
парламенте носа показать нельзя будет. И Англии будет тоже конфуз, по мнению всех других
Биконсфильдов, больших и малых, парламентских и газетных... Я, впрочем, не отрицаю войну
вообще. Конечно, война - позор человечества и там все как по-писаному. Однако я признаю,
что в известных, очень редких, случаях война может быть необходима... Вы не согласны? -
обратился Муравьев к Ивану Константиновичу. Тот ничего не ответил, как будто не слышал. -
По-моему, к подобного рода явлениям возможен только один подход: идет ли данное явление
по линии общечеловеческого прогресса или...
- Предварительно надо выяснить, есть ли эта линия и куда именно она ведет, - вдруг
сердито перебил его Иван Константинович.
- Я полагаю, что это известно, - сказал Черняков. Павел Васильевич тоже удивленно
поднял брови, хотя замечание странного гостя совпало с тем, что он сам думал часа три тому
назад.
- Согласитесь, однако, что мы идем не к средним векам и не к татарскому игу. И я готов
допустить, что наша война с турками за освобождение славян шла в согласии с этой линией
общечеловеческого прогресса. Возможно, что наши балканские братья будут еще достаточно
резаться друг с дружкой. Однако закон прогресса требовал их освобождения из-под чужой,
грубой и некультурной власти. Теперь это сделано, и слава Богу. Больше ни с кем воевать
незачем.
- Позвольте, еще сделано ли это? Об этом не мешает спросить Биконсфильда. Я не
вполне согласен с вашим подходом к вопросу, Павел Васильевич, но я готов стать и на вашу
точку зрения. И я решаюсь утверждать, что внешняя политика английского консервативного
правительства по линии общечеловеческого прогресса не идет. Биконсфильд защищает
султанскую Турцию, всячески замалчивает и замазывает ее самые кровавые дела. Гладстон -
совершенно иная статья. С Гладстоном мы могли бы сговориться в пять минут.
- Бог даст, сговоримся и с Биконсфильдом, но незачем выдумывать ерунду. Вы
согласны, Иван Константинович, воевать еще годика два из-за Алашкертской долины?
- Я не согласен, - весело сказал доктор.
- Господа, но ведь так же нельзя! - самыми низкими нотами голоса возразил
Черняков. - Да загляните вы хоть в самый обыкновенный справочник! Я уж не говорю об
естественных богатствах Алашкертской долины, но ведь она путь в Персию, а стратегическое
значение реки Шарьян-Су ясно ребенку при первом взгляде на карту. Неужели вы серьезно
думаете, что Биконсфильд противится этой статье Сан-Стефанского договора из самодурства и
что наш государь ее добивается просто так? Да ведь это шутка, господа!
- Я не знаю, добивается ли ее государь теперь, но я хорошо помню, что перед войной он
прямо, к большому моему удовлетворению, сказал, что никаких территориальных
приобретений ему от Турции не нужно.
- Мало ли что, Павел Васильевич, говорится, когда объявляешь войну и ищешь
международных симпатий! Такие заявления ничего не стоят.
- Вот нашли вообще, на кого ссылаться: на батюшку-царя, - сказала Елизавета
Павловна. Профессор с недовольным видом покосился на дочь и незаметно показал ей глазами
на нового гостя, человека почти незнакомого. Иван Константинович посмотрел на нее и ничего
не сказал.
- А ведь мы с вами, Иван Константинович, встречались! - вдруг радостно сказал
Черняков. - Я все себя спрашиваю, где это я вас видел? Ведь это вы играли лет десять тому
назад у Пятницких на любительском спектакле. Помните, шел "Лев Гурыч Синичкин". И вы
превосходно играли, все хохотали до упаду! Вы тогда еще были студентом.
- Да, был студентом, - ответил Иван Константинович. На лице его появилась и тотчас
стерлась улыбка. Все удивленно на него смотрели: с трудом верилось, что этот мрачный
человек играл в веселом любительском спектакле. "Ему бы какого-нибудь Отелло играть или
другую венецианскую мавру", - подумал Черняков. Машенька все ловила взгляд Елизаветы
Павловны, чтобы узнать, как надо относиться к Ивану Константиновичу. Взгляда сестры ей
было бы для этого совершенно достаточно.
На пороге кабинета показалась горничная, сделавшая знак барышням с тревожным и
решительным видом.
- Готово? Господа, пойдем обедать. Сообщаю меню: будут устрицы, горячий форшмак,
холодное мясо с салатом и сладкий пирог, который принес Черняков. Больше ничего, по
известным вам причинам. Но чтобы вас утешить, подадут шампанское. Довольны?
- Премного довольны, Елизавета Павловна, хоть вы нас сегодня все обижаете, - сказал
Черняков.
- Рада стараться. Так вам и надо.
- А мы вас отучим нас обижать.
- Ну, это мы еще посмотрим.
- Ваша любимая фраза: "ну, это мы еще посмотрим". Вот и посмотрите... А не опасно
есть устрицы в апреле?
- Не опасно. Черт вас не возьмет, как говорят в высшем обществе.
- Лиза! - с упреком сказал профессор.
- Люблю форшмачок из селедочки. Особенно если и водочки к нему пожалуете. Ну, что
шампанское! Мы люди простые... Как это вы написали, Павел Васильевич, о Степаныче? "Пьет
пивцо и дует водку, - Семгу ест и жрет селедку..." Очень хорошо! - весело сказал доктор,
мало евший, пьяневший от второй рюмки, но очень любивший говорить об еде и выпивке.
Михаил Яковлевич действительно имел право сказать, что знаком с Достоевским. Их раза
два-три знакомили - всякий раз наново - на вечерах, на заседаниях, в разных общественных
организациях. В душе Черняков однако не был уверен, что Достоевский помнит его фамилию.
Впечатление от знакомства у него было не то, чтобы неприятное, а, как он говорил, неуютное .
Впрочем, такое же впечатление от Достоевского выносили почти все. - "То ли дело наш Иван
Сергеевич! Вот, можно сказать, рубаха-парень!" - сказал как-то Михаил Яковлевич сестре.
Собственно он и Тургенева знал очень мало и не имел оснований называть его "нашим". Слова
же "рубаха-парень" никак не подходили к этому старому барину, но как-то это так у Михаила
Яковлевича сказалось. В Тургеневе действительно ничего неуютного не было. Он помнил и
фамилию, и даже имя-отчество Чернякова, при редких встречах говорил своим высоким тонким
голосом любезные слова и слушал с таким видом, точно речи его собеседника открывали ему
совершенно новый и необыкновенно интересный взгляд на Россию, на мир и на судьбы
человечества. Так он разговаривал с революционерами, с либералами, с консерваторами - и
только при виде крайних ретроградов свирепел и тотчас от них уходил.
Черняков с готовностью принял возложенное на него поручение заехать по делу к
Достоевскому. Других охотников не было, оттого ли, что Достоевский еще совсем недавно
пользовался репутацией крайнего ретрограда, или потому, что в его обществе люди себя
чувствовали не совсем легко. Многие считали его сумасшедшим. Михаилу Яковлевичу давно
хотелось побывать у этого писателя; тем не менее подъехал он к дому у Греческой церкви с
легкой тревогой. "И дом какой-то неприятный..."
На звонок долго не отворяли дверей. Затем послышались торопливые шаги. Женский
голос сказал неожиданно очень уютно (в голосе слышалась улыбка): "Сейчас, сейчас,
подождите минуточку" (хотя Черняков дернул шнурок один раз и довольно робко). Отворила
дверь женщина с простым миловидным лицом, одетая так просто, что Михаил Яковлевич даже
не мог разобрать, жена ли это, горничная или няня. "Скорее всего няня. Есть женщины от
природы нянеобразные ..." В передней было полутемно. Тускло горел огарок свечи. Немного
пахло керосином.
- Вы к Федору Михайловичу? Пожалуйте в кабинет. Он через минуточку выйдет, -
сказала женщина. Несмотря на "он" и "выйдет", у Чернякова оставались некоторые сомнения:
может быть, все-таки няня? Он поклонился с достаточной для дамы учтивостью, но все же не
так, как поклонился бы, например, незнакомой жене профессора. - Вот сюда положите, - с
приятной улыбкой сказала женщина, показав на ветхий сундук, покрытый серым сукном.
"Сундук тоже нянеобразный", - подумал Михаил Яковлевич, приветливо улыбаясь. Он
осторожно положил на сундук свое новенькое модное демисезонное пальто и шляпу, с
удовлетворением заметив, что сукно совершенно чистое (огарок горел над сундуком).
Кабинет был освещен лампой и двумя очень высокими свечами, стоявшими на
письменном столе неприятно близко одна к другой, по обе стороны маленькой чернильницы.
Михаил Яковлевич, всегда очень интересовавшийся тем, как живут люди, особенно люди
умственного труда, с любопытством огляделся и вздохнул. Ему редко случалось видеть столь
неуютную, мрачную комнату. Правда, порядком и чистотой кабинет Достоевского не уступал
его собственному, но все было чрезвыч
...Закладка в соц.сетях
