Жанр: Фантастика
Творцы прошлого 1
...ле
предыдущего столетия с армиями Наполеона. В том же году Лихославский был
произведен в штабс-ротмистры, и в этот же год, находясь в отпуске, он и был
представлен барышне, которую все звали тогда Элен. Несмотря на то, что считала
она себя русской, по-русски знала едва пару десятков слов и все их произносила с
французским ударением. Стал Лихославский с тех самых пор для нее тем, с кем ей
предстояло русский язык освоить.
Отпуск пролетел незаметно. Пришла пора возвращаться в полк. На перроне
Варшавского вокзала состоялось трогательное прощание. Лихославский, как всегда,
пообещал писать Элен письма, и, проехав несколько станций, как с ним часто
бывало до этого, забыл о своем обещании. В Брест-Литовске он благополучно
пересел с Лембергского поезда на Кишиневский, идущий из Варшавы, и рассчитывал
благополучно закончить свой путь к месту службы.
Каково же было его удивление, когда, доехав до станции Киверцы, откуда на
обывательских подводах предстояло ему преодолеть двенадцать верст, оставшихся до
Луцка, он увидел Элен встречающей его у выхода из вагона. Как она обогнала его
поезд, долго оставалось для Модеста загадкой. Ведь другой отходил только на
следующий день и, естественно, не мог обогнать предыдущий. В те годы не было
транспорта, который бы обогнал поезд, запряженный паровозом серии "Щ". И, хотя
иные автомобили развивали скорость более ста верст в час, породистые, но
капризные, заграничные авто, тем не менее, не могли тягаться на пыльных
ухабистых дорогах Малороссии с бегущим по рельсам родным коломенским паровозом.
Да и как барышня, да еще и одна, могла бы добраться до Луцка автомобилем?
Ближайшее место, где можно заправить автомобиль, находится в Киеве. Поэтому
заправки авто едва хватило бы до Житомира. А как, скажите, шофер будет
добираться назад?
Оказался штабс-ротмистр Лихославский в моральном, как говорят, тупике. С одной
стороны, Модест понимал, что его разгульному образу жизни, к которому он привык
за девять лет службы в полку, теперь приходит большой и толстый конец. С другой,
несмотря на то, что барышня поступила с ним с той бесцеремонностью, которая так
контрастировала с царившими в то время в русском обществе строгими нравами,
обратно ее отсылать он считал низостью, не достойной своего благородия. Пришлось
Лихославскому, воленс-неволенс, как, коверкая латинское выражение volens-nolens,
любил выражаться учитель латыни в Третьей мужской гимназии, которую Модя с горем
пополам закончил в 1896 году, поступить так, как должен был поступить un
gentilhomme. Этим французским словом первое время называла его Элен, поскольку
выговорить фамилию Лихославский она пока была еще не в состоянии. Как бы то ни
было, вскоре Модест вынужден был представить Элен своим сослуживцам в качестве
невесты. Тем более что, как тут же выяснилось, она сама еще до его прибытия
побывала в полку и, отрекомендовавшись его невестой, выпросила у ротмистра
Новогудина шарабан, а также самочинно прихватила какого-то приказного в качестве
возницы с тем, чтобы отправиться в Киверцы встречать Лихославского.
Жить штабс-ротмистру при казарме теперь стало, мягко говоря, неудобно, отчего
стал он ангажировать обывательскую квартиру, благо квартирная плата в Луцке была
не в пример ниже Московской или Петербургской.
Свадьбу ж, однако, Модест откладывал до следующего отпуска. Объяснял он это тем,
что необходимо получить благословение матушки его, Пелагеи Андреевны, а также
съездить в Париж и испросить благословения у родителей Элен. Больше всего боялся
он, что матушка выбор его не одобрит, узнав о том, чем занималась в молодости
мать Элен. Батюшка, ныне покойный, не одобрил бы категорически. А, узнав, что
отец держит в Париже аптеку, решил бы, что тот жид, и не пустил бы с тех пор на
порог ни такую невесту, ни такого сына. Еще больше убедила бы в этом отца
фамилия девицы, которая по-французски пишется Staёl. Слово это батюшка уж
непременно бы прочитал "Шталь", на немецкий манер, и тут же безапелляционно бы
заявил: "Фамилия эта - жидовская". Невдомек батюшке, что это лишь для русских
быть аптекарем, ювелиром, или владеть еще какой-то профессией, которой обычно
владеет жид, не совместимо с понятием чести. Французы об этом как-то не
задумываются. Для батюшки же осуществление детского желания сына стать доктором
или адвокатом было бы самым большим семейным позором.
- Русский дворянин должен служить, - часто говаривал Аполлон Галактионович, - по
военной ли части, или, если телом немощен, то по статской. От дохтуров же, тем
более от аблокатов, проку никакого. Пусть этим занимаются люди мещанского
сословия.
Смутил бы родителей и возраст Элен. Где это видано жениться на
двадцатисемилетней? И довод о том, что самому Модесту тоже уже двадцать девять,
нисколько бы не подействовал.
- Раз ее до столь старых лет никто замуж не взял, то и тебе не стоит, - сказала
бы матушка. Мать моя в эти годы, родив семерых, в могиле уже лежала. Да и тетка
Авдотья в двадцать семь померла.
Напрасно объяснял бы Модест, что именно многочисленные роды, сопряженные с
отказом от кормления грудью, сводили в могилу молодых дворянок минувшего века.
Маменька, хотя сама и дожила до сорока семи годов, считала, что жить женщине
после тридцати уже незачем.
Квартиру Модесту снять удалось неплохую. Из восточного ее окна видна была река
Стырь, на высоком обрывистом берегу которой стоял сооруженный еще в литовские
времена замок Любарта. В западное же окно была видна Покровская церковь,
построенная в XV столетии. Когда-то по этой реке проходила граница России с
Польшей. С 1795 и до 1815 года переправляли по этой реке конокрады на западный
берег украденных в России коней, а в Россию - коней, украденных в Польше. И, кто
знает, не от названия ли этой реки произошло бытующее у конокрадов слово
"стырить". Конокрадство, однако, здесь и в нынешние времена не перевелось. Два
года тому назад полк получил Высочайшую благодарность за поимку банды Гришки
Котовского, которая не давала покоя селянам и конезаводчикам на Волыни и в
Бессарабии.
Чтобы ускорить решение вопроса с благословениями, Элен пыталась сама выхлопотать
у начальства для будущего супруга отпуск раньше положенного срока. Сначала оно
отнеслось к этому ходатайству благосклонно. Тем более, что зимой и в начале
весны никто другой в отпуск не уходил.
Но в марте девятьсот девятого случилось непредвиденное - в Европе разразился
Боснийский кризис. Еще недавно казалось, что соглашение, подписанное в Бухлау
министром иностранных дел Российской империи Извольским и министром иностранных
дел Австро-Венгрии графом Алоизом фон Эренталем, гарантирует мирное разрешение
Боснийского вопроса. Но 13 февраля Турция за компенсацию в два с половиной
миллиона фунтов стерлингов и оставление австрийскими войсками Новопазарского
санджака отказалась от своего суверенитета над Боснией и Герцеговиной. Сербия и
Россия с аннексией не согласились и выразили протест. Русское правительство
потребовало созыва конференции держав, подписавших Берлинский договор 1878 года.
В ответ на это Германия 22 марта в ультимативной форме потребовала от России
немедленного признания аннексии Боснии и Герцеговины, дав понять при этом, что
отрицательный ответ поведет к нападению Австро-Венгрии на Сербию.
Одиннадцатый Изюмский полк стоял почти у самой австрийской границы, и, в
преддверии возможной войны, ни о каком отпуске не могло быть и речи. Начались
военные приготовления. Настроение было приподнятым: гусары, кто молча, кто
вслух, грезили о том, как будут рубить они австрияков своими шашками и колоть их
своими четырехаршинными пиками.
- Конечно, сабля образца двадцать седьмого года лучше, чем шашка образца
восемьдесят первого, - говорил Лихославскому поручик Нелидов.
- Чем же она лучше? - возражал Лихославский. - Тяжела, да и цепляется, за что ни
попадя.
- Не скажите, Модест Аполлонович. Саблей можно напополам перешибить, а шашкой и
голову не отрубишь.
- Напополам перешибить можно и шашкой, если умеючи. А если набрать нижних чинов
по всеобщему набору и хоть самые острые сабли им раздать, так они австрийцев
только царапать будут. Потом, поручик, вы никогда не задумывались, зачем
австриякам такие длинные штыки на их "манлихеры" приспособили?
- Для того, надо полагать, чтобы в штыковом бою доставать дальше.
- Не только для этого. Штыками этими их учат удары наших шашек парировать.
- Тогда пикой их надо!
- В том-то и беда, что пик у нас всего-навсего по двадцать четыре штуки на
эскадрон. Раздали бы лучше всем пики заместо винтовок. Винтовки, они скорее
драгунам нужны. Да еще казакам. Те с детства из седла стрелять приучены. А
гусарам винтовки без надобности. Пика и шашка - вот наше оружие.
- А еще револьверы, - добавил Нелидов. Зря вот только "Смит-и-Вессоны" с
вооружения сняли - самое что ни на есть оружие кавалерии.
За этим разговором и застал приятелей ротмистр Новогудин:
- Позвольте, штабс-ротмистр, с вами по тет-а-тетничать, - обратился он к
Лихославскому. И, отведя его в сторону, завел он с ним такую беседу:
- Здорова ли ваша матушка, Пелагея Андреевна? - задал он Модесту неожиданный
вопрос.
- Да не хворает, вашими молитвами, - растерянно ответил Лихославский.
- Вот и славненько, - сделал вывод командир эскадрона. - Кланяйтесь ей от моего
имени, когда письмо писать будете. Имения наши, как-никак, по соседству
расположены.
- Что-то я, Мефодий Маркович, никак в толк не возьму, с чего это вы здоровьем
матушки моей забеспокоились, уж не жгут ли в нашем уезде снова имения, как было
это в девятьсот пятом?
- Видите ли, дело вот в чем. Я, Модест Аполлонович, не могу, конечно, вам такое
приказывать, но считаю себя в праве вам кое-что настоятельно посоветовать. Время
нынче неспокойное. Война, судя по всему, со дня на день откроется. Вчера в штаб
дивизии меня вызывали. Разведка, говорят, докладывает, австрийцы на нашем
участке границы три дивизии сосредоточили. Да еще германцы эшелон за эшелоном
войска в Галицию перебрасывают. Во Львове уже штаб их Гвардейского корпуса
расквартирован. Я вам, собственно, вот что хочу сказать. Отправьте-ка вы
мадемуазель Элен к вашей матушке - и вам будет спокойнее, и ей, ежели чего, на
старости лет одной в имении скучать не придется. Луцк, как вы карту ни крутите,
не далее чем в восьмидесяти верстах от границы расположен. Нынче же ночью мы к
Бугу выдвигаемся. А засветло вам следовало бы свезти вашу избранницу в Киверцы с
тем, чтобы посадить ее на киевский поезд. Кто знает, может, сегодняшний вечерний
поезд будет последним, отправленным из Варшавы.
Пришлось Лихославскому подчиниться совету ротмистра. Вместе с Модестом, везущим
Элен, в Киверцы своих жен и детей к поезду провожали офицеры соседних эскадронов
Издешков, Тербунов, Раменский и Болохов. Вез свою супругу и ротмистр Новогудин.
Прибывший на станцию поезд вез уже чад и супруг офицеров 14-го Митавского и 13го
Украинского гусарских полков, расквартированных в пределах Царства Польского.
Помахав отъезжающей Элен своею фуражкою, Лихославский вместе со всеми вернулся в
казарму своего эскадрона. Вместо отбоя трубач, сидя верхом на серой лошади, то
есть на лошади той масти, какая положена всем трубачам, просигналил команду
седлать лошадей. Спустя полчаса ворота казарм покинул сначала первый эскадрон,
скачущий на вороных конях. За ним последовал второй, несущийся мелкой рысью на
вороных с "чулками" на ногах и с проточинами и звездами на лбу. Следом за ним
прогарцевали третий и четвертый на жеребцах караковой масти. Пятый эскадрон
проследовал на соловых. Замыкал походный порядок шестой эскадрон, скачущей, как
и первый, на крупных вороных без отметин.
В составе этого эскадрона в общем строю скакал штабс-ротмистр Лихославский.
- Как вы думаете, Мефодий Маркович, - спрашивал он Новогудина, - изменят ли имя
нашего полка, если мы с Германией воевать будем?
- Должно быть, изменят, - отвечал ротмистр. - Полковник по этому поводу
собирался на высочайшее подавать, чтобы полку имя генерала Дорохова вернули. Да
пока повременил. Вдруг государь со своим кузеном помирятся? Может, нам через год
или два придется с французами воевать на стороне немцев? Тогда имя Генриха
Прусского нам еще пригодиться может. У германцев кавалерия никудышная. Без нашей
помощи им с Францией никак не справиться.
- Как же это нам с Францией-то воевать? Французы ведь наши союзники.
- Толку от таких союзников. Возьмите, хотя бы, нынешнюю ситуацию. Германия
грозится, что на нас нападет, а Франция отмалчивается. Если бы она заявила, что
ударит по Германии с запада, Германия бы сняла свои требования. А без Германии
Франц Иосиф на Сербию напасть не решится, потому как в этом случае мы эту
Австрию на место живо поставим.
К утру в составе полка эскадрон прибыл в окрестности Владимир-Волынского. Неделю
гусары стояли лагерем, ожидая приказа к наступлению. Неделю спали в обнимку с
шашкой. Неделю дежурные эскадроны попеременно держали под седлами лошадей целую
ночь. Однако спустя неделю кризис благополучно разрешился ко всеобщему явному
неудовольствию. Зря гусары точили пики и шашки. Зря чистили винтовки и "наганы".
Зря материли, на чем свет стоит, старика Франца Иосифа, наследника Фердинанда и
всех отпрысков августейшего Габсбургского рода. 18 марта был получен приказ
возвращаться в Луцк.
Едва на своих понурых жеребцах гусары въехали в город, отправился Лихославский
на почту. Условился он, прощаясь, что даст ему Элен телеграмму сразу по прибытии
на место. Телеграммы, как выяснилось, на почте не получали. Пришлось
Лихославскому самому отправить телеграмму матушке с вопросом о том, как
добралась Элен. Представьте, как был он расстроен, получив в ответ телеграмму,
что барышня в имение не приезжала. Галопом поскакал Модест на квартиру
Новогудина:
- Мефодий Маркович, супруга ваша благополучно ли добралась?
- Благодарю, штабс-ротмистр, третьего дня депеша пришла. А ваша Элен?
- В том-то и дело. Пишет матушка, что в имении не появлялась. Можно вас
попросить направить супруге вашей Луизе Карловне вопрос, где Элен с поезда
сошла?
Расстроившись не меньше самого Лихославского, Новогудин велел денщику оседлать
коня и стремглав поскакал на почту. Дав телеграмму жене, он вместе с Модестом
стал прямо на почте дожидаться ответа. Спустя три часа Луиза прислала ответ:
"Где сошла мадемуазель Элен, я не обратила внимания. Помню только, что с вечера
ехала она в одном купе с мадам Тербуновой".
Лихославский не знал, что и думать. Вместе с Новогудиным они поскакали к
командиру четвертого эскадрона ротмистру Тербунову.
Командир четвертого эскадрона Одиннадцатого гусарского Изюмского полка ротмистр
Тербунов получил при крещении имя Акакий. Однако по соображениям благозвучия
предпочитал он, чтобы все называли его не иначе, как Акацием. Акаций Иванович
был не из тех, кому было в охотку размахивать шашкой, рубя головы неприятеля.
Что такое война знал он не понаслышке. Четыре года назад в чине штабс-ротмистра
воевал он на полях Маньчжурии, и пуля японской "мураты" навылет пробила его
живот в сражении под Мукденом. Выжил Акаций Иванович лишь потому, что дрался в
тот день на голодный желудок. Всю тревожную неделю Тербунов старался поменьше
есть, памятуя о том, что спасло его при ранении. Однако едва миновала тревога,
ротмистр позволил себе так оскоромиться, что после этого не вылезал весь вечер
из нужника.
В тот час Акаций Иванович Тербунов спал, отдыхая как от не состоявшейся войны,
так и от желудочного расстройства, с которым только что с превеликим трудом
справился его пробитый японскою пулей живот. И тут зычный бас денщика Прохора
вырвал его из этого состояния.
Долго денщик не хотел будить барина, мотивируя это следующим образом:
- Пущай лучше спит наш Акаций Тюльпанович, а то опять обсиренится и будет потом
утверждать, что это его собутыльник поручик Гжатский ему по пьяни в штаны
наделал. А мне какая разница? Мне же стирать портки, а не денщику Гжатского.
Софьи Сергеевны на него нет. Вот уж она этого пройдоху Гжатского на порог не
пускала.
Однако, уступая настойчивым просьбам господ офицеров, Прохор пошел-таки будить
ротмистра. Не понимая толком, чего от него хотят, Тербунов, тем не менее,
написал текст следующего содержания:
"Милая Софочка, рад, что добралась ты благополучно. Не верь тем, кто скажет, что
тревога оказалась напрасной. В любую минуту нас снова могут ввергнуть в самое
пекло. Посему побудь пока в имении, проверь, все ли в порядке, не ворует ли
управляющий, а заодно вышли немного денег на покупку нового пистолета. Мой
револьвер стал давать много осечек, и господин полковник очень рекомендовал
систему "парабеллум".
P.S. Ехала с тобою одна барышня - невеста одного нашего штабс-ротмистра. Ехала
она, ехала, а домой не доехала. Ты уж, будь ласкова, сообщи, на какой станции
она сошла с поезда".
Взяв текст телеграммы, Лихославский и Новогудин снова помчались на почту.
Лишь через день - утром в субботу - пришел им ответ:
"В усадьбе приказала сделать побелку. Управляющего уволила. "Парабеллум" купила
сама. Приеду вместе с ним в понедельник.
P.S. Барышня эта, француженка, действительно ехала со мной в первый вечер.
Утром, проснувшись, я обнаружила, что барышни нигде нет. Вещей ее также не
было".
Объяснив ситуацию командиру полка, офицеры, прихватив с собой в помощь поручика
Нелидова, отправились в Киверцы. Здесь, к своему счастью, дождавшись того самого
поезда, они обнаружили, что поезд тот обслуживается той самой бригадою, что и в
ту злополучную среду сего марта десятого дня. Проводник хорошо помнил барышню, с
трудом говорившую по-русски. Он рассказал, что вечером она ехала в купе с дамой,
которая была старше ее самой, до темна простояла у окна в коридоре, а потом
вдруг неожиданно исчезла.
- Может, она на станции какой сошла? - предположил Нелидов.
- Да станций-то, почитай, и не было, - ответил проводник. - После того, как
Киверцы мы без четверти восемь миновали, в Олыке не останавливались. Следующей
станцией был Ровно. Это без десяти девять. Десять минут постояли. На перрон она
не выходила. Баба какая-то зашла с пирожками, так они с той дамой, что с ней в
купе ехала, у этой бабы на пятак дюжину пирожков купили. Потом останавливались в
Шепетовке. После Шепетовки она еще была, точно помню. Через сто тринадцать верст
после Шепетовки у нас был Бердичев. В это время все спали уже, а я из вагона с
ведром выходил, чтобы воды для чая набрать. Кроме меня вагон никто не покидал.
Через полчаса мы останавливались в Казатине. Там нам паровоз поменяли. Польская
бригада своим паровозом встречный поезд подцепила, а нас принял паровоз из
Казатинского депо. В Казатине две дамы на Одессу пересаживались. Но не эти. Купе
у этих было закрыто. В Фастове тоже десять минут постояли, ну а в Киеве ее уж не
было.
Так ни с чем вернулись гусары в Луцк, решив на следующий день проделать на
поезде тот же путь, выходя на станциях и спрашивая дежурных и городовых, не
сходила ли с поезда барышня в ночь на одиннадцатое марта.
Всю ночь, отпустив рано опьяневшего Нелидова, сидели Новогудин и Лихославский в
трактире, что напротив старой синагоги, и за бутылкой обсуждали все происшедшее.
- Вот что, Модест Аполлонович, - обратился к Лихославскому Новогудин,- скажитека
мне, вы до помолвки-то невесту свою давно знали?
- Да месяц почти.
- А странностей за ней никаких вам наблюдать не довелось?
- В каком смысле?
- Появляется, к примеру говоря, ниоткуда, исчезает в никуда. Одни люди, скажем,
видели ее на базаре, а другие утверждают, что в ту же минуту видели ее у
дамского парикмахера.
- По правде говоря, кое-что такое бывало. Я, право, не придал поначалу значения,
а теперь думать стал, уж не революционерка ли она.
- Насчет этого будьте покойны. Революционеры на метле не летают.
- Да что же вы такое говорите-то? Право, сказки какие-то.
- Да нет, к сожалению, не сказки. Я вас прежде расстраивать не хотел, думал,
может, мне померещилось, а теперь доподлинно уверен. Семь месяцев назад, когда
появилась она у нас аккурат за шесть часов до вашего прибытия, я ненароком с ней
взглядом встретился. Вы уж поверьте мне старику, пятый десяток разменявшему, не
потому я это вам говорю, что вас молодым да зеленым считаю. Просто вы с этим
прежде не сталкивались, а мне грешным делом довелось. Не знаю, не расстроит вас
ли мой рассказ больше прежнего...
- Расскажите, Мефодий Маркович, прошу вас, - настаивал Лихославский, и ротмистр
начал свой рассказ:
- Шестнадцать лет назад, когда я, будучи еще корнетом, служил в том полку,
который ныне вновь называется гусарским Ахтырским, случилось вот что. Полк наш
во время летних маневров встал на постой в селе Провалихине. Солдат разместили
по хатам, а офицеров пригласил в усадьбу старый помещик - отставной статский
советник Прокофий Георгиевич Провалихин. Светлыми летними вечерами сидели мы на
дощатой веранде и слушали рассказы старого барина о молодых годах его
петербургской службы.
И вот однажды зашел разговор о Пушкине. Хозяин наш имел счастье повстречать его
на балу незадолго до его гибели. Со всей живостью описывал он, как танцевал
Александр Сергеевич с Натальей Николаевной. И тут я, ни с того ни с сего,
почему-то спросил, правда ли мол, говорят, что супруга поэта была косоглазой.
Прокофий Георгиевич подтвердил этот факт, и в этот момент поручик Латынин
совершенно неуместно добавил: "Выражалось это косоглазие в том, что, танцуя на
балу со своим мужем, одним глазом она постоянно смотрела на Пушкина. Другой же
глаз при этом все время непроизвольно поглядывал на Дантеса". При этом Латынин
добавил, что это-то косоглазие и стало причиной той роковой дуэли.
И тут вдруг встал из-за стола корнет Пчелкин и потребовал Латынина объясниться.
- Знавал я одного Пчелкина, - перебил Лихославский. - Он надо мной шефство взял
однажды на маневрах, когда я еще был юнкером. Тогда этот Пчелкин был поручиком.
Он, как и я. Николаевское кавалерийское закончил. Поэтому все время меня опекал.
- А, как того Пчелкина звали? Не Вольдемаром ли?
- Точно, Вольдемар. Значит, это он и есть.
- Давненько я Пчелкина не видел. Лет десять уже, с тех пор, как тот на статскую
перешел.
- А я, представьте, встречал его в Петербурге прошедшим летом. Он
столоначальником стал, в коллежские асессоры его произвели. Постойте, так ведь
это Пчелкин меня с Элен познакомил. Прямо, можно сказать, навязал.
Представляете, увидел меня, обрадовался, в свою коляску пригласил и довез меня
как раз до того место, куда я направлялся. И прямо по дороге так мне и сказал:
"Знаешь, Модя, какая удача, что я сегодня тебя повстречал. Есть у меня на
примете одна молодая особа. Сама русская, но по-русски почти ни слова не знает.
Я тебя непременно с ней хочу познакомить". Всучил мне визитную карточку и просил
телефонировать ему на квартиру тем же вечером. Я ему позвонил, и он прислал за
мной настоящий автомобиль. С грохотом, от которого у меня заложило уши, привезли
меня на Васильевский. Там у него квартира в тридцать девятом доме по Восьмой
линии. Живет он теперь в одном парадном с Семеновым-Тян-Шанским. Собралось у
него небольшое общество, в основном, соседи его по прежней квартире: лекарь
дамских болезней доктор Парамонов, статский советник Белев, купец второй гильдии
Вершков. Был там и сын Семенова-Тян-Шанского, Вениамин Петрович - новый приятель
Пчелкина. Служит он начальником статистического отдела Министерства финансов и
промышленности. И еще был там один конногвардейский ротмистр по фамилии Братцев,
который весь вечер расточал пошлые шуточки в духе гоголевского поручика
Кувшинникова, да хвастался, как он, напоив медведя, надел на него генеральскую
шинель и запустил в спальню какому-то полковнику. И полковник тот, якобы,
потеряв со страху пенсне, два часа этому медведю честь отдавал. Потом
рассказывал, как он с каким-то из своих вахмистров смастерил механическую руку в
перчатке и вделал ее в очко клозета в дамской уборной. Из мужской же уборной они
с этим вахмистром просверлили дырку и при помощи хитрых рычагов этой рукой
управляли. Забавно, конечно, было слушать, скольких они дам так перепугали, но
тут в передней прозвенел звонок - он у Пчелкина электрический - и горничная его
Аграфена, которая замужем за его же кучером, отбитым им в свое время у баронессы
Розен, ввела в залу барышню. Это и была та самая Элен.
- С этого момента подробнее, - попросил Новогудин, - важна каждая деталь,
которая вам может показаться малозначительной, даже, если это касается деталей
устройства механической руки ротмистра Братцева.
- Постараюсь поподробнее. Сперва Пчелкин меня ей представил по-французски.
Французский, правда, у него корявый. По-английски он шпарит как заправский
лондонский денди, а вот французский...
- У Пчелкина гувернантка была англичанкой, - пояснил Новогудин. - Он про свою
miss Knife, "ножик" по-ихнему, часто в молодости смешные истории рассказывал.
- Так вот, - продолжил Лихославский, - представив мне Элен, он стал
рассказывать, что мать ее в юные годы уехала в Париж и пела там, несмотря на
принадлежность к дворянскому сословию чуть ли не в каком-то кабаке, вышла там
замуж за француза, мелкого дворянина, который вместо того, чтобы служить в
армии, содержит аптеку. Правда, он тут же в оправдание сказал, что во время
франко-прусской войны отец ее был сублейтенантом, а из армии ушел после ранения,
так как теперь заметно хромает.
- А на какую ногу хромает ее отец, он не уточнил?
- Нет.
- А жаль. Тогда продолжайте.
- И тут Элен на меня взглянула.
- Ну-ка, ну-ка, расскажите-ка, что вы ощутили.
- А откуда вы знаете, что я что-то ощутил?
- Продолжайте, расскажите, чего вы в тот момент испугались.
- Вы читаете мои мысли?
- Не в этом дело, сейчас вы все поймете. Расскажите-ка сначала, куда вы
собирались поехать в свадебное путешествие.
- Да никуда особо не собирались. Пчелкин прошлой зимой был в Париже и зачем-то
купил в его окрестностях какой-то небольшой дом. Элен настаивала, что именно в
этом месте нам по приглашению Пчелкина и надлежит провести медовый месяц. Я не
отказывался, боял
...Закладка в соц.сетях
