Жанр: Фантастика
Герои умирают 2. Клинок тишалла
...Вдруг я его разбудил.
- Успокоительное, которое принимает рабочий Майклсон...
- Не зови его "рабочий Майклсон". Сколько раз тебе повторять?
- Извините, администратор.
- И меня, блин, администратором не обзывай.
- Извините, э-э... Хэри. Такой час... просто забыл.
- Ну ладно. Все равно глянь.
- Хорошо... э-э... Хэри.
- Давай.
Экран померк.
Заставить себя посмотреть Шенне в глаза он не мог.
- Я... м-м... я пойду гляну, как там Вера. Если уж Брэдли на первом этаже
проснулся, я, должно быть, девочку до чертиков напугал.
Шенна поднялась.
- Я схожу.
- Нет-нет, - устало возразил Хэри. - Я виноват - мне и отдуваться. Все равно
перезагружаться - я заеду в уборную в коридоре, ты спи.
Он свистом подозвал инвалидную коляску. Та с легким жужжанием вкатилась в
спальню, ловко огибая мебель, и остановилась у кровати; сенсоры системы ориентации
придавали ее движениям почти животную плавность. Простая команда "Ровер, стоять!"
поставила колеса на стопор, но Хэри включил и ручной тормоз. Опыт общения с шунтом
привил ему мрачное недоверие к любым процессорным системам.
Шенна приобняла его за плечи, пытаясь помочь, но он набычился, не шевелясь.
- Справлюсь, - пробормотал он.
- Ох, Хэри...
Голос ее звучал так устало, так невыразимо тоскливо, словно одним вздохом Шенна
могла передать все недостатки своего мужа и всю глубину своего прощения. Хэри
стиснул зубы так, что в ушах зазвенело.
- Ложись спать, - выдавил он.
- Лучше бы дал мне помочь, - пробормотала она, и стиснувшая сердце рука
разжалась на миг.
Он накрыл ее ладонь своей.
- Ты мне помогаешь всегда, Шен. Ради тебя я держусь. Ради тебя и Веры. Но с чем
могу, я должен справляться сам. Ладно?
Она молча кивнула. Потом, нагнувшись, легонько чмокнула его в щеку, и вернулась
в свою кровать. Хэри мрачно смотрел, как она забирается под одеяло, устраивается
поудобней.
- Доброй ночи, - проговорила она.
- Ага. Доброй ночи.
Отвернувшись, Шенна опустила щеку на пуховую подушку.
- Эбби, - позвал Хэри, - погасить свет. Исполнить.
В темноте он медленно, осторожно перетащил свое тело с кровати на сиденье
Ровера. Каждую омертвевшую ногу приходилось двигать обеими руками, пристраивая на
ступенечку. Потом он долго сидел, тяжело дыша и разглядывая свои руки.
Когда-то он превратил эти руки в орудия смерти, тренировал их, покуда пальцы не
стали гибельней клинка. В былые годы Кейна повсеместно считали лучшим спецом по
рукопашному бою из ныне живущих. Последнее напоминание о тех днях - хруст
ломаных-переломаных костяшек, стянутых блеклыми шрамами.
Тогда он думал, что стал крутым. Только потом, когда этими же руками пришлось
запихивать в задницу глицериновые свечи и ставить самому себе клизму, Хэри Майклсон
понял, насколько иллюзорна его крутизна. В первый раз, когда Шенна, услышав мужской
плач, застукала его в уборной - с изгвазданными в дерьме руками, которыми он,
оставляя по-детски бесстыжие отпечатки, пытался вколотить обратно в омертвевшие
бедра хоть каплю чувствительности, каплю толку, - он понял, что всю жизнь обманывал
себя.
Для такого испытания у него никогда не хватало сил.
Сняв с тормоза колесики Ровера, Хэри ухватился за стальные обода и медленно
покатил кресло к дверям. Пару лет назад он купил себе левитрон, но вскоре продал.
Шенне и врачам он заявил, будто магнитное поле, поддерживавшее трон в воздухе, не
было должным образом экранировано и от этого все проблемы со спинальным шунтом.
На самом деле он ненавидел чертову хреновину и боялся. Любая поломка, хотя бы сбой в
подаче энергии, оставила бы его беспомощным, неподвижным. У Ровера хоть колеса есть.
Что не мешало Хэри и эту коляску ненавидеть.
Дверь при его приближении распахнулась сама. Выкатившись в коридор, Хэри
направился к спальне Веры. Стоило бы прежде заехать в уборную и перезагрузиться, но
иррациональное упрямство не позволяло Хэри вести себя разумно. Даже если случится
худшее, грязи будет немного. В Ровера вмонтировали химический туалет под сиденьем и
мочевой катетер, хотя Хэри про себя давно решил, что если поймает себя на привычке
пользоваться ими, то немедля повесится.
Вонь... Он страшился ее более, чем всего остального. При одной мысли об этом
запахе жгло веки и перехватывало дыхание. Слишком хорошо он помнил этот смрад -
химические миазмы болезни и недержания. Так несло от Дункана после того, как нервный
срыв отправил его в штопор по ступеням кастовой лестницы. Тесная квартирка в
поденщицком гетто Старой Миссии в Сан-Франциско, которую они делили с отцом,
задерживала эту вонь в себе, вбирала, ставила ее тавро изнутри черепной коробки. Вонь
не острая, но густая и... округлая, вот. Не резкая, а тягучая, заполняющая носовые пазухи,
словно утопаешь в соплях.
Запах безумия.
Удобственные примочки Ровера были не преимуществом, а угрозой. Если Хэри
докатится до подобного, сдастся, как советуют ему доктора, если примет свое увечье и
попытается приспособиться к нему, то запах от него уже не отстанет. Хэри боялся к нему
привыкнуть. Привыкнуть так прочно, что перестанет замечать.
У дверей спальни Ровер затормозил. Кончиками пальцев Хэри осторожно
подтолкнул дверь, так нежно, будто касался дочкиной щеки, и створка приотворилась на
пару сантиметров. Шепотом он велел Эбби включить в коридоре лампы, и дом
подчинился, постепенно увеличивая яркость, покуда лучик света не дотянулся до Вериной
кроватки, заиграв на спутанных золотых кудрях.
Девочка лежала, расслабившись во сне по-детски беззаботно. В груди Хэри
взорвалась боль. Он смотрел, смотрел, покуда мерное колыхание груди под тонкой
ночной рубашкой не отвлекло его. Вспомнилось, как он точно так же смотрел на Шенну,
когда Пэллес Рил лежала, распластанная, на алтаре в Железной комнате Сумеречной
башни дворца Колхари, что в Анхане. Вспомнилось, какое облегчение он испытал, увидав,
что она еще жива, и мир не покинули ни рассудок, ни цель.
Но сейчас, когда ночами он заглядывал в спальню Веры, облегчение не приходило к
нему. Холодный ужас, таившийся в глубине зрачков, - однажды заглянуть в спальню и
не увидать этого мерного движения груди - не исчез. Он только отступил на время. С
уверенностью, превосходившей убежденность любого фанатика, что Веру отнимут у него.
Таков был лейтмотив всей его жизни: ничего столь ценного тебе не оставят, не надейся.
Ее фарфоровая кожа, будто сияющая, подсвеченная изнутри теплом глаз, волосы
цвета солнца на зимних колосьях, классические скандинавские черты лица - все в ней
несло лишь слабый отпечаток британского наследия Шенны и совсем ничего - от Хэри.
Девочка пошла в настоящего отца.
"Биологического, - поправил себя Хэри. - Ее настоящий отец - я".
С тоской он подумал об оставшейся на тумбочке бутылке виски. Надо было
прихватить ее с собой. Сейчас ему пригодилось бы отдающее торфом утешение; в самый
темный час ночи легко поддаться мыслям еще более темным.
Порой, глядя на Веру, Хэри не мог не вспомнить Ламорака... Карла. Карл Шенкс -
второразрядный актер, мелкая звездочка, смазливый мечник не без способностей к
тавматургии, когда-то добрый приятель Хэри. Любовник Шенны. Предатель.
Отец ее ребенка.
Ламорак предал Шенну. И Хэри. Хэри предал его в ответ. Выдал на пытки.
Убил собственной рукой.
До сих пор, шесть с лишним лет спустя, если закрыть глаза и только лишь подумать
об этом, все возвращалось снова: как он лежит, пронзенный Косаллом, на песке арены,
Ма'элКот возвышается над ним, Ламорак лежит рядом. Слезы катятся по лицу Шенны,
точно первые капли весеннего ливня. Звонко жужжит клинок Косалла, заставляя
вибрировать все - от перебитого позвоночника до корней зубов, когда Хэри берется за
рукоять, чтобы вызвать к жизни магию его всеразрушающего лезвия.
Как с неровным "ж-ж-жип", точно из книги вырвали страницу, отделяется от тела
голова Ламорака, когда Хэри перерубает его шею клинком Косалла.
"Так лучше", - подумал он. Мысль эта приходила ему в голову всякий раз, как он
вспоминал, чье дитя растит. Всякий раз, как напоминал себе, что у Веры нет ни капли
крови Майклсонов. Дункан вслед за Томасом Пэйном любил напоминать, что добродетель
не наследуется, а если и наследуется, то гораздо реже, чем ее противоположность.
А вот безумие, да, передается с генами.
Мелькнула мысль, что можно было бы разбудить Веру - единственная сонная
улыбка дочери изгнала бы все ночные кошмары, - но Хэри знал, что не сделает этого.
Никогда. Он не станет использовать Веру как лекарство от депрессии.
Бросив последний тоскливый взгляд на мерно вздымающуюся грудь, Хэри двинул
Ровера прочь, в направлении кабинета. Когда черная тоска стискивает грудь, остается
только работать.
Но сначала...
Он завернул в уборную для гостей, рядом с кабинетом. Подлокотники Ровера
опускались, и, придерживаясь за поручни на стене, Хэри смог перетащить себя на унитаз.
Пижамные штаны сзади соединяла застежка-липучка, так что их можно было не опускать,
а раздергивать. Теперь набрать четырехзначный код на пряжке переброшенного через
спинку Ровера ремня, чтобы отключить шунт. Последняя кнопка - перезагрузить.
И пока программа, позволявшая ему ходить, запускалась вновь, пока дергались и
сучили по полу ноги, пока судорожно опорожнялись мочевой пузырь и кишки, Хэри
Майклсон, бывший некогда Кейном, стискивал зубы и закрывал глаза, чтобы не текли
привычные слезы тайного унижения. Ну почему я не могу проснуться? Господи, молю
тебя... ну кто там меня слышит? Я больше ничего не хочу. Ничего больше.
Дай мне проснуться.
3
Хэри брел по коридору, слегка пошатываясь. Как ни славно работал шунт, а
здоровому спинному мозгу он уступал. До конца дней своих Хэри придется управлять
ногами, словно чужими, с помощью невидимых кнопок. До конца жизни - марионетка от
пояса и ниже, параличная кукла, пол-Кейна.
Ну, спросил холодный, пустой ночной коридор, как с этим жить?
"Как всегда, - ответил себе Хэри, стиснув зубы, как отвечал уже тысячу или
миллион раз. - Справлюсь. Я справлюсь, блин".
Ровер неслышно двигался по его следу - сенсоры движения позволяли коляске
держаться в двух шагах позади хозяина и чуть по левую руку. Когда Хэри зашел к
кабинет, кресло осталось за дверями.
Со вздохом облегчения Хэри опустился в наполненное пеногелем кожимитовое
кресло - самое удобное - и закинул руки за голову. Он чувствовал себя опустошенным,
и в то же время что-то пугающе хрупкое распирало его изнутри - словно кишки набили
яичной скорлупой.
Протерев глаза, он глянул на часы, мигавшие на столешнице: три часа сорок минут.
В желудке шевельнулась тошнота, обрызгав глотку вонючими кислыми брызгами виски.
Хэри сглотнул и поморщился, когда засаднило в гортани. Может, кофе выпить? Может,
жизнь кажется дерьмом только с недосыпу и от первых аккордов до нотки знакомого
грядущего похмелья?
Он поразмыслил, не позвонить ли в Кунсткамеру Тан'элКоту. Сегодня он мог
цивильно побеседовать даже с врагом - а после стольких лет Тан'элКот и врагом-то
перестал быть. Оба сделали друг другу немало зла, которое не прощают, - Хэри с охотой
признавал, что совершил больше, нежели претерпел, - но это странным образом
перестало иметь значение.
Он даже не разбудит старого ублюдка: Тан'элКот не спал уже лет двенадцать или
тринадцать.
"Нет, черт! Нет, - повторил Хэри про себя. - Не стану. На сей раз - нет".
Позвонить Тан'элКоту - значит отвлечься. И только. Спокойствие, которое мог
обрести Хэри в обществе врага, было ложным - иллюзия, ничего больше. Продлится оно
не больше часа. И ничего странного. Хэри не был настолько слеп, чтобы не видеть,
почему на самом деле ищет компании прежнего императора Анханы: Тан'элКот
единственный до сих пор обходился с Хэри как с былым Кейном.
"Вот с этим тоже, блин, пора кончать".
Он развернул кресло к буфету красного дерева и заказал у кофеварки кувшин -
двенадцать чашек по-юкатански. Машинка загудела тихо - ровно настолько, чтобы было
слышно, как она работает: отмеряет жареные бобы из холодильника, перемалывает,
добавляет корицы. В кофейник засочилась густая черная жидкость, такая крепкая, что от
одного запаха глаза открывались сами.
Дожидаясь, Хэри лениво играл с клавиатурой на столе. Не то чтобы он хотел
воспроизвести какую-нибудь определенную запись - пальцы сами знали, что ему нужно,
машинально набирая длинный, подробный код.
Темный прямоугольник экрана слегка просветлел, напоминая мутное, затянутое
низкими тучами небо. Смазанное буро-бежевое пятно медленно сложилось в лицо
человека, маску бога. Рокот из встроенных динамиков складывался в слова, в музыку
живой речи. Голос был мягок, и тих, и невозможно басовит, не так слышим, как ощутим
костьми, точно подземная дрожь, предвестник землетрясения. Хэри не надо было
прислушиваться, чтобы разобрать слова; он и так помнил. Помнил это небо. Это лицо.
Ма'элКот под созванными им облаками на стадионе Победы рокочет, успокаивая,
утешая: "Расслабься, Кейн. Все в порядке. Тш-ш... лежи, расслабься, отвлекись..."
Хэри смотрел в стену кабинета и слышал, как синтезированные фразы актерского
монолога звучат голосом Кейна из динамиков.
- Оставить все как есть? Хрен тебе.
- Никогда не сдаваться.
- Никогда.
И он не сдался. Он держался, каждый день по сей день. Он еще боролся. Этим он
был, по крайней мере, обязан тому, кем был прежде.
Вздохнув, он неохотно приказал экрану подключиться к студионету. Несколько
кодовых фраз позволили сети убедиться, что Хэри - тот, за кого себя выдает, и спустя
несколько секунд из принтера посыпались распечатки свежих таблиц. Сложив их в
стопку, Хэри принялся перебирать листы. Недоверие к данным, существующим только в
электронном виде, в сети, вошло ему в кровь. Возможно, потому, что Хэри вырос в тени
безумного либертарианства Дункана.
Когда-то у Хэри была изрядная библиотека реальных книг с настоящими, из хлопка
и древесных опилок, страницами, картонными обложками - иные были напечатаны еще
в девятнадцатом и двадцатом веках, переплетены в кожу и фибролит, с золотыми
обрезами. Дункан учил сына по возможности по книгам, и чем старше книга, тем лучше;
по его мнению, всему, что напечатано после Чумных лет, верить нельзя.
- Печатная страница - это предмет, понимаешь? Вот ее напечатали, и она у тебя в
руке. И если лист подменить, подправить, выдернуть, это видно, заметно, где буквы
выжжены или замазаны. А электронный текст, он же наполовину воображаемый, всякая
сволочь может туда залезть и подменить все согласно последнему единственно верному
курсу. Не веришь? А ты найди в сети любые работы Джона Локка. Любой текст Авраама
Линкольна. Фридриха Ницше. Алистера Кроули. Сравни то, что видишь на экране, и то,
что напечатали когда-то. Многому научишься.
От этих книг, конечно, давно пришлось избавиться. Их продали за сотни тысяч
марок. Иные, правда, и продать-то нельзя было - запрещенные работы таких
неличностей, как Шоу, Хайнлайн и Пейн, - они покоились в запертом сейфе поместья
Сангре-де-Кристо, принадлежавшего патрону Хэри, праздножителю Марку Вило. Пока
Дункан здесь, Хэри не мог держать дома книги.
Приговор бунтовщику Дункану Майклсону был отложен на множестве условий. При
первых признаках антиправительственного поведения - например, чтения запрещенной
литературы - социки запустят в Дункана когти и уволокут его уже не в немой блок
соцлагеря имени Бьюкенена. В этот раз его киборгизируют и продадут в рабочие - а в
неволе Дункан не продержится и недели. В нынешнем состоянии, пожалуй, дня не
протянет.
Вспомнилось, как спорили Дункан с Тан'элКотом года четыре тому назад, когда
отец еще мог разговаривать вслух.
- Мы считаем самоочевидными следующие истины: что все люди созданы
равными; что творцом они наделены определенными неотчуждаемыми правами...
Хэри едва не улыбнулся. Дункан цитировал Джефферсона с язвительным
придыханием - это значило, что Тан'элКот опять его довел. Отец отступал на позиции
Джефферсона, только когда Тан'элКот ловил его на логическом противоречии.
Та сценка встала перед глазами Хэри, как наяву: Тан'элКот сидит за столом в кухне
Эбби, и стол кажется игрушечным рядом с его тушей. Тяжелая кружка с кофе в его
лапище похожа на чашечку для эспрессо. Великан облачен в стильный, безупречного
покроя однобортный костюм, как полагается профессионалу, шоколадные кудри стянуты
в старомодный хвостик. Он вел себя со спокойной учтивостью манекенщика, но в глазах
плясало нескрываемое веселье. Спорить с Дунканом ему нравилось.
- Пропаганда, и ничего больше, - пророкотал он, внушительно воздев палец. -
Каковы бы ни были намерения вашего гипотетического творца - якобы вам известные,
- могу сказать вот что: права богов не интересуют. Нет никаких прав. И нет зла. Есть
только сила и слабость. Я сам был богом и знаком кое с кем из этой породы. Нас заботит
структура выживания. Жизнь человека определяется ее взаимоотношениями с жизнями
других, долгом перед своим родом. Перед лицом этого долга "жизнь, свобода и
стремление к счастью" теряют смысл. То, что вы зовете "правами личности", суть не
более чем распространенная фантазия упадочнической цивилизации.
- Фашиствующий ублюдок! - восторженно прохрипел Дункан. Глаза его
вращались в орбитах, как у безумного, но голос оставался разборчивым и сильным -
ясней, чем на протяжении всего месяца. - Фашистам верить нельзя. Первой жертвой
ради блага государства всегда становится правда.
- Хм-ф. Как скажешь. Не хочешь полагаться на мое слово - спроси у своей
невестки. Хотя она слабая богиня, ущербная, недоделанная, но все же богиня. Спроси
Пэллес Рил, какое место в ее иерархии ценностей занимают права личности.
- Насчет богов спорить с тобой не стану, самодовольный ты сукин сын, - выдавил
Дункан.
В тот день он мог сидеть, хотя и был привязан ремнями к поднятой спинке складной
койки. Его ложе стояло по другую сторону столика, напротив Тан'элКота. Сквозь редкие
седые космы бились, бугрились на черепе вены. Глаза закатывались поминутно, руки
непроизвольно подергивались, из уголка рта стекала струйка пенистой слюны.... и все же
Дункан оставался в сознании.
Споры о политической философии оставались единственным, что привлекало его
внимание. Даже тогда. Прежде чем аутоиммунное расстройство, пожиравшее его мозг
клетка за клеткой, начало проявляться, Дункан Майклсон был профессором социальной
антропологии, филологом, специалистом по культурам Поднебесья. Он всегда любил
споры, даже больше, наверное, чем своих близких.
Он едва не погиб в немом блоке соцлагеря имени Бьюкенена по приговору в
антиправительственной деятельности. Причина была проста: он так и не научился вовремя
затыкать себе рот.
Хэри никогда не удавалось его переспорить. Он не был склонен к борьбе фантазий за
обеденным столом. Хэри всегда был слишком занят тем, чтобы выжить в реальном мире,
чтобы тратить время, размышляя, каким этот мир должен быть. Порой он неделями не мог
выжать из Дункана членораздельного слова. А вот Тан'элКоту как-то всякий раз
удавалось вывести Дункана из той персональной нирваны, где держало старика безумие.
- Плевать на богов, - продолжал Дункан. - Боги тут ни при чем. Важны люди.
Важно взаимное уважение.
- Я уважаю то, что уважения достойно, - парировал Тан'элКот. - Требовать
уважения, когда оно не заслужено, есть детский каприз. А что в конечном итоге более
достойно уважения, нежели служба? Даже твоего идола, Джефферсона, в конечном итоге
судят по тому, как достойно он служил своему роду. Цена индивидуализма, его цель -
самореализация. Это лишь другое наименование тщеславия. Мы восхищаемся людьми не
за то, что они реализовали себя, а за то, сколько блага они принесли при этом
человечеству.
- Ха, - отвечал Дункан, утирая подбородок. - Может, самореализация -
единственный путь воистину служить человечеству. Может, это такие, как ты, губят его?
Когда ты пытаешься служить человечеству, ты превращаешь людей в овец. Пастух тоже
желает блага стаду. Но люди овец едят. - Он устремил затуманенный взгляд к Хэри и
явственно подмигнул, будто приглашая к столу, к дискуссии, неслышно говоря: "Такие,
как ты. Мой сын, хищник".
Тан'элКот промычал нечто, не соглашаясь.
- Овцы, как вид, добились большого успеха. Люди - по крайней мере, в моем
мире - нет. Твой индивидуализм неизбежно ведет к появлению людей, которые ставят
собственные желания выше блага других людей - многих, а возможно, и блага людей
вообще.
- Таких, как Леонардо, Моцарт. Шарлемань. Александр Македонский.
- М-м. Или, - веско произнес Тан'элКот, точно убедился, что завел Дункана в
неизбежный логический капкан, - Кейн.
Вот тут Хэри решил, что с таким спором пора завязывать.
- Хватит, - проговорил он, поставив на стол кружку. Слишком решительно -
кофе расплескался. - Меняем тему.
- Я не желал нанести обиду... - миролюбиво начал было Тан'элКот.
- Плевать. Я не обиделся. Просто надоело уже слушать.
Дункан словно не слышал; а может, слышал, но решил не обращать внимания.
- Кейн принес много блага множеству людей...
- Сугубо нечаянно, - перебил его Тан'элКот.
- Ты же вроде бы не веришь в случайности?
- Э-эй! - гаркнул Хэри. - Кончайте, оба.
Дункан вяло мотнул головой, пытаясь обернуться к сыну.
- Я пытаюсь тебя прикрыть, Киллер, - пробормотал он дребезжащим голосом.
- Не надо меня защищать, папа, - оборвал его Хэри. - Лучше заткнись.
За катарактой в стариковских глазах сгустилась иная мгла, застилая рассудок от
мира.
- Прости... прости...
Этим предрассветным часом те два слова жгли Хэри огнем. Как он мог такое
ляпнуть? Как мог вести себя точно мальчишка?
И, как ни обманывай себя, ответ был ему ясен. Тогда рана, возникшая, когда из его
жизни был с мясом вырван Кейн, была еще слишком свежа. Он не успел еще
приспособиться к неизбежности: ему уже никогда не стать тем человеком. Никогда он не
будет так силен. Так уверен в себе.
Так свободен.
Тогда он не понимал, откуда исходит боль. Повторял себе: "Я получил все, о чем
мечтал. Я победил, черт! Так в чем, блин, проблема?!" Знал только, что ему все время
больно, больно, и оставалось только тупое, животное непонимание и повадки росомахи,
страдающей зубной болью.
Вскоре после этого у Дункана отнялся голос. Так даже и не вспомнишь,
разговаривали ли они с отцом еще раз.
Хэри долго вглядывался в распечатки таблиц, заставляя себя мало-помалу
осмысливать колонки цифр. "Господи, какая гадость", - мелькнуло в голове. Он
перетасовал листы, собрал, перетасовал снова, опять разложил на столе. Как ни смотри,
жестокая правда была неоспорима.
Он ни черта не понимал в своей работе.
За шесть фискальных лет, что он служил директором сан-францисской Студии,
четыре года контора теряла деньги. Шел третий год подряд, и чем дальше, тем хуже. Он
принял лучшую Студию на Земле, флагман всей системы "Неограниченных
Приключений" - и облажался так, что на плаву ее держали только грузовые тарифы
компании "Поднебесье".
"И что это - загадка? - горько подумал он. - Это кого-то удивляет?"
Пост директора - вместе с переводом в касту администраторов - он получил в
рамках грандиозной рекламной кампании, прозрачной попытки противостоять
катастрофическим последствиям последнего Кейнова Приключения - "Ради любви
Пэллес Рил". В результате той истории лишился своего места прежний директор, Артуро
Коллберг, а репутация Студий вообще оказалась безнадежна подмочена. На несколько
недель Хэри оказался самым популярным человеком на Земле - "Ради любви Пэллес
Рил" стало популярнейшим Приключением в истории, поставив рекорд продаж, не
побитый и сейчас, семь лет спустя, - и мог бы причинить всей индустрии неисчислимые
бедствия. Поэтому его подкупили.
"Это слишком мягко сказано, - подумал Хэри. - Купили меня. Со всеми
потрохами купили".
Он заплатил надеждой на мирную жизнь с любимой женщиной. Заплатил
возвышением дочери до ранга администратора. Заплатил шансом снова узнать отца. А
взамен?
Ему надо было только сидеть и помалкивать.
Один из его новых коллег, директор Студии Санкт-Петербурга, при первой их
встрече, через пару недель после возвышения Хэри, выразил это простой максимой:
"Самое важное умение, какое может выработать у себя умелый администратор, - умение
ничего не делать. Понимать, когда можно ничего делать не надо, гораздо важнее, чем
знать, что делать".
Вот так: философская основа под его образ жизни. Будь хорошим мальчиком, не
высовывайся, считай дни до пенсии. "Так трусами нас делает раздумье", - вспомнилось
Хэри.
У него хватало сил, чтобы пережить один день. Но когда он поднимал голову, то вся
жизнь представала перед ним как долгий, мрачный коридор, полный таких же ночей,
когда сидишь за рабочим столом в четвертом часу с бетонной уверенностью, что
сегодняшний день станет копией вчерашнего и дни будут ползти от завтра к завтра, без
конца и края, аминь.
Это если тебе очень повезет.
Аккорд по клавишам вызвал на экран очередное заявление, поданное в социальный
суд адвокатами Эвери Шенкс. Когда на Хэри нападала нестерпимая хандра - как
сегодня, - он всегда мог заглянуть в растущий архив дела "Бм. Шенкс против адм.
Майклсона" и поразмышлять над тем, что случится, если юридический департамент
Студии на него плюнет.
Бизнесмен Эвери Шенкс - мать Карла Шенкса, мать Ламорака и глава
электрохимического концерна "СинТек" - лично подала иск против Хэри по обвинению
в насильственном межкастовом контакте через пару дней после завершения "Ради любви
Пэллес Рил", прежде чем Хэри выписали из больницы. Юридический отдел корпорации
она использовала словно гончих псов, изнуряя суд бесконечными жалобами. Основой
иска служило спорное заявление, что статус Карла Шенкса как профессионала можно
считать сугубо формальным в соответствии с его родом деятельности как актера.
Законники "СинТек" продолжали настаивать, что в глазах суда Карл должен считаться
бизнесменом.
Без защиты Студии этого было бы достаточно, чтобы Хэри киборгизировали и
продали в рабочие.
Самыми темными ночами Хэри начинал подозревать, что Студия не закрыла дело
окончательно, потому что хотела иметь козырь в рукаве на случай, если Кейн начнет
бузить.
Он закрыл с
...Поділитися у соцмережах
