Жанр: История
Истоки
... "Все-таки главное сказано и подействовало", - решил
Александр II, с удовлетворением думая о том, как сообщит Горчакову о проявленной им
твердости; он бессознательно собирался даже немного ее преувеличить.
Начальник полиции был предупрежден, что русский царь совершит инкогнито прогулку
по городу и что охрана его должна быть совершенно незаметной. Такие предписания начальник
полиции получал нередко и они всегда приводили его в уныние: несмотря на свой опыт, он не
знал, как можно от нормального и не слепого человека скрыть, что его охраняют. Он вздохнул
и почтительно спросил, куда именно может отправиться его величество. Узнав, что
император, по всей вероятности, пойдет в "Петербургер Гоф", начальник полиции увеличил в
пять раз число городовых между дворцом и гостиницей и приказал им не замечать царя, не
сводя с него, разумеется, глаз, пока он будет находиться на их участке пути. Кроме того, по
улицам с трех часов дня незаметно шныряли агенты полиции в штатских костюмах. И, наконец,
одному из наиболее опытных сыщиков велено было незаметно идти впереди царя.
В светлом костюме, в мягкой шляпе, с модной тросточкой, без пальто, царь вышел на
Унтер ден Линден. В отличие от большинства военных, он любил и умел носить штатское
платье, но привыкал к нему каждый год лишь через несколько дней пребывания за границей.
Теперь, в первый день, он испытывал такое чувство, будто находился на маскараде. Лишь
только Александр II снял свой мундир, ему показалось, что он стал свободным человеком,
точно его самого давила та нечеловеческая власть, которую он имел в России. "Здесь я никто, и,
право, это очень приятно! В самом деле, уж не дать ли им конституцию? Пусть они правят!" -
подумал он. В этот прекрасный солнечный день царь не сомневался, что, с конституцией или
без конституции, все будет отлично.
Он с первого взгляда признал сыщика в человеке, который, не вытянувшись при его
появлении, но как-то внутренне подтянувшись и чуть изменившись в лице, пошел впереди него.
Царь всякий раз за границей просил не приставлять к нему охраны, однако понимал, что
хозяева правы и иначе поступать не могут. Прохожие на улицах его не узнавали. Дамы искоса с
любопытством окидывали взглядом высокого элегантного человека и отводили глаза; он на
большом расстоянии замечал красивых женщин, замедлял шаги и провожал их ласковым
взглядом. Хотя Александр II был страстно влюблен в княжну Долгорукую, мнение Софьи
Яковлевны, будто другие женщины для него не существуют, было неверно. Сама княжна
нередко устраивала ему сцены ревности. Он смущенно оправдывался, как-то что-то объяснял
(был очень изобретателен), но чувствовал, что переделать себя не может, да и не собирался себя
переделывать. В женщинах был главный интерес его жизни, и он чувствовал, что ему не вредит
прочно установившаяся за ним в мире репутация. Иногда ему даже казалось, быть может, и не
без основания, что едва ли не вся Россия гордится ходившими о нем легендами (число его
побед, действительно, очень большое, еще преувеличивалось молвою). На Унтер ден Линден
красивых женщин было не так много. Проходившая старая дама вдруг, взглянув на него,
остолбенела. Он ускорил шаги с чувством и неприятным, и не совсем неприятным. Впереди его
ускорил шаги сыщик. Огромный городовой на перекрестке вытянулся вопреки приказу и своей
воле, поспешно принял нормальный человеческий вид, но отвернуться все-таки не мог. Царь
подумал, что этот городовой похож на Бисмарка. "На него, впрочем, кажется, похожи все
немецкие городовые... Почему он не может жить, как другие люди? Говорят, женщины его
совершенно не интересуют, да и никогда особенно не интересовали! - изумленно думал
царь. - Чего ему еще нужно? Зачем война? Зачем проливать кровь, когда так хорошо жить?..
Этого здания, кажется, прежде не было? Да, они прямо выходят в люди. И магазины появились
совсем хорошие!"
Он вспомнил, что надо купить подарок няне Гого, Вере Боровиковой, которую очень
любил и которая, как все слуги, его обожала (самой княжне покупать подарки в Берлине было
бы невозможно: все выписывалось из Парижа). Царь подошел к магазину, увидев дамские
вещи. "Кажется, княжна сказала, что ей надо купить сумку? Да, вот у них есть сумки". Сыщик
впереди замедлил шаги: его инструкция не предусматривала такого происшествия. Он
нерешительно остановился у витрины соседнего магазина. Царь вопросительно на него
взглянул, как будто спрашивая, можно ли войти, и вошел. Сыщик торопливо подошел к двери.
В магазинах на товарах были написаны цены. Александр II в них не разбирался,
совершенно не зная покупательной способности денег: никогда ничего не покупал. В дамских
вещах он, однако, знал толк и безошибочно выбрал самую красивую сумку. - "Geben Sie mir
bitte die-se..." - вежливо сказал он, забыв, как по-немецки называется сумка. Немецкий язык
всегда его забавлял. Он довольно хорошо знал этот язык, но, еще в детстве, несмотря на
наставления Жуковского, не мог к нему относиться серьезно. Теперь с немецкой речью у него
тягостно связывалось воспоминание об императрице Марии Александровне (императрица, в
которую он тоже был когда-то страстно влюблен, была решительно во всем перед ним права, он
был решительно во всем перед нею виноват и поэтому, да еще вследствие ее весьма заметной
кротости и ее болезни, мысли о ней всегда бывали ему тяжелы). С Вильгельмом, с принцами, с
Бисмарком царь обычно говорил по-французски, по привычке и из полусознательного расчета:
чтобы оставить за собой преимущество лучшего знания языка, "Jawohl, mein Herr" , -
почтительно ответил приказчик, с безотчетной тревогой глядя на этого иностранца. Две
покупательницы с любопытством смотрели на царя. Александр II вспомнил, что у него нет
денег: никогда не носил при себе ни бумажника, ни кошелька.
- Нет, без денег мы дать не можем, но мы можем послать... Куда прикажете? - вежливо
и твердо сказал приказчик. Сыщик поспешно вошел в магазин и, наклонившись над прилавком,
что-то прошептал приказчику, свирепо на него глядя. На лице приказчика выразились ужас и
благоговение. Он низко поклонился, что-то пробормотал, с необыкновенной быстротой
завернул сумку, выбежал с ней из-за прилавка и широко растворил дверь. Царь вышел очень
довольный и приветливо кивнул сыщику: оба раскрыли свое инкогнито. Позади них у дверей на
тротуаре стояли, восторженно вытаращив глаза, приказчик и обе покупательницы. На них
грозно смотрел с мостовой очередной Бисмарк.
Хозяин гостиницы был предупрежден о посетителе и с трех часов дня нервно
прогуливался в холле. Ему очень хотелось послать мальчика за женой, которая жила недалеко;
но он не знал, будет ли это соответствовать пожеланиям властей. Кроме того, ему было неясно,
надо ли говорить "Фрау Боровикова" или "Фрау фон Боровикова" (княжна Долгорукая везде
снимала комнаты на имя няни). Но как он ни готовился к посетителю, появление высокого
господина в сером костюме все же оказалось точно внезапным и вызвало у хозяина
растерянность. Он не выдержал и низко поклонился.
- Jawohl!.. Frau von Borovikova... Jawohl! Nummer 108... Bitte... Da ist es... -
прерывающимся голосом говорил он, усиленно борясь с желанием вставить слово "Majestat"
хотя бы один раз.
Эмс в семидесятых годах из-за ежегодных приездов императора Александра и
навещавших его там германских родных стал одним из самых модных европейских курортов. В
крошечном городке уже было все, что требовалось: приличный вокзал с особой комнатой для
"Allerhochste Kurga-ste" , лечебные заведения и ванны, устроенные по новейшим
предписаниям науки, хорошие гостиницы и, главное, курзал с мраморными колоннами, с
толстыми мягкими коврами, с "Freskomalerei" и с залами в помпейском стиле. Воды
источников вытекали в сталактитовых гротах и мраморных нишах из посеребренных трубок; у
них бело-желто-красные девицы с жизнерадостными улыбками протягивали больным их
стаканчики, превращаясь в столбы при виде германского или русского императора. Каким-то
чудом они помнили лица и фамилии всех больных и твердо знали, кому надо говорить "Jawohl,
Durchlaucht", кому "Guten Mor-gen, Herr Doctor", а кому "Wie geht's, Herr Muller?"
Коронованным особам они ничего не говорили, так как у них при появлении коронованных
особ отнимался язык.
Дюммлеры еще из Петербурга снеслись с агентством, получили планы Эмса,
объяснительные брошюры, фотографии домов и сняли на лето виллу на левом берегу Аана, в
отдаленной старой части города, Через агентство были наняты горничная и кухарка, так что к
приезду Дюммлеров все было готово и даже стоял на столе холодный завтрак. Владелица виллы
почтительно, но с твердым сознанием своих прав, заставила "Фрау Баронин" принять по описи
все вещи, белье, посуду, горестно отмечая чуть поврежденные тарелки или чашки, которых
оказалось очень мало. Это продолжалось долго, утомило Софью Яковлевну и раздражало ее.
Кое-что в обстановке виллы неприятно-карикатурно напомнило ей обстановку их
петербургского дома. Здесь, разумеется, все было гораздо беднее, хуже и дешевле, но также
было множество ящичков, резных шкатулок, огромных фарфоровых ваз, бронзовых пастушек с
козочками, замысловатых пепельниц, домиков с автоматически выскакивавшими на крыше
папиросами, так же, хоть в гораздо меньшем числе, военным строем стояли в книжном шкафу,
выровненные раззолоченные "Sammtliche Werke" и даже, вместо генерала в александровском
мундире, висел против Сикстинской мадонны в золоченой рамочке пожилой прусский офицер,
очень похожий на Фридриха-Вильгельма IV до его окончательного сумасшествия. В вилле,
стоявшей довольно глубоко в прекрасном саду с грядками цветов, с посыпанными желтым
песком дорожками, с подстриженными по-версальски деревьями, были большая угловая
гостиная, отделенная от нее раздвижной дверью столовая и четыре спальные комнаты. Лучшую
из них отвели Юрию Павловичу, который прилег отдохнуть, как только его комната была сдана
хозяйкой по описи.
- Ах, она меня просто замучила! - сказала Софья Яковлевна вернувшемуся с прогулки
брату. - Но все-таки я очень рада, что мы сняли виллу. В гостинице и Юрию Павловичу, и
Коле было бы хуже. Жаль, что нет веранды, по плану мне казалось, будто веранда есть. Вилла
недурна, и если хочешь, в этом немецком безвкусии есть свой charme.
- Отличная вилла! - подтвердил Черняков, настраивавший себя по-курортному бодро и
благодушно. - И городок просто прелестный.
- Да, ведь вы с Колей уже успели погулять. Вам понравилось?
- Чудесный городок, - сказал Михаил Яковлевич. - Я уже все здесь знаю. Государь
живет в "Hotel des Quatres Tours", а княжна Долгорукая на нашем берегу. Ее вилла называется:
"La Petite Illusion", и, представь, она в двух шагах от нас.
- Вот как? - рассеянно переспросила Софья Яковлевна. Чернякову показалось, однако,
что это для его сестры новостью не было. Он еще не понимал, зачем им требовалось поселиться
поблизости от княжны Долгорукой, но твердо верил в практическую гениальность Софьи
Яковлевны. "Если она признала нужным, значит, нужно".
- Государь бывает на водах каждое утро, днем он не появляется. Княжна вод не пьет.
Кстати - или некстати, - здесь получаются русские газеты. Но последние номера еще от
четверга! Я в Петербурге читал от пятницы... Что же завтрак? Я голоден, как зверь. Или в
ресторан пойдем на первый случай? - спросил Михаил Яковлевич, недоверчиво поглядывая на
накрытый стол. На нем были только "kalter Aufschnitt" , масло, булочки и какой-то немецкий
сыр. Но все было подано так уютно, с таким изобилием вазочек, сеточек, колпачков, войлочных
кружков, полотняных и бумажных салфеточек, что решено было позавтракать дома. Юрий
Павлович не любил ресторанов, а на людей, ходящих в кофейни без крайней необходимости,
смотрел как на развратников.
Дюммлер вышел к завтраку в самом лучшем настроении. Он по-настоящему оживился,
оказавшись за границей. В Берлине они пробыли один день. Профессор Фрерих поставил
сдержанный диагноз, впрочем, скорее успокоительный и близкий к диагнозу петербургских
врачей, о которых говорил с корректной улыбкой. Он дал письмо к эмскому врачу и велел пить
кессельбруннен с молоком, для начала по три стакана в день, - "разумеется, если доктор Краус
не предпишет другого режима", - добавил он так же корректно, но, очевидно, никак не
предполагая, что доктор Краус изменит его предписание.
После успокоительного диагноза Юрий Павлович стал еще больше восхищаться всем, от
гениальности Фрериха до чистоты берлинских улиц. Теперь, за завтраком Дюм-млер
восхищался виллой, воздухом, булочками, ветчиной, маслом и услужливостью горничной, на
лице которой, как и на лице владелицы виллы, было написано сознание не только своих
обязанностей, но и своих прав (из них главным было ее право старшей горничной говорить
хозяевам "Sehr wohl" вместо "Jawohl"). Дюммлера она почтительно называла "Exzellenz" -
это слово чуть резало слух Юрию Павловичу, хотя он знал, что на немецком языке -
непостижимым образом - нет особого слова для "высокопревосходительства".
В тот же день они побывали на водах и встретили знакомых: профессора Муравьева с
дочерьми. Это были приятели Михаила Яковлевича; Дюммлеры их почти не знали и в другом
месте едва ли поддержали бы такое знакомство. Профессор считался либералом, чуть ли даже
не радикалом. Но тут на водах Софья Яковлевна скорее обрадовалась встрече: младшая дочь
профессора, немного постарше Коли, играла в Эмсе в теннис, знала других детей и могла
свести с ними Колю (позднее, впрочем, Софья Яковлевна встревожилась: так ли полезно Коле
бывать в обществе четырнадцатилетней девочки, хотя бы и не очень хорошенькой?). Сам
профессор был любезный пожилой человек, видимо нимало не искавший общества тайных
советников, но и не считавший себя обязанным избегать их. Старшая дочь его, красивая,
прекрасно одетая барышня лет девятнадцати, поздоровалась с Софьей Яковлевной холодно и
тотчас с ними рассталась, даже не постаравшись выдумать для этого предлог. Михаил
Яковлевич проводил ее взглядом.
- Я знаю ее платье, это модель Ворта. Разве профессор богат? - спросила брата Софья
Яковлевна, когда Муравьевы отошли.
- Не то удивительно, что я не могу тебе на сие ответить, но не может наверное ответить
и он сам. Это самая безалаберная семья в Петербурге. Едва ли милейший Павел Васильевич
имеет понятие о том, сколько у него дохода и сколько он проживает. Он знает только, что
свободных денег у него почти никогда нет и что проживают они очень много, неизвестно как и
неизвестно зачем. Правда, у него только миллионеры и святые не берут взаймы...
- Ты, Миша, не святой и не миллионер, а наверное никогда не брал.
- Ты отлично знаешь, что я принципиально ни у кого не беру взаймы денег, да мне и не
нужно, я достаточно зарабатываю, - сказал Михаил Яковлевич. С той поры, как сестра
заставила его принять плату за надзор за Колей, он при разговорах о деньгах всегда чувствовал
неловкость, хотя и Софья Яковлевна, и ее муж считали эту плату совершенно естественным,
само собой разумеющимся делом. - Верно и то, что в их доме каждый день и целый день
толкутся люди тоже неизвестно зачем и почему. Однако и при его широком хлебосольстве они
наверное могли бы проживать вдвое меньше, если бы он хоть в малой степени обладал
способностью считать деньги. Павел Васильевич у нас в университете признается выдающимся
физиком, и я ему говорил, что он, вероятно, интегральное исчисление знает лучше, чем
арифметику.
- Где же он все-таки берет средства, чтобы так жить? Я никогда не верила легендам,
будто можно роскошно жить ни на что.
- У него прекрасное родовое имение в московской губернии, должно быть, заложенное и
перезаложенное... Это приятно, что они здесь, я очень люблю их семью. Знал еще его жену, она
умерла года три тому назад. Ее смерть была для него ужасным ударом. С тех пор у него пошли
какие-то катары.
- Он из московских Муравьевых? Довольно родовитая семья. Они происходят от
боярского сына Муравья из рода Алаповских.
- Не знаю, Юрий Павлович. Как тебе известно, все сие не по моей части... Так ее платье
модель Ворта? Она пугает, будто уйдет в народ. Очевидно, уйдет в платье от Ворта. Но никуда
она не уйдет, вздор! А правда, очень хорошенькая?
- Хорошенькая.
- Что такое значит "уйти в народ"? - с тревожным изумлением спросил Юрий
Павлович.
- По совести, я и сам не знаю, что это собственно значит.
В списке курортных гостей оказались и другие знакомые, однако, тоже малоинтересные.
Дюммлеры побывали у врача, который благоговейно подтвердил предписание Фрериха, купили
градуированные стаканчики и записались в курзале. Черняков попробовал наудачу воду одного
из источников и, не допив, сделал гримасу. - "Гадость невообразимая!" - сказал он сестре
вполголоса, чтобы не слышал Юрий Павлович. Музыка жалобно играла что-то веселое. Они
вернулись домой к ужину и очень рано легли спать. Михаил Яковлевич приуныл. Он вообще не
любил уезжать из Петербурга, да еще в такие места, куда петербургские газеты приходят на
четвертый или пятый день.
На следующее утро Дюммлеры встретили на водах государя. Он был с ними очень
любезен и прошелся с Софьей Яковлевной по Unter-Allee, что необычайно подняло их престиж
в городке, где все тотчас узнавали все. Однако об их адресе государь не спросил и ничего не
сказал о княжне. Софья Яковлевна тщательно скрыла разочарование.
- Для нас всех главное отдохнуть и возможно меньше видеть людей, - говорила она
убедительно.
Жизнь скоро наладилась. Юрий Павлович пил воду очень рано утром, тотчас возвращался
домой и проводил большую часть дня у себя в саду, в парусиновом кресле у стола, читая
"Норддойтче Алльгемайне Цайтунг", местную кобленцскую газету, а также книги, теперь
преимущественно по медицине, в частности, главы о катарах и о действии вод. Черняков, как
все, вставал рано, подчиняясь распорядку дня в Эмсе. Он немного занимался с Колей, уводил
его к Муравьевым под предлогом тенниса, затем гулял по Колоннаде. В восемь приходили
русские газеты. Их для него оставлял книгопродавец, с которым, как везде со всеми
книгопродавцами, у Михаила Яковлевича установились приятельские отношения. С газетами
он возвращался домой, проходил в саду к столу не по дорожке, а через траву под
неодобрительным взглядом Юрия Павловича, и тоже надолго устраивался в парусиновом
кресле. Дюммлер в Эмсе русских газет не читал, - говорил, что отдыхает от них душою: для
одного этого стоит уезжать за границу. Черняков, очень уважавший зятя и не любивший
заниматься изысканиями ни в своей, ни тем менее в чужой душе, все же находил, что Юрий
Павлович расцвел, оказавшись в Германии. "Конечно, он верноподданный, но, ей-Богу, в душе
ему Вильгельм ближе, чем наш государь, тем более, что он государя считает либералом", -
думал Черняков, искоса поглядывая на Юрия Павловича. По давнему молчаливому
соглашению, они редко говорили о политике.
После немецкого диетического завтрака, Дюммлер уходил в спальную отдыхать, а
Михаил Яковлевич зевал все в том же кресле. В четыре часа они снова отправлялись на воды,
слушали музыку, обменивались со знакомыми новыми сообщениями о коронованных особах и
о княжне Долгорукой. Дня через три Дюммлеры опять встретили государя; на этот раз он
спросил, где они остановились. Софье Яковлевне было известно, что государь после завтрака
уезжает верхом к княжне и обычно проводит у нее весь остаток дня. Как-то встретились они и с
княжной на левом берегу Лана. Беседа была приятная, но краткая; с обеих сторон была
выражена радость по случаю соседства, однако о дальнейших встречах ничего определенного
сказано не было, - только неясно говорилось, как приятно было бы встречаться почаще: в
Эмсе так скучно.
Скучно действительно было невообразимо, особенно Чернякову. Занятия с Колей
отнимали у него не более часа в день. Работа не шла. Без библиотеки Михаил Яковлевич сразу
терял большую часть своего ученого дара. И он чрезвычайно обрадовался, когда получил из
Берлина следующую телеграмму: "Priesjaiu sevodnia 7 vechera prochu sniat komnatu spacibo
privet mamontov".
- Узнаю нашего Леонардо! "Прошю сниат комнатю", - благодушно сказал сестре
Черняков, точно Николай Сергеевич так и произносил эти слова. - Это не разговор. На
сколько времени "сниат комнатю?" В какую цену? В гостинице или в приватном доме? С
табльдотом или без табльдота? Обо всем этом ни слова!
- Возьми без табльдота: он, надеюсь, будет часто приходить завтракать и обедать к нам.
- В приватном доме без табльдота, пожалуй, не сдадут. Назло ему, я сниму комнату в
"Энглишер Гоф", пусть тратится!
- Почему, однако, он едет из Берлина? Ведь между Эмсом и Парижем прямое
сообщение.
- Вот увидишь: cherchez la femme.
Михаил Яковлевич отправился встречать Мамонтова на вокзал и к обеду не вернулся.
Дюммлер осведомился о нем у жены.
- Мамонтов?.. Ах, да, тот первой гильдии купеческий сын. Но разве поезд еще не
пришел?
- Вероятно, они куда-нибудь пошли вместе обедать. Они большие друзья и давно не
видались. Я тоже очень рада Николаю Сергеевичу и через Мишу просила его бывать у нас
возможно чаще, - сухо сказала Софья Яковлевна, раздраженная "купеческим сыном".
- Очень рад. Я решительно ничего против него не имею, - поспешил добавить Юрий
Павлович.
Черняков вернулся лишь в одиннадцать часов. Вопреки установившемуся порядку
гостиная виллы еще была освещена. Софья Яковлевна сидела у лампы, как всегда, затянутая в
корсет и, тоже как всегда, на стуле, хотя в комнате были диван и покойные кресла (это
изумляло ее брата: он любил говорить, что "жизнь ничего не стоила бы без лежачего
положения"). Она читала "La curee" Золя. Ей показалось, что Михаил Яковлевич очень весел.
- Ну что? Приехал? Где же вы были? - спросила она вполголоса: Юрий Павлович уже
спал, и его спальня была рядом с гостиной.
- Приехал, - так же тихо ответил Черняков и засмеялся. - И не один! Что я тебе
говорил? Конечно, cherchez la femme!
- В чем дело?
- Ларчик просто открывался! Та самая питерская цирковая артистка! Помнишь, я тебе
рассказывал? Это он к ней ездил в Берлин! И привез оттуда целую труппу... Ее зовут Катилина!
Но, должен сказать, мила, очень мила!
- Да? Ты успел познакомиться?
- На вокзале имел честь быть оной Катилине представлен. Слава Богу, они живут в
фургонах, а то наш Леонардо верно их бы притащил со слонами в "Энглишер Гоф"!.. Мы с ним
там пообедали и выпили бутылочку-другую очень недурного рейнвейнцу.
- Я вижу. Что ж, он изменился, твой Мамонтов?
- Изменился. И ломается немного больше прежнего. Вероятно, от продажи "Стеньки".
Но я его все-таки очень люблю. Мы в ресторане встретили...
- Утром увидим его на водах?
- Он сказал, что органически не способен встать раньше десяти... Встретили Павла
Васильевича, я их познакомил.
- Значит, он у нас завтра завтракает?
- Завтракать не может, занят. Врет, конечно: пойдет к Катилине. Но соизволил принять
приглашение на обед. Так что ты, во всяком случае, увидишь его вечером.
- Да я не так жажду его видеть, - сказала с досадой Софья Яковлевна.
Мамонтов весной получил в Париже от Кати письмо. Она сообщала, что Карло в Варшаве
проделал тройное сальто-мортале, и не разбился, и стал знаменитостью, и получил
приглашение в какой-то знаменитый цирк, разъезжающий по всему миру. Заодно взяли ее и
Алексея Ивановича, - "без нас Карло, конечно, не принял бы", - с гордостью писала Катя.
Она умоляла Николая Сергеевича встретиться с ними где-нибудь перед их отъездом за море. "А
то, ей-Богу, едем с нами в Америку, я и забыла сказать, что ведь мы едем в Америку, ей-Богу,
правда!.. А вы все говорили, что любите меня и нас всех. Так как же, милый, не приехать хоть
проститься, ведь когда же мы вернемся в Россию!.. А я вас так люблю!.. Вы опять скажете, что
это надо доказать, видите, как я все помню, голубчик, но, накажи меня Бог, я говорю правду,
ведь я и не умею врать, вы сами говорили... И я так рада за Карло, хоть берет страх, просто
ужас и ночью не сплю, впрочем, вру: сплю..."
Все письмо было нежное, счастливое, бессвязное, бестолковое и безграмотное (почему-то
Катя беспрестанно употребляла многоточия, видимо, приписывая им какое-то особое значение).
Мамонтов с улыбкой прочел и перечел письмо.
Получение этого письма совпало у него с неудачами и разочарованиями. Он вдруг
почувствовал желание пристать к цирку. Ему стало совестно, что в последний год он почти
забыл о Кате, - только изредка обменивался с ней письмами. "Все эта глупейшая история с
Ивонн..." У него был роман с натурщицей, закончившийся денежным расчетом, о котором ему
и теперь, через месяц, было стыдно вспоминать.
Он долго ходил по своей мастерской, останавливаясь, улыбаясь и пожимая плечами.
Думал, что, быть может, цирк пригодился бы ему как художнику новизной впечатлений и
сюжетов. "Вот эта тема почти не использованная. А уж если в самом деле подтвердится , что
большого таланта к живописи нет, если в самом деле переходить на карьеру журналиста, то,
пожалуй, поездка в Соединенные Штаты подходит как нельзя лучше?.." Ему казалось, что это
мысленное слово "подтвердится" уже, в сущности, предрешало дело, и теперь, впервые, эта
мысль не вызывала у него тревоги. "Ну, допустим, что я писал не так, как нужно, допустим,
большого таланта не оказалось, - это, вдобавок, пока неизвестно, - все-таки еще два-три года
можно выбирать жизнь заново... И как прелестно-безграмотно она пишет! Что, если в самом
деле поехать с цирком? Я не подрядился прожить жизнь так, как это угодно мещанам". Он
думал и о том, что в присоединении к цирку было бы нечто устарело-романтическое и теперь
дешевое, "a la Алеко".
На следующее утро он проснулся с очень тоскливым чувством, как все чаще в последнее
время (прежде, в Петербурге, этого не было). Николай Сергеевич первым делом подумал о
письме Кати и сам удивился своим вчерашним мыслям: "Что мне делать в Америке?" Он встал,
оделся, хотел было начать работу и не начал: опять стал ходить по комнате. "Вот ведь мне
казалось, что и в Ивонн я влюблен..
...Закладка в соц.сетях
