Жанр: Фантастика
Двое у подножиея Вечности
...ash; это для
меня новость, равно как идея, для филолога возмутительная, что атом может быть расщеплен.
Но, кстати говоря, я никогда не отрицал, что преобразования материи выражаются большими
числами, я лишь утверждал, что они не бесконечны". Это предположительное возражение
Фридриха Заратустры вынуждает меня обратиться к Георгу Кантору и его отважной теории
множеств.
Кантор разрушает самую основу тезиса Ницше. Он утверждает, что число точек во
вселенной, и даже в одном метре вселенной, или в отрезке этого метра — бесконечно. Сама
операция счета — для него не что иное, как сопоставление двух рядов. Например, если в
Египте первенцы были умерщвлены Ангелом во всех домах, кроме тех, где дверь была
отмечена красным знаком, то, очевидно, что спаслось их столько, сколько было красных
знаков, и тут вовсе не требуется высчитывать, сколько их было. Здесь количество
неопределенно; есть другие группы, где оно бесконечно. Количество натуральных чисел
бесконечно, но можно доказать, что нечетных столько же, сколько четных:
Единице соответствует 2
3 соответствует 4
5 соответствует 6 и т. д.
Доказательство столь же безупречное, сколь примитивное, но таким же оно будет для
следующего утверждения, что для трех тысяч восемнадцати имеется столько же кратных,
сколько существует чисел — не исключая из их ряда и три тысячи восемнадцать и его
кратные:
[198]
Единице соответствует 3 018
2 соответствует 6 036
3 соответствует 9 054
4 соответствует 12 072 и т. д.
То же самое можно утверждать и о степенях этого числа, как бы они ни возрастали:
Единице соответствует 3 018
2 соответствует 3 018x3 018 = 9 108 324
3 соответствует и т. д.
Гениальное толкование этих фактов подсказало формулу, гласящую, что всякий
бесконечный ряд — к примеру, натуральный ряд чисел — есть множество, которое в свой
черед может состоять из бесконечных подмножеств. (Точнее, дабы избежать какой-либо
неясности: бесконечное множество есть такое множество, которое может быть эквивалентно
любому из своих подмножеств.) На этом высочайшем уровне счисления часть будет не
меньше целого; точное количество точек, имеющихся во вселенной, равно тому, сколько их
есть в одном метре, или в одном дециметре, или в самой крутой траектории небесного тела.
Ряду натуральных чисел присущ строгий порядок; элементы, его образующие, упорядочены:
28 предшествует 29-ти и следует за 27-ю. Ряд точек в пространстве (или мгновений во
времени) невозможно расположить в таком порядке — ни у одного члена тут нет ни
непосредственного предшественника, ни последователя. Мы тут имеем дело как бы с
дробями, расположенными в ряд по величине. Какую дробь мы назовем после 1/2? Не 51/100,
потому что 101/200 будет ближе; не 101/200, потому что еще ближе будет 201/400, не
201/400, потому что... и т. д. То же самое, согласно Георгу Кантору, происходит с точками.
Мы всегда можем втиснуть еще и еще одну, до бесконечности. Тем не менее надо стараться
не воображать чисел нисходящих. Каждая точка "уже" является пределом бесконечного
деления.
Сопоставление изящной игры Кантора с изящной игрой Заратустры — смертельно для
Заратустры. Если вселенная состоит из бесконечного множества элементов, стало быть, она
должна быть способна на бесконечное количество комбинаций — и неизбежность
Возвращения отпадает. Остается всего лишь его возможность, равная нулю.
[199]
Осенью 1883 года Ницше пишет: "Этот паук, медленно ползущий при лунном свете, и сам
этот лунный свет, и ты, и я, стоящие в прихожей и шепотом говорящие о вечном, — не
случалось ли всем нам уже сойтись вместе когда-то в прошлом? И не встретимся ли мы снова
на долгом пути, на этом долгом, волнующем пути, не будем ли мы вечно встречаться? Так
говорил я, все понижая голос, потому что мне внушали страх мои мысли и мои
предчувствия". Века за три до Креста Евдем, толкователь Аристотеля, писал: "Если верить
пифагорейцам, то все будет в точности повторяться, и вы будете снова со мною, и я буду
повторять слова этого учения, и рука моя будет играть этой палкой, и так во всем прочем". В
космогонии стоиков Зевс питается миром: с циклической повторяемостью вселенную
пожирает огонь, ее создавший, и она снова возникает из небытия, дабы опять пройти тот же
исторический путь. Снова образуются комбинации различных зародышевых частиц, снова
обретают форму камни, деревья и люди — и даже различные силы и дни, ибо для греков
невозможно было представить себе имя существительное без какой-либо телесности. Снова
возникнут каждый меч и каждый герой, снова повторится каждая бессонная ночь со всеми ее
подробностями.
Как и другие гипотезы школы стоиков, учение о всеобщем повторении распространилось
со временем, и его специальное обозначение "апокатастаз" вошло в Новый Завет (Деяния, III,
21), хотя и с не вполне ясным смыслом. В двенадцатой книге "Civitas Dei"* Блаженного
Августина несколько глав посвящено опровержению столь мерзостного учения. Главы эти
(они сейчас передо мной) изложены чересчур запутанно для краткого их пересказа, однако
можно заметить, что епископская ярость автора выделяет два мотива: первый — грандиозная
бесполезность подобного "колеса"; второй — высмеивание того, что Логос тут погибает на
кресте неоднократно, как некий фокусник на бесконечно повторяющихся цирковых
представлениях. Разлука и самоубийство, повторяясь слишком часто, теряют свою
значительность; то же самое, по-видимому, думал Блаженный Августин о Распятии. Посему
он с негодованием отвергает
----------------------------------------
* Град Божий (лат.).
[200]
предположение стоиков и пифагорейцев. Они полагали, что Богу познание бесконечности не
присуще и что вечное повторение мирового развития нужно для того, чтобы Бог его познавал
и к нему привыкал. Блаженный Августин высмеивает эти бесплодные коловращения и
утверждает, что Иисус прямая стезя, позволяющая нам выбраться из кругообразного
лабиринта подобных ересей.
В той главе своей "Логики", где речь идет о законе причинности, Джон Стюарт Милль
заявляет, что периодическое повторение истории вполне вообразимо — хотя и нереально, —
и цитирует "мессианскую эклогу" Вергилия: "Jam redit et virgo, redeunt Satumia regna..."*
Неужто эллинист Ницше мог не знать об этих своих предшественниках? Ницше, автор
фрагментов о досократиках, мог не знать учения, которое усвоили ученики Пифагора? (1)
Поверить в это очень трудно — и не нужно. Да, действительно, Ницше указал на
достопамятной странице своего дневника точное место, где его осенила мысль о вечном
возвращении: лесная тропинка у Сильвапланского озера, вблизи большой пирамидальной
кучи камней, в некий августовский полдень 1881 года — "на расстоянии шести тысяч футов
от человека и от современности". Да, действительно, это мгновение — одно из славнейших
для Ницше. "Бессмертен тот миг, — записывает он, — когда я создал теорию Вечного
Возвращения. Ради этого мига я согласен терпеть Возвращение" ("Unschuld des Werdens"**,
II, 1308). Думаю, однако, что мы не должны здесь предполагать разительное невежество, или
человеческую — слишком человеческую! — способность смешивать озарение с
воспоминанием, или же грех тщеславия. Моя разгадка имеет характер грамматический, даже,
я сказал бы, синтаксический. Ницше знал, что Вечное Возвращение принадлежит к тем
сюжетам, или страхам, или забавам, которые вечно возвращаются, но также он знал, что из
всех грамматических лиц самое убедительное — первое лицо. Для пророка же, можно
утверждать, оно просто единственное. Вести происхождение своего открытия от какогонибудь
----------------------------------------
* Дева приходит опять, приходит Сатурново царство... (лат.; пер. С. Шервинского).
(1) Сомнения тут быть не может. Еще в 1874 году Ницше высмеял пифагорейское учение,
что история повторяется циклически ("Vom Nutzen und Nachteil der Historie" — "О пользе и
вреде истории"). (Примеч., сделанное Борхесом в 1953 г.)
** Невинность становления (нем.).
[201]
краткого изложения или от "Historia philosophiae graeco-romanae"* адъюнкт-профессоров
Риттера и Преллера было для Заратустры невозможно по причинам престижа и вопиющего
анахронизма — и даже типографским. Ведь в пророческом слоге неуместны кавычки, а также
ученые ссылки на книги и авторов...
Если моя человеческая плоть усваивает животную плоть овец, кто может помешать
человеческому уму усваивать разные состояния других человеческих умов? В итоге долгих
размышлений о вечном возвращении и глубоких переживаний на сей предмет, идея уже
принадлежит ему, Ницше, а не какому-то там покойнику, от которого только и осталось что
греческое имя. Но довольно об этом, у Мигеля де Унамуно тоже где-то сказано о подобной
родословной идей.
Ницше были по душе люди, способные выдержать бессмертие. Это я повторяю его слова,
записанные в тетрадях в "Nachlass"**, где также значится следующее:
"Если ты думаешь, что, прежде чем ты возродишься, тебя ждет долгий покой, клянусь
тебе, ты ошибаешься. Между последним мгновением твоего сознания и первым проблеском
новой жизни пролегает "отсутствие времени" — срок краткий, как молния, хотя, чтобы
измерить его, не хватит миллиардов лет. Когда отсутствует "я", бесконечность может быть
равноценна мгновению".
До Ницше личное бессмертие было всего лишь порожденной надеждами иллюзией,
смутным предвкушением. Ницше представляет его как неизбежность и придает ему
жестокую отчетливость образов бессонницы. "Бессонница (читаю я в старинном трактате
Роберта Бертона) — это мука крестная меланхоликов", а нам известно, что Ницше страдал от
этой муки и вынужден был искать спасения от нее в горьком хлоралгидрате. Ницше хотелось
быть Уолтом Уитменом, хотелось всесторонне возлюбить свою судьбу. Он избрал
героический способ: откопал чудовищную гипотезу о вечном возвращении и попытался
превратить этот интеллектуальный кошмар в повод для ликования. Разыскал самый
ужасающий образ вселенной и предложил людям восхищаться им. Робкий оптимист обычно
воображает себя ницшеанцем; Ницше преподносит ему круги вечного возвращения и тем
самым отшвыривает его от себя.
----------------------------------------
* История греко-римской философии (лат.).
** Наследие (нем.).
[202]
Ницше писал: "Не желать труднодоступных удач и милостей и благословений, но жить
такой жизнью, какую бы хотелось прожить снова и снова, и так целую вечность". Маутнер
замечает, что приписывать наималейшее моральное, сиречь практическое, влияние теории
вечного возвращения — означает отрицать эту теорию, ибо это все равно что воображать,
будто что-то может происходить по-другому. Ницше на это ответил бы, что формулировка
теории о вечном возвращении и его широком моральном (сиречь практическом) воздействии,
и возражения Маутнера, и его, Ницше, опровержение возражений Маутнера — все это
необходимые моменты мировой истории, результат движения атомов. Он по праву мог бы
повторить то, что было им написано:
"Достаточно того, что циклическое возвращение вероятно или возможно. Сама мысль о
такой возможности может нас потрясти и преобразить. Какое могучее воздействие оказала
возможность вечных мук!" И в другом месте: "В тот миг, когда в нашем уме появляется эта
идея, все цвета меняются — и начинается другая история".
Порой нас поражает чувство, будто "подобный момент я уже переживал". Приверженцы
вечного возвращения клянутся, что так оно и есть, и привлекают эти смутные состояния ума
в подкрепление своей веры. Они забывают о том, что воспоминание само по себе есть нечто
новое, а это уже отрицание их тезиса о повторении, и что время постоянно отодвигало бы
воспоминание все дальше — вплоть до того далекого цикла, где индивидуум уже предвидит
свою судьбу и предпочитает поступать иначе... Впрочем, Ницше никогда не говорил о какомлибо
мнемоническом подтверждении Возвращения (1).
----------------------------------------
(1) Об этом мнимом подтверждении Нестор Ибарра пишет: "Случается также, что какое-то
новое впечатление нахлынет как воспоминание, я нам чудится, будто мы узнаем предметы
или события, о которых мы точно знаем, что встречаемся с ними впервые. Полагаю, что здесь
дело в странном поведении нашей памяти. Выло прежде какое-то впечатление, однако за
порогом сознания. Спустя краткое время раздражители начинают действовать, однако на сей
раз мы воспринимаем их в сознании. Тут включается память и явственно сообщает нам
ощущение "deja vu", однако ссылку на прошлое локализует она неправильно. Пытаясь
объяснить бледность и смутность воспоминания, мы приписываем ему значительное
удаление во времени, порой отсылаем его еще дальше нас самих, в какое-то прошлое
существование. На самом же деле тут непосредственное прошлое, и пропасть, отделяющая
нас от него, это пропасть нашей рассеянности (в оригинале — по-французски).
[203]
Он также не говорил — и это также надо подчеркнуть — о конечном количестве атомов.
Ницше отрицает атомы; атомистику он считал не чем иным, как моделью вселенной,
созданной лишь для глаз и для математического восприятия... Обосновывая свой тезис, он
говорил об ограниченной силе, действующей в бесконечном времени, но неспособной на
неограниченное число вариаций. Тут кроется коварный подвох: сперва Ницше
предостерегает нас от мысли о некоей бесконечной силе — "остережемся подобных оргий
мысли", — а затем великодушно допускает, что время бесконечно. Точно так же ему
нравится ссылаться на Предыдущую Вечность. Например: равновесие космической энергии
невозможно, ибо в противном случае оно уже установилось бы в Предыдущей Вечности. Или
так: всемирная история повторялась бесконечное число раз — в Предыдущей Вечности.
Ссылка кажется убедительной, однако не лишне напомнить, что эта Предыдущая Вечность
(или aeternitas a parte ante*, как сказали бы теологи) есть не что иное, как наша природная
неспособность представить, что у времени может быть начало. Такая же неспособность
присуща нам и в отношении пространства, и потому ссылаться на Предыдущую Вечность
столь же плодотворно, как упоминать некую Бесконечность Справа. Иначе говоря: если для
наших чувств время бесконечно, то бесконечно и пространство. Эта Предыдущая Вечность
не имеет ничего общего с реальным прошедшим временем; пойдем вспять от первой секунды
— и мы увидим, что ей должна предшествовать другая, а той — еще другая и так до
бесконечности. Дабы остановить это regressus in infinitum**. Блаженный Августин решил,
что первая секунда времени совпала с первой секундой Творения — поп in tempore sed cum
tempore incepit creatio***.
Ницше прибегает к сравнению с энергией; второй закон термодинамики гласит, что есть
необратимые энергетические процессы. Тепло и свет — это всего лишь формы энергии.
Достаточно спроецировать луч света на черную поверхность, и он превратится в тепло.
Тепло, напротив, уже не обретет форму света. Это доказательство,
----------------------------------------
* Вечность в предыдущем прошлом (лат.).
** Движение вспять до бесконечности (лат.)
*** Не во времени, но вместе со временем началось Творение (лат.).
[204]
с виду безобидное и банальное, уничтожает "циклический лабиринт" Вечного Возвращения.
Первый закон термодинамики гласит, что количество энергии во вселенной постоянно;
второй — что энергия эта стремится к распаду, к беспорядку, хотя общее ее количество не
уменьшается. Эта постепенная дезинтеграция сил, образующих вселенную, есть энтропия.
Как только будет достигнут максимум энтропии, как только разность температур
выравняется, как только устранится (или компенсируется) всякое воздействие одного тела на
другое, мир станет беспорядочным скоплением атомов. В глубинном центре небесных тел это
труднодоступное и губительное равновесие уже наступило. Благодаря взаимодействию
атомов его достигнет вся вселенная, и тогда она станет остылой и мертвой.
Свет, переходя в тепло, исчезает; вселенная, минута за минутой, становится все более
невидимой. Она также становится более легкой. Когда-нибудь вся она обратится в тепло,
тепло всюду одинаковое, неподвижное, ровное. Тогда вселенная умрет.
Последнее сомнение, на сей раз метафизического рода. Если принять тезис Заратустры,
мне все же непонятно, каким образом два тождественных процесса не сливаются в один.
Неужто достаточно простой их последовательности, причем никем не удостоверенной? Раз
нет особого архангела, который вел бы счет, тогда что означает тот факт, что мы проходим
цикл тринадцать тысяч пятьсот четырнадцатый, а не первый в ряду, или цикл номер триста
двадцать два с показателем степени две тысячи? Для практики — ничего не означает, но
мыслителю это не помеха. Для мысли — тоже ничего, а это уже серьезный недостаток.
Сальто-Ориенталь, 1934
Из книг, которыми я пользовался для вышеизложенного очерка, я должен упомянуть
следующие:
"Die Unschuld des Werdens" Фридриха Ницше. Лейпциг, 1931.
"Also sprach Zarathustra"* Фридриха Ницше. Лейпциг, 1892.
----------------------------------------
* Так говорил Заратустра (нем.).
[205]
"Introducton to Mathematical Philosophy"* Бертрана Рассела. Лондон, 1919.
"The ABC of atoms"** Бертрана Рассела. Лондон, 1927.
"The Nature of the Physical World"*** А. С. Эддингтона. Лондон, 1928.
"Die Philosophie der Griechen"**** д-ра Пауля Дейссена. Лейпциг, 1919.
"Worterbuch der Philosophie****** Фрица Маутнера. Лейпциг, 1923.
"La ciudad de Dios******* Святого Августина. Перевод Диаса де Бейраля. Мадрид, 1922.
----------------------------------------
* Введение в философию математики (англ.).
** Азбука атомов (англ.).
*** Природа физического мира (англ.).
**** Философия греков (нем.).
***** Философский словарь (нем.).
****** Град Божий (исп..).
[206]
ЦИКЛИЧЕСКОЕ ВРЕМЯ
Я вечно возвращаюсь к вечному возвращению; ниже я попробую — не без помощи
нескольких исторических иллюстраций — определить три его основные разновидности.
Первую приписывают Платону. В тридцать девятом параграфе "Тимея" он утверждает, что
все семь планет, стоит лишь уравнять скорости их вращения, возвратятся к своей отправной
точке — полный оборот, составляющий совершенный год. Цицерон ("О природе богов", кн.
II) полагает, что вычислить этот огромный небесный период непросто, однако он, разумеется,
не беспределен; в одном из своих утраченных сочинений он определяет его в двенадцать
тысяч девятьсот пятьдесят четыре "того, что мы именуем годами" (Тацит, "Диалог ораторов",
16). После смерти Платона в Афинах распространилась иудейская астрология. Эта наука, как
всем известно, утверждает, что судьба людей зависит от расположения звезд. Некий
астролог, не без пользы штудировавший "Тимея", сформулировал такой безупречный
аргумент: если планетарные периоды цикличны, то циклична и всемирная история; в финале
платоновского года родятся те же индивиды и повторят ту же судьбу. Века приписали эту
гипотезу Платону. В 1616 году Лучилио Ванини писал: "Вновь Ахилл отправится в Трою;
вновь возникнут ритуалы и религии; повторится история человечества; нет ныне ничего, чего
не было бы раньше; то, что было, сбудется вновь, но только в целом, не в частностях" (как
считает Платон — "De admirandis naturae arcanis"*, диалог 52). В 1643 году в одном из
примечаний к первой книге "Religio medici"** Томас Браун писал: "Платонов год — Plato's
year — есть многовековой период, по истечении которого все вещи возвратятся к своему
первоначалу, и Платон в Афинской школе вновь изложит эту доктрину". В этом первом
понимании вечного возвращения доказательства астрологические.
Второе связано со славой Ницше, его пламенным изобретателем и пропагандистом.
Основано оно на ал----------------------------------------
* О восхитительной природе небес (лат.).
** Вероисповедание врачевателя (лат.).
[207]
гебраическом доказательстве, на том, что число предметов — атомов, согласно Ли Бояну;
сил, как у Ницше; простых тел, как у коммуниста Бланки — неспособно на бесконечное
число комбинаций. Из трех доктрин, мной перечисленных, наиболее убедительна и заумна та,
что принадлежит Бланки. Как и Демокрит (Цицерон, "Ученые вопросы", кн. вторая, 40), он
заполняет сходными и несхожими мирами не только вечность времени, но и беспредельность
пространства. Его книга, изданная в 1872 году, носит прекрасное название "L'eternite par les
astres"*. Задолго до него появляется лаконичный, однако исчерпывающий пассаж Дэвида
Юма; он содержится в "Dialogues Concerning Natural Religion"** (1779), который пытался
переводить Шопенгауэр; насколько мне известно, до сих пор на него никто не обращал
внимания. Воспроизвожу дословно: "Представим себе материю не бесконечной, как у
Эпикура, а конечной. Конечное число частиц не знает бесконечного числа сочетаний: при
вечном движении любой мыслимый порядок и расположение повторятся бесконечное число
раз. Наш мир во всех своих проявлениях, вплоть до самых ничтожных, был создан и
уничтожен и будет создан и уничтожен заново — и так до бесконечности" ("Dialogues", VIII).
Об этом непрерывном цикле тождественных всемирных историй Бертран Рассел
высказывается так: "Многие писатели считают историю цикличной, а современное состояние
мира со всеми его мельчайшими подробностями рано или поздно повторяющимся вновь. Как
формулируется эта гипотеза? Допустим, последующее состояние численно соответствует
предыдущему; сказать, что одно и то же состояние наступает дважды нельзя, поскольку это
равнозначно введению хронологии (since that would imply a sistem of dating), что
противоречит условию. Ведь если некто совершает кругосветное путешествие, не говорят,
что пункт отправления и возврата различны, но весьма сходны; говорят, что это — одно и то
же. Гипотеза о цикличности истории может быть сформулирована следующим образом:
возьмем множество обстоятельств, одновременных некоему определенному обстоятельству;
в некоторых случаях все множество оказывается предшествующим
----------------------------------------
* Вечность по звездам (фр.).
** Диалоги о естественной религии (англ.).
[208]
самому себе" ("An inquiry into the Meaning and Truth"*, 1940, с. 102).
Перехожу к третьей интерпретации вечных повторений, менее пугающей и
сентиментальной, но единственно вообразимой. А именно — к идее подобных, но не
тождественных циклов. Невозможно составить нескончаемый каталог ее авторов: на память
приходят дни и ночи Брахмы; периоды, недвижными часами которых служили пирамиды
медленно стирающиеся от приходящегося раз на тысячу и один год прикосновения крыла
птицы; люди Гесиода, убывающие от золота к железу; универсум Гераклита, зачатый в огне и
периодически пожираемый огнем; мир Сенеки и Хрисиппа, его уничтожение в пламени, его
обновление в водах; четвертая буколика Вергилия и ее восхитительный отзвук у Шелли;
книга Екклесиаста; теософы; десятичная история, предложенная Кондорсе; Фрэнсис Бэкон и
Успенский; Джеральд Хэрд, Шпенглер, Вико; Шопенгауэр, Эмерсон; "First Principles"**
Спенсера и "Эврика" По... Из такого изобилия свидетельств выберу одно, принадлежащее
Марку Аврелию: "Да живи ты хоть три тысячи лет, хоть тридцать тысяч, только помни, что
человек никакой другой жизни не теряет, кроме той, которой жив; и не живет он лишь той,
которую теряет. Вот и выходит одно на одно длиннейшее и кратчайшее. Ведь настоящее у
всех равно, хотя и не равно то, что утрачивается, так оказывается каким-то мгновением то,
что мы теряем, а прошлое и будущее терять нельзя, потому что нельзя ни у кого отнять то,
чего у него нет. Поэтому помни две вещи. Первое, что все от века единообразно и вращается
по кругу, и безразлично, наблюдать ли одно и то же сто лет, двести или бесконечно
долго"***.
Если вдуматься серьезно в эти строки (id est****, если не вменять им в вину примитивную
назидательность или поучение), мы увидим, что они предлагают (предполагают) два
любопытных соображения. Первое: отрицание реальности прошедшего и будущего. Его
подхватывает следующий пассаж из Шопенгауэра: "Форма проявления воли — ни
прошедшее, ни будущее, только настоящее; первые два существуют лишь для действия
----------------------------------------
* Исследование значения и истины (англ.).
** Первоэлементы (англ.).
*** Пер. А. К. Гаврилова.
**** То есть (лат.).
[209]
(и за счет развертывания) сознания, подчиненного рациональному принципу. Никто не
жил в прошлом, никому не придется жить в будущем; настоящее и есть форма жизни" ("Мир
как воля и представление", том первый, 54). Второе: отрицание, как у Екклесиаста, какой бы
то ни было новизны. Гипотеза о том, что все человеческие судьбы (в какой-то мере) сходны,
на первый взгляд покажется простым умалением мира.
Если судьбы Эдгара Аллана По, викингов, Иуды Искариота и твоя, читатель, таинственно
совпадают в одной — единственно возможной — судьбе, то вся мировая история — это
история одного человека. Строго говоря, Марк Аврелий не навязывает нам этого загадочного
упрощения. (Однажды я придумал фантастический рассказ в духе Леона Блуа: некий теолог
посвящает всю свою жизнь опровержению некоего ересиарха; в хитроумных спорах он берет
над ним верх, разоблачает его, требует его сожжения; попав на небо, узнает, что для Бога он
и ересиарх были одной и той же личностью.) Марк Аврелий утверждает подобие, а не
тождественность множества индивидуальных судеб. С его точки зрения, любой промежуток
времени — век, год, одна-единственная ночь и, вероятно, ускользающее настоящее —
содержит в себе всю историю целиком. В предельной форме эту гипотезу легко
опровергнуть: один привкус отличен от другого, десять минут физической боли не равны
десяти минутам алгебры. В применении к большим периодам, к семидесяти годам нашего
возраста, обещанным Книгой Псалмов, эта гипотеза правдоподобна и терпима. Она своди
...Закладка в соц.сетях
