Жанр: Фантастика
Маг Рифмы 3. Маг-целитель
...навигации - она наверняка попытается удовлетворить уязвленное
самолюбие. Я обернулся к Фриссону.
- Поможешь, Фр... о-о-о...
Физиономия у Фриссона настолько ярко выражала бушующие в его душе
страсти, что он напоминал почуявшего дичь бладхаунда. Выпучив налитые кровью
глаза, он пялился на Тимею.
- Нет-нет, я уж лучше сам что-нибудь придумаю, - торопливо проговорил я,
обернулся к несчастной парочке, вспомнил вечеринки в разных кофейнях и
разразился куплетом из старинной народной песенки:
У меня в садочке,
У меня в садочке
Дивный цвел тимьян.
Но украл цветочек,
Но украл цветочек
Дерзкий хулиган ..
Все сбылось быстрее, чем я ожидал. Я еще и допеть-то не успел, а этот
самый "дерзкий хулиган" уже тут как тут - его голова возникла над
вечнозеленой изгородью около беседки. Вскоре он появился целиком: влез на
дерево, уцепился за ветку и спрыгнул на землю. Росточком он был чуть-чуть
пониже Тимеи, если не считать рожек - коротеньких козлиных рожек. Ножки у
"хулигана" тоже были козлиные и заканчивались копытцами. С ног до головы
существо поросло густой длинной шерстью и, естественно, не нуждалось ни в
какой одежде - не только не нуждалось, оно ее и не имело. Лишь на груди у
него на шнурке болталась сиринга - флейта Пана.
Тимея глянула на нежданного гостя. Сначала бегло. Потом более
внимательно.
Я задумался, нужен ли второй куплет, но на всякий случай пропел:
У меня в садочке,
У меня в садочке
Роза расцвела.
Я ее сорвала -
Больно укололась,
К ивушке пошла.
- Ах! К иве! К символу печали всех влюбленных? - горько вздохнула Тимея.
- Ну, прямо про меня!
- Чегой-то! Уж не опечалилась ли ты часом? - воскликнул фавн и одним
прыжком оказался рядом с нимфой. - Печаль надо прогнать. Такое личико, как у
тебя, должно быть беззаботным.
Тимея посмотрела на фавна - комплимент на нее подействовал. Но она
ответила:
- Эй, да кто ты такой? Откуда взялся? Ишь как разговорился! Маленький
еще!
- Может, и так, только овечки меня уже слушаются, - отозвался фавн,
лукаво усмехнувшись. - Так что берегись, прелестная распутница, скоро я
подрасту.
- Ничего не поделаешь, - притворно вздохнула нимфа и жестом отослала
фавна прочь. - Ступай, ступай отсюда, испорченный малыш!
- Вот те раз! - огорчился фавн и умоляюще поглядел на меня. - Не
поможешь, а, чародей?
- Может, и помогу, - ответил я.
Опустел садочек,
Опустел садочек,
В нем один бурьян,
С той поры как дерзкий
Хулиган премерзкий
Тут сорвал тимьян.
- Что за чепуху ты порешь? - возмутилась Тимея, не понимая смысла
куплета, но фавн уже поднес к губам флейту и заиграл.
Полилась удивительно приятная, печальная мелодия, полная страсти, так
несвойственной возрасту фавна. Казалось, флейта выговаривает слова,
рассказывает историю о неудовлетворенном чувстве, о неразделенной любви.
Тимея изумленно уставилась на юного фавна.
Фавн покачивался из стороны в сторону, а потом задвигал копытцами, начав
медленный танец.
Тимея как завороженная следила за ним взглядом. Печаль совершенно
покинула ее лицо, и она тоже начала покачиваться в такт мелодии.
Я протянул руку и ухватился за один из трех столбов, на которые опирались
своды беседки. Музыка наполняла меня, проникала в тело и вызывала в нем
жгучую боль.
А Тимея раскачивалась все сильнее. Вот и она стала переставлять ноги с
места на место, подхватив танец фавна. В музыке послышался трепет надежды -
движения фавна стали более откровенными. Тимея вторила ему - она все шире
раскачивала бедрами, тело ее извивалось, веки отяжелели, на губах заиграла
понимающая улыбка...
Кто-то застонал у меня за спиной. Я узнал голос Фриссона.
Танцующая парочка сблизилась. Они извивались и качались, приближались
друг к другу и отступали. Резко запахло мускусом. Танцоры двигались в унисон
- казалось, будто бы двумя телами управляет единый разум.
Краешком глаза я видел Фриссона. Глаза поэта, казалось, вот-вот вылезут
из орбит. Еще мгновение - и он потеряет рассудок.
Тимея коснулась брошки, скреплявшей ее платьице на груди.
- Пора идти. - Я решительно схватил Фриссона за руку и потянул, но он
будто корнями врос в землю. - Жильбер! - крикнул я. - Помоги мне!
Сквайр встряхнулся, очнувшись от транса. Он покраснел, кивнул и схватил
Фриссона за другую руку.
- Поднимай! - распорядился я, и мы вместе поволокли окаменевшего поэта к
выходу.
В глотке у Фриссона родился отчаянный вопль, добрался до губ и вырвалось:
- Не-е-е-е-е-е-т!
- Шагай давай! - прошипел я сквозь стиснутые зубы.
- Нимфа, задержи меня! - умолял Фриссон. - Унизь меня, истерзай меня, как
хочешь, только оставь меня здесь!
Нимфа даже не посмотрела в его сторону. Она не сводила глаз с фавна. Лицо
ее разгорелось, пальцы теребили брошку.
- Прощай, прелестная нимфа, - пробормотал монах и выскользнул из беседки.
Фриссона мы тащили волоком, а он стонал и упирался, пытаясь вырваться.
Жильбер держался молодцом - он и не думал оглядываться.
Но это означало, что я уходил спиной к выходу и все видел. И я увидел,
как упало платье, как блеснула жемчужнорозовая кожа, а потом блеск утреннего
солнца затмил все вокруг. Мы потащили Фриссона подальше от беседки.
Мы еще слышали музыку - она оставалась все такой же чувственной, но
постепенно замедлялась, - в ней появился четкий ритм.
Фриссон повис у нас на руках и заплакал. Брат Игнатий издал долгий
трепетный вздох.
- Благодарю тебя, чародей. Изо всех ударов, которые мне суждено было
пережить на этом острове, этот был самым тяжелым. - Губы его скривились в
усмешке. - Но как печально сознавать, что меня так быстро забыли, - А ты
смотри на это как на доказательство того, что она всего лишь использовала
тебя, - предложил я ему способ утешиться. - Ну, или хотя бы собиралась
использовать.
- Да. Хорошо сказано, - кивнул Игнатий. - В этом смысле я рад, что мне
удалось устоять, - рад и как мужчина, и как священник, ведь я для нее был
всего-навсего игрушкой.
- Не горюй, - посоветовал я монаху. - Мы ее больше не интересуем.
- Хвала Небесам! - воскликнул Жильбер. - И тебе спасибо, чародей. Если
честно - она меня чуть не обольстила.
Между нами говоря, я считал, что это пошло бы ему на пользу, но счел за
лучшее промолчать.
Глава 27
Фриссон заработал ногами только тогда, когда впереди показался океан. Но
и тогда он только и сумел, что доплестись до лодки и, рыдая, повалиться в
нее. А мы принялись толкать и тянуть, и наконец лодка закачалась на волнах.
Главную лепту в этот труд, безусловно, внес Унылик. Без него нам бы ни за
что не справиться.
- Садись, - сказал я троллю и указал на скамью. Тролль оскалил пасть,
полную акульих зубов. Он явно радовался, что мы отплываем. Забравшись в
лодку, тролль уселся на носу и заворчал, понимая, что ему суждено помучиться
от морской болезни.
- Садитесь, - сказал я Жильберу и брату Игнатию. Они забрались в лодку
через борта. Жильбер уселся лицом к корме, взял весло, вставил его между
двумя сучками, служившими уключиной. К моему великому изумлению, то же самое
проделал и брат Игнатий. Я запрыгнул в лодку через корму. Жильбер и Игнатий
принялись дружно грести.
Скоро последние звуки музыки утихли вдали. Я думал о том, что происходило
в беседке, а потом постарался изо всех сил сосредоточиться на мысли о...
яблоках. Стараться о чем-то не думать - от этого чаще всего мало толка.
Лучше попытаться думать о чем-нибудь еще.
Только тогда, когда остров превратился в тонкую зеленую полоску на
горизонте, брат Игнатий, задыхаясь, выговорил:
- Погодите! - Они с Жильбером устало склонились к веслам. Отдышавшись,
брат Игнатий сказал: - Спасибо тебе, чародей. Самому бы мне ни за что не
освободиться.
А я знал почему. Он не очень-то и хотел этой свободы. И я не мог его за
это винить.
- Рад, что так вышло, но у меня на то были свои причины.
- Верно, - кивнул брат Игнатий. - Ты сказал, что тебе нужна моя помощь.
- Точно. Видишь ли, мы собираемся затеять что-то вроде революции - хотим
свергнуть королеву Аллюстрии.
С минуту я слышал только плеск волн да последние печальные всхлипывания
Фриссона.
А потом брат Игнатий сказал:
- О! - И, помолчав, добавил: - Вот как?
- Да, - кивнул я и продолжил: - Видишь ли, вышло так, что я влюбился в
одну из жертв королевы и мне удалось удержать ее от отчаяния в последний
миг. Она была непорочной девушкой, и ее призрак устремился к Небесам. Но
Сюэтэ не могла смириться, чтобы жертва ускользнула от нее, поэтому сохранила
в теле моей возлюбленной жизнь. Я стараюсь сделать так, чтобы и тело, и душа
Анжелики воссоединились. Но она - в замке Сюэтэ, и я...
- Я понял. Единственный способ - свергнуть королеву, - угрюмо кивнул брат
Игнатий. - Не сказал бы, что задача поставлена дурная, хотя мотивы, движущие
тобой, чародей Савл, и не совсем благородны.
- А я всегда был такого мнения, что любовь благородна, если только она
настоящая. - Я пожал плечами. - Кроме того, я - не из вашего мира, поэтому
меня не очень-то интересует ваша политика. Дело у меня исключительно личное.
Брат Игнатий посмотрел на меня в упор.
- Но любой человек не может быть равнодушен к битве между Добром и Злом!
- И то, и другое - абстрактные понятия, - возразил я. - Долгое время я
даже сомневался, существует ли реальное зло, зло, так сказать, в чистом
виде. Я считал, что это всего лишь ярлык и я сам прилепляю его к тем людям,
которые противостоят мне. Но шли годы, и я повидал людей, с которыми меня
вообще ничего не связывало. Они совершали по отношению к другим просто
ужасные поступки, и порой только потому, что это доставляло им наслаждение.
Поэтому теперь я могу сказать: зло существует. Но это все равно не моя
проблема, понимаешь? Не мое это дело.
Но впервые собственные слова показались мне пустыми и бессмысленными.
Послышался сиплый стон. Фриссон вскарабкался со дна лодки на скамью и
сел. Он смотрел мимо меня назад, на зеленую полоску острова Тимеи.
Я решил рискнуть.
- Тебе уже получше?
С минуту он не отрываясь смотрел на остров, потом неохотно кивнул.
- Да, - вяло проговорил он. - Пожалуй, что мне следует поблагодарить
тебя, чародей Савл, за помощь. Я был просто околдован.
- И до сих пор не уверен, хотелось ли тебе на волю. Поэт покачал головой,
уронил ее на грудь.
- Вот горе! Ведь там мне хотелось умереть, лишь бы только она позволила
коснуться себя! Мне хотелось спрятать ее в бутылку и забрать с собой, чтобы
она была со мной всюду!
- Ты не первый мужчина, которого мучают такие желания! - предложил я
Фриссону слабое утешение.
- Да ты ее тут же бы выпустил, - заявил брат Игнатий с уверенностью
опытного профессионала. - И не сумел бы заманить снова. Всю жизнь бы зря
потратил, приплясывая перед ней и ожидая ее милостей.
Фриссон вздрогнул от нахлынувших воспоминаний.
- Разве это называется "потратить зря"?
- Да, это называется именно так, потому что ты бы ничего не достиг, -
сказал я. - Ты перестал бы существовать как личность и превратился бы в одну
из игрушек Тимеи. Забудь об этом, Фриссон. Я уже сказал тебе. Не ты первый,
не ты последний. - Я обернулся к брату Игнатию. - Понимаешь, с одной
стороны, мне бы не хотелось, чтобы он забывал о случившемся, а с другой
стороны, нельзя, чтобы он отвлекался от дела - дел у нас впереди ой как
много. Ты изучал магию, можешь что-нибудь подсказать?
- Я не только изучал магию, - негромко, отозвался монах. - Я пытался
постичь Бога, Веру и душу. - Он повернулся, протянул руку и коснулся виска
Фриссона. То есть еле-еле коснулся, кончиком пальца, а Фриссон вдруг как бы
окаменел. Монах что-то нараспев произнес по-латыни.
Фриссон обмяк, однако в глазах его появилось странное выражение - какое
бывает у цепного пса.
Брат Игнатий убрал руку и вздохнул.
- Говорил же я: нет у меня таланта.
- Намекаешь? - усмехнулся я. - Ладно, попробую.
Мог бы тот дурень и дальше страдать
(Вам доводилось таких встречать?)
Покуда его не выгнали вон
(Дамочки так поступают с древних времен).
От него бы кожа да кости остались...
(Признайтесь, а с вами так не случалось?)
Только тут дама была ни при чем,
На счастье, вмешался друг,
И вовремя за руку взял дурака,
И вырвал из дамских рук.
А не то бы злодейка в жертву впилась
И выпила соки до дна.
Счастлив тот, кого вовремя оторвут
От женщины и вина!
Фриссон снова вытянулся, словно мачта, а потом обмяк, будто проколотый
воздушный шарик. Мы, затаив дыхание, ждали. Поэт медленно сел. Глаза его
были широко открыты.
- Это произошло! Я излечился! - прошептал он и, робко улыбнувшись,
посмотрел на меня. - Я никогда не смогу отблагодарить тебя сполна, господин
Савл.
Вид у него, правда, остался печальный.
- Какие счеты между друзьями, - сказал я. - Кроме того, ты мне нужен,
чтобы воевать на стороне ангелов. Брат Игнатий воззрился на меня с
одобрительным удивлением.
- А я думал, что ты проповедуешь существование вне Добра и Зла, чародей
Савл.
- Нет, не вне, - поправил я монаха. - Я говорил всего лишь о том, что не
намерен служить ни тому, ни другому.
Монах грустно улыбнулся.
- Одного без другого не бывает, чародей - Бывает, - негромко отозвался я.
- Есть нейтральное поле, и я стою на нем. - Последние слова эхом прозвучали
в моих ушах. Я остолбенел, но упрямо продолжал: - Но это не означает, что я
бесстрастен. Мне не все равно, когда я вижу людские страдания, и, если я
могу оказать помощь, я это делаю. Просто я не фанатик, вот и все.
- Нельзя балансировать между Богом и Сатаной, чародей, - спокойно
проговорил брат Игнатий.
По спине у меня побежали мурашки, но я небрежно пожал плечами.
- Здесь, вероятно, нельзя. Однако можно удерживать в поле зрения все, что
тут происходит, смотреть на все несколько отстранение и не позволять себе
цепляться за букву закона так, чтобы это мешало твоему духу.
Глаза монаха раскрылись шире.
- Я думал, ты не питаешь склонности к добру, чародей Савл, между тем ты
цитируешь слова Спасителя нашего.
- Ты хорошо знаешь Библию, да? Я тоже, хотя и не сказать, чтобы по своей
воле. Я получил хорошее религиозное воспитание - хорошее, с точки зрения
моих родителей.
- Но что же в этом плохого?
- А то, что я успел наглядеться на уйму фанатиков, на множество людей,
которых хлебом не корми, а дай публично поунижать ребенка и постращать его
тем, что он всенепременно угодит в Ад.
- Это грубейшая ошибка, - пробормотал монах, не спуская с меня широко
раскрытых глаз. Я печально улыбнулся.
- Хорошо, если бы таких священнослужителей, как ты, было бы побольше.
Он отвернулся, лицо его помрачнело.
- Навряд ли. В конгрегации от меня не было бы проку, господин чародей. На
самом деле я уверен, что стоит мне только взойти на кафедру, как язык у меня
к небу прилипнет и я ни слова не смогу произнести со страху.
Мне стало его ужасно жалко.
- Да что ты. Все будет хорошо! Все мы побаиваемся выходить на публику. Ну
а если тебя и взаправду воротит от этого, ну, значит, нет у тебя таланта
проповедника. Ты ведь сам знаешь, в чем ты силен, верно?
- Знаю, - кивнул Игнатий и отвернулся. - Я обладаю бесполезным даром
толкования Святого Писания, чародей, и потому умею разъяснять, каким образом
слова Христа, произнесенные им тысячу лет назад и даже больше, могут
управлять нашим поведением даже теперь. Хотя, может быть, мой дар и не так
уж бесполезен, поскольку другие священники, бывало, подслушивали меня, а
потом пересказывали мои слова своим прихожанам.
- Так ты богослов! - выпалил я.
- Почел бы за великую честь так называться, - вымолвил Игнатий. - Но не
смею.
- Как это не смеешь? - возмутился я. - Ты не имеешь права лишать тех,
кому это нужно, возможности вкушать плоды твоих трудов! Значит, ты
специализируешься в том, что толкуешь Писание для повседневной жизни?
- Да. И особенно я умею толковать о том, как другим людям применить
данные Господом таланты, поскольку сам я почти начисто лишен таковых.
- Так вот почему ты стал изучать магию, - понимающе проговорил я, и у
меня появилась догадка. - Распространились ли твои изыскания на то, чтобы
объяснить принцип действия магии?
- Да, хотя, по сути, это проще простого.
- Как и большинство величайших открытий, - тихо прошептал я.
- Начать хотя бы с того, что попробовать дать определение, что такое
магия, а что ею не является. Вот первый шаг к упрощению.
- Вот как? И что же ею не является?
- Молитва. Если мы молим Господа вмешаться в нашу жизнь и он полагает,
что это возможно, мы склонны думать, что это волшебство, тогда как на самом
деле это божественное чудо.
Я нахмурился.
- Я таких чудес никогда не видел.
- Неужели? - улыбнулся монах. - А не ты ли рассказывал мне о любви к
прекрасной девушке? Я покраснел.
- Это обычное дело, тут нет ничего чудесного! Я хотел сказать, всякий...
ну масса народу влюблялась... тут дело только в гормонах да в сублимации,
вот и все... а не...
Брат Игнатий смотрел на меня в упор.
- Ну ладно. - Я поднял руки. - Значит, есть еще что-то, помимо
сексуального желания и совместимости феромонов. Но и такое встречается
нередко.
- Ты когда-нибудь видел, как рождается ребенок? - спросил брат Игнатий.
- Это естественный процесс!
- А вот создание новой души - нет! Это деяние Господа!
У меня голова шла кругом. Я пытался прогнать смятение.
- А я думал, что, когда так говорят, имеют в виду только всякие кошмарные
бури и землетрясения.
- Получается, что ты думал о Господе нашем только как о разрушителе? Или
всякая молния представляется тебе божественным чудом?
- Я думал, что молнии принято считать проявлением гнева Господня, -
выдавил я.
- Это не так, хотя молнии и могут быть его орудиями, как и все на свете.
Каждый добрый христианин должен надеяться, что Господь и его изберет своим
орудием.
- Погоди! - воскликнул я и поднял руку, чтобы прервать монаха. - Не к
тому ли ты клонишь, что чудеса - это все, что происходит на свете?
- Конечно же, нет. Но между тем чудеса не так уж редки. Вместе с тем они
все равно остаются чудесами, друг мой, - сказал брат Игнатий и дружески
улыбнулся. - Я видел, как излечиваются безнадежно больные, и не тем, что к
ним прикасались руки целителя, а только из-за того, что сами больные
молились Богу, и Богу была приятна их молитва. Я видел, как девичья печаль
рассеивается при виде восходящего солнца. Я видел мужчину, решившего
покончить счеты с жизнью и отказавшегося от этого в тот миг, когда он
услыхал пение жаворонка. Милость Господня способна коснуться всякого из нас
в любое мгновение, если мы открыты для нее.
Откровение!
- Так вот что такое молитва! Вроде как взять и включить приемник и найти
верный канал!
- Дивны мне слова твои, - нахмурившись, покачал головой брат Игнатий. -
Но чувствую, что-то ты понял верно. Не все, конечно, но частично понял.
- У меня такое ощущение, что именно та часть молитвы, которая мне понятна
и достойна последующего обсуждения. Ну а как же, на твой взгляд, происходит
действие волшебства?
- Это происходит за счет применения символов и подключения воли, -
отвечал брат Игнатий. Он положил руку на плечо Фриссона и запел:
Оковы с сердца опадут,
Как лепестки с цветка,
Воспоминания уйдут,
И станет жизнь легка.
Тебя покинет дух томленья,
Тревога и тоска,
Уйдет любовь, как наважденье,
И станет жизнь легка.
Фриссон испуганно вздрогнул, нахмурился и посмотрел на брата Игнатия.
- Что ты сделал?
- Всего-навсего дал тебе песню, которая будет охранять твое сердце, -
заверил поэта монах.
Фриссон еще на миг задержал взгляд на брате Игнатии.
- Тебе это удалось, и я глубоко признателен тебе за это. Увы, блудница
была прекрасна! Но на самом деле она думала только о своем удовольствии, а
не моем благе. Теперь все прошло, но воспоминания об испытываемой мною
страсти так сладки... - Лицо Фриссона помрачнело. - О горе мне, в какого же
дурака я превратился!
- Тебе в этом немало помогли, - утешил его монах. Фриссон улыбнулся, а я
рот раскрыл от удивления: улыбка вышла сардоническая - я такой у него раньше
ни разу и не видел.
- В особой помощи я не нуждался, брат Игнатий, - возразил Фриссон. - Я
сам из себя делал дурака, много раз в прошлом. О, сколько раз!
- Что ж, в таком случае мы с тобой братья.
- Вот как? Нет, не думаю. Ты избрал жизнь по Божьим законам и потому
избежал позора.
- Как говорится в псалме: "Господь твердыня моя и прибежище мое,
избавитель, Бог мой".
- Для тебя, наверное, но не для меня. Я только и делал, что валял дурака.
Честно говоря, так и подмывает сказать, что не я сам в этом повинен, а Бог
меня таким идиотом создал.
- Не говори так, - строгим голосом одернул поэта монах. - Единственная
истинная глупость состоит в том, чтобы отвернуться от Господа, господин
поэт, а покуда тебя тянет к другим людям, можешь быть уверен - этого не
произошло.
- Даже тогда, когда они меня отталкивают? А пожалуй, в твоих словах есть
смысл, - кивнул Фриссон. - Но тянуться к людям можно по-разному. Наверное,
мне стоит поработать над приемами, брат-Мудрость.
- Я бы себя назвал братом-Глупцом, - улыбнулся монах. - Пока мы живем и
дышим, мы должны до какой-то степени оставаться глупцами. - Монах заметил
мой взгляд и спросил: - Что тебя так удивляет, господин Савл?
Я тряхнул головой и сказал:
- Да вроде бы ты сам твердил, что не умеешь творить чудеса?
Брат Игнатий зарделся и потупился.
- Это такое маленькое волшебство, господин чародей, такое мог бы любой.
Я хотел было поспорить, но вдруг понял, что он имеет в виду. "Заклинание"
- это такое же предположение, как любое другое высказывание. Надо было лишь
убедить Фриссона в том, что он равнодушен к Тимее, и это удалось, поскольку
поэт верил и в чудеса, и в слова монаха. Но сказал я вот что:
- У тебя это заклинание было заготовлено?
- Верно, - признался брат Игнатий. - Хотя несколько строчек я поменял на
ходу. Это - лекарство от многих болезней, господин Савл. Все должно пройти,
и пусть проходит поскорее, если от чего-то нам плохо.
Здравый смысл в этом был, хотя я и не слышал подобную мудрость из уст
европейца.
- Я уже было начал подумывать, что в вашем мире ты кто-то вроде
физика-теоретика, но теперь я начинаю подозревать, что ты скорее психолог.
Брат Игнатий сдвинул брови.
- Какие непонятные слова.
- Непонятные, это точно. Итак, брат Игнатий, так как же, на твои взгляд,
действует магия?
- Действует так, как действует, - отвечал монах. - Причем постоянно,
поскольку охватывает всех нас, хотя мы об этом и не знаем. Она похожа на
огромное пушистое невидимое одеяло, застилающее весь мир, господин Савл, -
так, как туман окутывает равнину.
Слово "застилающее" мне не понравилось, показалось слишком уж уютным, что
ли. Я хотел было возразить, сказать, что больше подходит определение
"оцепляет", но тут вспомнил, что, по понятиям брата Игнатия, Земля плоская.
- Значит, это вещество, но очень разреженное?
- Не вещество, - покачал головой монах, - а вид энергии, что-то вроде
прилива бодрости, какой ощущаешь ясным утром, будучи в добром здравии.
Я напрягся. Он описывал силу поля.
- И это самое энергетическое одеяло покрывает всю Землю?
- Да, но наша внутренняя энергия способна уплотнять и направлять ткань
магии в нужное место, если у нас есть к тому талант.
- Как? - Я нахмурился. - Думая об этом? А что, в этом есть смысл.
Мыслительные волны будут модулировать силу поля...
Но брат Игнатий просительно поднял руку.
- Дело не только в мыслях, господин Савл. Подумай обо всех наших телах, о
каждой частице нашей сути. Наша собственная энергия наполняет нас, и она
зиждется не только в разуме, ведь тогда мы и ходить бы не могли.
Такое развитие мысли мне пришлось не по душе, но зато оно явно
понравилось Фриссону. Он просто-таки впился глазами в брата Игнатия.
- Человек с прирожденным талантом, - продолжал монах, - способен сгущать
магию, брать от нее силу и направлять эту силу по своему желанию.
- И как же он это делает?
- Путем выбора символов. Они проясняют его мышление и подчиняют его воле
все существо, - ответил брат Игнатий.
- Но что же тогда, - вмешался Фриссон, - делает магию черной или белой,
злой или доброй?
- Цели, преследуемые творящим чудо, - отозвался брат Игнатий. - Цели и
причины, двигающие им. Если добродетельная женщина желает вылечить кого-то,
кому-то чем-то помочь, кого-то защитить, то она молит Господа о поддержке в
делах своих, и тогда ее магия будет белой.
- Ну а если она, скажем, попросит о Божьей помощи для того, чтобы убить
напавшего на нее? - поинтересовался я.
- Хорошая женщина не захочет никого убивать, - ответил монах и обернулся
ко мне. - Она захочет только защититься и молить Бога станет о том, чтобы Он
остановил напавшего на нее или помешал ему. Если другого пути остановить
злодея не будет, заклинание может и убить его. Однако намерения женщины
останутся добрыми и магия - белой.
Звучало с натяжкой, но спорить я не стал. Я вдосталь наслушался о
преступлениях на сексуальной почве для того, чтобы вот так взять и поверить,
что женщина могла случайно убить насильника. Все верно, мысли у нее
наверняка направлены на то, чтобы ему помешать, остановить его. А выход -
врезать как следует между ног, и все дела. Только давайте будем считать, что
я этого не говорил. Я спросил у монаха:
- Но как узнать, кто перед тобой - чародей или колдун?
- Его можно распознать по тем символам, которыми он по
...Закладка в соц.сетях
