Жанр: Фантастика
Витторио-вампир Новые вампирские хроники 3.
...покойся, это Рамиэлъ прислушивается к тебе; разве не говорил я тебе, что надо
уснуть? Станешь ли ты слушаться? Мы читаем твои мысли так же отчетливо, как и
твои слова!
Я лежал в постели, прижавшись к ней грудью. Монахи расчесывали и высушивали мои
волосы - они теперь отросли и стали очень длинными! Неухоженные волосы сельского
князя. Но купанье доставило мне ощущение огромного удовольствия и благопристойной
чистоты.
- Те свечи. Почему горят те свечи? - спросил я. - Разве солнце уже зашло?
- Да, - скал монах, сидевший возле моей постели, - ты спал.
- А можно попросить еще свечей?
- Конечно, я принесу тебе.
Я лежал в темноте. Моргал и старался вымолвить слова молитвы Богородице.
Вдруг в дверях появился яркий свет, сияли шесть-семь свечей в одном канделябре, и
каждая испускала приятное, совершенное по форме пламя. Язычки его трепетали, пока
монах медленно продвигался ко мне. Я разглядел его, когда он встал на колени, чтобы
поставить канделябр возле моей постели.
Он был высок и худощав, как гибкая тростинка, в просторном, струящемся одеянии, а
руки удивляли своей чистотой.
- Тебя поместили в особую келью. Козимо послал людей, чтобы захоронить твоих
родных.
- Благодарение Господу, - ответил я.
- Да.
Итак, я снова заговорил!
- Они все еще разговаривают там, внизу, а уже поздно, - сказал монах. - Козимо
встревожен. Он останется здесь на ночь. Весь город заполонили подстрекатели из Венеции,
они пытаются настроить горожан против Козимо.
- А теперь успокойся, - проговорил другой монах, внезапно появившийся в келье. Он
наклонился и положил мне под голову еще одну толстую подушку.
Что за блаженство это было! Я думал о тех проклятых, которых держали в голубятне.
- Как омерзительно! Наступила ночь, и они ожидают этого ужасного причастия.
- Что, дитя мое? Какое причастие?
И снова я мельком увидел фигуры, движущиеся, Точнее сказать, проплывающие мимо
в тумане. Но они мгновенно исчезли.
Меня затошнило. Мне снова понадобился тот тазик. Они удерживали меня за волосы.
Заметили ли они кровь при свете канделябра? Яркий кровавый след? Он издавал такой
тошнотворный запах!
- Как человек может вынести такой яд? - один из монахов прошептал другому на
латыни. - Осмелимся ли мы очистить его?
- Ты напугаешь его. Успокойся. Лихорадки у него нет.
- Ладно, вы чертовски заблуждаетесь, если считаете, что я лишился разума, - вдруг
объявил я и как будто прокричал об этом и Флориану, и Годрику, и всем прочим.
Монахи уставились на меня в величайшем удивлении.
Я засмеялся.
- Я разговаривал с теми, кто пытался причинить мне вред, - сказал я, стремясь, чтобы
каждое слово звучало ясно и абсолютно разборчиво,
Теперь худощавый монах с удивительно чисто вымытыми руками снова встал передо
мной на колени. Он погладил мой лоб.
- А твоя красавица-сестра, сестра, которую собирались выдать замуж, она тоже?..
- Бартола! Разве ее собирались выдать замуж? Я ничего не знал об этом. Да, он мог
пожертвовать ее головой, ведь она была девственницей. - Я разрыдался. - Эти черви снова
принялись за дело в темноте. А дьяволы пляшут на своей горе, а город даже и пальцем не
пошевелит.
- Какой еще город?
- Ты опять бредишь, - сказал монах, стоявший за канделябром. Как отчетливо он
виделся, хотя и не на фоне света, сутуловатый человек с крючковатым носом и тяжелыми
мрачными веками. - Перестань бредить, несчастное дитя.
Мне хотелось возразить, но внезапно передо мной взмахнуло огромное мягкое крыло,
каждое перо в котором отсвечивало золотом. Оно спустилось на меня и поглотило целиком.
Повсюду я ощущал щекочущие прикосновения этих мягких перьев. Заговорил Рамиэль:
Что должны мы сделать, чтобы ты замолчал? Сейчас мы необходимы Филиппо. Не
можешь ли ты утихомириться и помолчать, ради Филиппо, к которому Бог послал нас как
его хранителей? Не отвечай мне. Повинуйся мне.
Крыло заслонило все зримое, и все мои несчастья исчезли.
Таинственная бледная тьма Ровная и полная. Свечи горели позади меня, канделябр
оказался высоко над головой.
Я проснулся. Приподнялся на локтях. В голове прояснилось. Прелестное ровное
освещение слегка мерцало, заполняя келью слабым, спокойным светом. Из окна наверху
сияла луна. Столб лунного света ударил по фреске на стене, фреске, видимо написанной
кистью Фра Джованни.
Теперь она предстала перед глазами удивительно отчетливо. Виновата ли была в этом
дьявольская кровь?
Мне на ум пришла странная мысль. Она прозвучала в сознании так ясно, будто золотой
колокол.
У меня самого не было ангела-хранителя! Мои ангелы покинули меня, они отступились
из-за того, что душа моя была проклята.
У меня не было ангелов. Я увидел ангелов Филиппо, благодаря силе, данной мне
дьяволами, и из-за чего-то еще. Ангелы самого Филиппо так часто спорили между собой!
Вот почему я смог увидеть их. На ум пришло несколько фраз.
Они явились ко мне из трудов Фомы Аквинского - или то был Августин? Я так часто
читал сочинения их обоих, чтобы изучить латынь, а их бесконечные отступления приносили
такое удовольствие! Демоны переполнены страстями. Но в ангелах этого вовсе нет.
Но те два ангела, они определенно были личностями. Именно поэтому сумели
прорваться сквозь ту пелену.
Я откинул одеяла и поставил босые ноги на каменный пол. Почувствовал прохладу, и
притом приятную, так как в комнате, освещенной солнцем в течение всего дня, до сих пор
было тепло.
На безукоризненно отполированном полу ноги не ощущали ни малейшего признака
сквозняка.
Я стоял перед настенным изображением. Голова не кружилась, я не ощущал слабости и
устойчиво держался на ногах. Я снова стал самим собой.
Что за невинная и безмятежная душа была у Фра Джованни! Во всех этих фигурах не
было ни капли злобы. Я разглядел фигуру Христа, сидевшего у подножия горы, с золотым
нимбом, украшенным красными стрелами и верхушкой креста. Перед ним стояли
прислуживавшие ангелы. Один протягивал ему хлеб, а другой, часть фигуры которого была
отсечена врезанной в стену дверью, так вот, этот другой ангел, чьи крылья были едва
заметны, подносил ему вино и мясо.
Сверху, на горе, я также увидел Христа То было изображение цепи различных событий
во временной последовательности, а надо всем стоял Христос, в чрезвычайно тонкой и
многоцветно сверкающей красной мантии. Но в верхней части фрески он был взволнован,
столь взволнован, сколь под силу оказалось изобразить его Фра Джованни, и Христос там
вознес левую руку, как если бы был во гневе.
Фигура, проносившаяся мимо него, изображала дьявола! То было омерзительное
создание с похожими на паутину крыльями, которое я мельком, как мне казалось, видел
ранее, и у него были отвратительные перепончатые ступни. На обеих перепончатых ступнях
я увидел по зачатку пятого пальца - по копытцу. С разочарованным лицом, в грязных серых
одеждах он мчался прочь от Христа, утвердившегося в пустыне, отвергшего искушение, и
лишь после этого противостояния пришли к нему прислуживавшие ангелы, и тогда Христос
занял свое место со сложенными на груди руками.
Я затаил дыхание от обуявшего меня ужаса, когда постиг смысл этого изображения
дьявола. Но тут же меня посетило ощущение величайшего успокоения, от которого
зашевелились на голове волосы, из-за которого ступни ног затрепетали на полированном
полу. Я уничтожал дьяволов, я отказывался от их дара бессмертия. Я отказался от него. Даже
при виде того проклятого креста!
Меня затошнило. Пронзила боль, словно меня ударили в живот. Я повернулся. Тазик
стоял рядом на полу, чистый и сверкающий. Я упал на колени и испустил еще целую струю
густой грязи. Нет ли где-нибудь поблизости хоть немного воды?
Я посмотрел вокруг. Увидел графин и чашку. Чашка до краев была наполнена водой, и
я пролил немного, поднося ее к губам, но вдруг ощутил какой-то слабый запах, прогорклый
и мерзостный. Я отшвырнул чашку.
- Вы отравляете все вокруг себя, вы, мерзкие чудовища. Но вы не победите!
Руки мои тряслись, я поднял с пола чашку, наполнил ее снова водой и попытался
выпить. Но вкус все же был какой-то неестественный. С чем бы я мог сравнить его? Она не
была вонючей, как моча, похоже было на то, что в воде в большом количестве были
растворены какие-то минеральные вещества и металлы, и она осаждалась в горле белой
коркой и удушала человека. Это было действительно скверно!
Я отставил чашку в сторону. Ладно, посмотрим. Настало время уточнить ситуацию.
Время поднять свечи, что я теперь и сделал.
Я вышел из кельи. В коридоре никого не было, он освещался лишь скудным светом,
просачивавшимся из маленьких окон над кельями.
Я повернул направо и приблизился к дверям библиотеки. Они оказались незапертыми.
Я вошел туда со своим канделябром И снова торжественность творения Микелоццо
вызвала во мне ощущение тепла, веры во все доброе, затеплилась в сердце какая-то смутная
надежда. Два ряда арочных сводов и ионических колонн в середине зала оставляли широкий
проход к двери в дальнем конце, и по обе стороны от него размещались письменные столы, а
вдоль дальних стен стояли бессчетные полки с рукописями и свитками.
Босиком я прошел по выложенным в "елочку" каменным плитам пола, высоко подняв
вверх канделябр, чтобы можно было осветить сводчатый потолок. Я чувствовал себя
безмерно счастливым, радовался, что нахожусь здесь и наконец остался наедине с собой.
Окна по обе стороны зала, поверх ошеломляющего количества рядов полок,
пропускали столбы бледного света, но какое божественное и успокоительное настроение
создавали высокие потолки! С какой дерзостью он осмелился создать это чудо - эту
базилику в виде библиотеки!
Откуда мне было знать, когда я еще был ребенком, что этот стиль распространится
позднее по всей моей возлюбленной Италии? Ох, здесь было собрано столь много
изумительного и по тем временам, и для самой вечности.
А я? Что собой представляю я сам? Жив ли я? Или все время провожу в смерти,
навсегда влюбленный в то время?
Я остановился, не опуская свой канделябр. Как сильно мои глаза любили это неярко
сияющее великолепие! Как страстно хотелось мне стоять здесь вечно, погрузившись в
мечтания, раздумывая о духовных ценностях, о свойствах души, и уноситься памятью вдаль
от воспоминаний о мерзком осажденном городе на той проклятой горе и о замке поблизости,
в котором, быть может, именно в этот момент зажигают зловещие, жуткие факелы.
Смогу ли я разобраться, в каком порядке представлено в этих книгах все богатство
познания?
Сам составитель документов, собранных в библиотеке, тот самый монах, который
проделал всю эту колоссальную работу, стал теперь Папой всех христиан Николаем V.
С канделябром в руке я медленно продвигался вдоль полок, расположенных справа от
меня. Может быть, они расставлены в алфавитном порядке? Мне вспомнился Фома
Аквинский, чьи труды я знал лучше всего, но обнаружил я Блаженного Августина, А я
всегда любил Блаженного Августина, мне нравился красочный стиль его повествования, как
и его чудачества, и та драматическая манера, в которой он обычно писал свои сочинения.
- Ох, лучше было бы, если бы ты побольше писал о дьявольщине! - произнес я.
"Град Божий"! Я увидел эту книгу, все ее варианты подряд. Здесь была собрана масса
образцов именно этого шедевра, не говоря уж о других трудах этого великого святого, о его
"Признаниях", завладевших моим воображением не меньше, чем римская драма, и еще так
много всего прочего. Некоторые из этих книг были древние, написанные на больших,
громоздких листах пергамента, другие - в изысканных изящных переплетах, а некоторые -
почти незатейливы с виду и совсем новые.
Исходя из милосердия и по обычным соображениям здравого смысла, я должен был
выбрать самые прочные из них, если даже в них вкрались какие-то ошибки, ведь только Богу
известно, как упорно трудились монахи, чтобы не допускать промахов. Я знал, какой том
мне хотелось выбрать. Я знал этот том сочинений о дьяволах, так как всегда думал, сколь
они увлекательны, забавны и притом, сколько в них содержится всякой чепухи. Ох, каким
глупцом я все-таки был раньше!
Я снял с полки здоровенный толстый том, девятый по порядку, сунул его под мышку и
отправился к ближайшему столу. Затем осторожно поставил перед собой канделябр таким
образом, чтобы он освещал страницы, но не отбрасывал на них тени от моих пальцев, после
чего раскрыл книгу.
- Все содержится именно здесь! - прошептал я. - Скажи мне, Блаженный Августин, что
они собой представляют, чтобы я смог убедить Рамиэля и Сетия в том, что они должны
помочь мне, или дай возможность убедить этих современных флорентийцев, которым сейчас
нет никакого дела до этого, которые готовы лишь воевать с солдатами-наемниками
безоблачной республики Венеции там, на севере. Помоги мне, святой. Я прошу тебя.
Ах, глава десятая, том девятый, я помню ее...
Августин приводил там слова Плотина или пояснял их смысл:
"...Что сам факт телесной смертности вызван состраданием Бога, который не стал бы
вечно держать нас в мучениях этой жизни. Злодеяния дьяволов не считаются достойными
подобного сострадания, и, испытывая все невзгоды своего существования, обуреваемые
всеми душевными страстями, они не получают смертного тела, которое имеет человек, но
живут в бессмертном, вечном теле".
- О да, - воскликнул я с жаром. - И это именно то, что предлагал мне Флориан,
хвастаясь, что они не стареют и не разрушаются от времени, не подвержены никаким
заболеваниям и что с ними я мог бы жить вечно. Дьявол, дьявол! Так вот, в этом содержится
доказательство, оно здесь, у меня, и я могу показать его монахам!
Я продолжал читать, делая пропуски, чтобы извлечь по зернышку все доказательства в
свою пользу. Далее, в главе одиннадцатой:
"Апулей также рассказывает о том, что души человеческие могут превратиться в
дьяволов. Покидая человеческие тела, они становятся ларами - душами домашнего очага,
если проявили себя достойно, а если оказались порочными, превращаются в лемуров или
гусениц".
- Да, лемурами. Я слышал это слово. Лемурами или гусеницами, как Урсула, она сама
говорила, что она была юной, юной, как я; они все когда-то были людьми, а теперь они -
лемуры.
"Согласно Апулею, гусеницы - пагубные дьяволы, сотворенные из людей".
Меня обуяло сильнейшее возбуждение. Мне нужно было немедленно раздобыть
пергамент и перья. Я должен был отметить все, что уже обнаружил, и двигаться дальше.
Следующий этап - убедить Рамиэля и Сетия в том, что они впали в глубочайшее...
Мои мысли внезапно были прерваны.
Позади меня оказалась какая-то личность, вошедшая в библиотеку. Я услышал
тяжелую поступь, но в ней была заметна некая приглушенность, и меня внезапно окутала
полная тьма, словно все тонкие, пронырливые лучики лунного света, падавшие через проход
в зале, вдруг оказались отрезанными от стола.
Я медленно повернулся и взглянул через плечо.
- И почему же ты предпочел посмотреть слева? - спросила меня эта личность.
Он возвышался надо мной, огромный и крылатый, и всматривался в меня сверху вниз.
Лицо его светилось в мерцании свечей, его брови слегка поднялись, но были абсолютно
прямыми, и, возможно, потому взгляд его ни в малейшей степени не казался суровым. Его
буйные золотистые кудри, как на картинах кисти Фра Филиппо, ниспадали из-под огромного
красного боевого шлема, а крылья на спине были вложены в плотные золотые ножны.
На нем были боевые доспехи с чеканными украшениями на нагруднике, плечи
защищались огромными пряжками, а талию обвивала голубая шелковая лента При нем был
меч в ножнах, а в одной руке он небрежно держал щит с изображением красного креста.
Никогда в жизни я не видел ничего подобного.
- Ты мне и нужен, - заявил я, стремительно встал и неловко задел скамью, но успел
подхватить ее, чтобы она не загремела по полу. Я посмотрел ему в лицо.
- Оказывается, я понадобился тебе, - сказал он, задыхаясь в приступе еле
сдерживаемой ярости. - Я - тебе! Тебе, вознамерившемуся увести Рамиэля и Сетия от Фра
Филиппо Липпи! Я нужен тебе? А ты знаешь, кто я такой?
Это был великолепный голос, богатого тембра, шелковистый, неистовый и
проникающий глубоко внутрь.
- Я вижу у вас меч, - сказал я.
- Ох, ну и что с того?
- Убить их, убить всех поголовно! - ответил я. - Отправимся вместе поутру в их замок.
Вы представляете, о чем я говорю?
Он кивнул. - Я знаю, о чем ты мечтал, о чем болтал и что удалось собрать по крохам из
твоего бредового разума Рамиэлю и Сетию. Разумеется, все это мне известно. Ты говоришь,
я тебе нужен, а в это время Фра Филиппо Липпи лежит в постели вместе со шлюхой,
облизывающей все его ноющие сочленения, и в особенности тот член, которым он изо всех
сил стремится к ней!
- Слышать такие слова из уст ангела?.. - с удивлением произнес я.
- Не смей издеваться надо мной! Ведь я могу тебя и отшлепать.
Его крылья приподнялись и опустились снова, как если бы в такт его дыханию, вернее
будет сказать, что он задыхался от обиды на меня.
- В таком случае, дайте себе волю, действуйте! - сказал я. Глаза мои наслаждались
видом его жестокой, блистательной красоты, его красного шелкового плаща, схваченного
пряжкой чуть пониже туники, видневшейся над краем доспехов, потрясающей гладкостью
его щек. - Но только пойдемте со мной в горы и убьем их, - умолял я.
- А почему бы тебе самому не пойти туда и не расправиться с ними?
- А вы считаете, я смогу? - потребовал я ответа
Лицо его приобрело невозмутимое выражение. Нижняя губа слегка надулась - видимо,
то был признак величайшего глубокомыслия. Его подбородок и шея впечатляли своей
мощностью в большей степени, чем анатомия Рамиэля или Сетия, показавшихся мне более
молодыми, а этот походил на их величественного старшего брата
- А ты, случайно, не павший ангел? - заинтересовался я.
- Как смеешь ты задавать мне такие вопросы? - прошипел он, пробуждаясь от
оцепенения. Ужасающая морщина перерезала его гладкий лоб.
- Значит, ты и есть Мастема, вот ты кто. Они произносили твое имя. Мастема Он
кивнул и ухмыльнулся:
- Разумеется, они и должны были произнести мое имя.
- Что же оно означает, великий ангел? Что я могу вызывать тебя, что я обладаю правом
распоряжаться тобой? - Я повернулся и взял с полки книгу Блаженного Августина.
- Положи книгу на место! - нетерпеливым тоном, но спокойно отозвался он. - Перед
тобой стоит ангел, мальчик; смотри мне в глаза, когда я разговариваю с тобой!
- Ах, ты разговариваешь точно как Флориан, дьявол из того замка. В твоем голосе
чувствуется такое же самообладание, такое же богатство интонаций. Чего же ты хочешь от
меня, ангел? Зачем ты пришел сюда?
Он молчал, как если бы не мог сформулировать ответ. Затем тихо спросил меня:
- А как ты думаешь, почему?
- Потому, что я молился?
- Да, - холодно отозвался он. - Да! И еще потому, что они пришли ко мне по твоему
поводу.
Глаза у меня расширились от удивления. Я почувствовал, как их заливает свет. Но этот
свет не причинял ни малейшего вреда. Тихий приятный шум наполнил мне уши.
По обе стороны от него появились Рамиэль и Сетий; их кроткие, более умиротворенные
глаза внимательно смотрели на меня.
Мастема снова слегка поднял брови, поглядев на меня сверху вниз.
- Фра Филиппо пьян, - сказал он. - Когда очнется, напьётся снова, пока не прекратится
боль.
- Только дураки могли подвесить на дыбе такого великого художника, - сказал я, - но
вы уже знаете, что я думаю по этому поводу.
- Ах, так же думают и все женщины во Флоренции, - сказал Мастема. - И таковы
мысли тех, кто платит за его картины, если их разум окончательно не поглотила война,
- Да, - согласился Рамиэль, умоляюще вглядываясь в Мастему. Они были одного роста.
Но Мастема не обернулся, и Рамиэль подошел немного ближе, чтобы перехватить его
взгляд. - Если бы их всех столь не увлекла эта война.
- Война - это мир, - произнес Мастема. - Я уже спрашивал тебя, Витторио ди Раниари,
ты знаешь, кто я такой?
Меня трясло, но не из-за этого вопроса, а потому, что они втроем пришли ко мне, и вот
я стою перед ними, всего лишь простой смертный, а весь земной мир вокруг нас, кажется,
спит.
Почему ни один монах не спустился в коридор, чтобы посмотреть, кто шуршит в
библиотеке? Почему не объявился ни один ночной страж, чтобы узнать, почему по коридору
проплывает сияние свечей? Почему рыдает в исступлении этот мальчик?
Может быть, я сошел с ума?
Совершенно внезапно мне в голову пришла нелепая мысль, что если я правдиво отвечу
на вопрос Мастемы, то, стало быть, не лишился рассудка.
Эта мысль заставила его коротко рассмеяться, не угрожающе, но и без особого
удовольствия.
Сетий смотрел на меня со свойственным ему искренним участием. Рамиэль молчал, но
снова взглянул на Мастему.
- Ты тот ангел, - проговорил я, - которому Господь дал право владеть этим мечом. -
Ответа не последовало. Я продолжил: - Ты тот ангел, который сразил первенца в Египте.
Ответа снова не поступило. - Ты - ангел, тот ангел, который может отметить.
Он кивнул, но на самом деле только глазами: они открылись и закрылись снова
Сетий притянулся к нему поближе, касаясь губами его ушей.
- Помоги ему, Мастема, давай поможем ему все вместе. Филиппо сейчас все равно не
может воспользоваться нашим советом
- Это почему же? - потребовал ответа Мастема от стоявшего рядом ангела и взглянул
на меня.
- Господь никогда не давал мне разрешения наказать этих твоих дьяволов. Никогда
Господь не говорил мне: "Мастема, умертви всех этих вампиров, лемуров, гусениц, всех этих
пьяниц-кровососов". Никогда Господь не говорил со мной, чтобы повелеть: "Подними свой
могучий меч, чтобы очистить мир от этой скверны".
- Прошу тебя, - сказал я, - я, смертный человек, всего лишь мальчик, умоляю тебя.
Убей их, вычисти их гнездо своим мечом!
- Я не могу сделать этого.
- Мастема, ты можешь, - заявил Сетий.
- Если он говорит, что не может, значит, не может! - возразил ему Рамиэль. - Почему
ты никогда не вслушиваешься в то, что он говорит?
- Потому что знаю, что его можно растрогать, - без всякого промедления ответил
Сетий своему собрату. - Я знаю, что он может, как и Господа, его можно растрогать
мольбами.
Сетий смело встал перед Мастемой.
- Возьми снова эту книгу, Витторио, - сказал он, выступая вперед. И сразу же
огромные пергаментные листы - а они и на самом деле были нелегкими - затрепетали. Он
передал ее в мои руки и отметил место бледным пальцем, едва прикасаясь к густому черному
письму. Я стал читать вслух:
"А потому Господь, сделавший явью чудеса Небесные и Земные, никогда не относился
пренебрежительно к сотворению зримых чудес и в Раю, и на Земле. И тем Он пробудил
душу, до того занимавшуюся только видимыми делами, к поклонению Ему Самому".
Его палец двигался дальше, и мои глаза следовали за ним. Я читал слова Господа:
"Для него не было различия между тем, как он видел нас молящимися, и тем, как он
слушал наши молитвы, ибо, даже если слышали его ангелы, это Он Сам вслушивался в души
молящихся".
Я остановился, глаза мои налились слезами. Он забрал у меня книгу, чтобы уберечь ее
от моих слез.
Внезапно в наш узкий круг проник какой-то шум. Вошли монахи. Я услышал, как они
перешептывались в коридоре, а затем дверь настежь отворилась. Они входили в библиотеку!
Я закричал и, взглянув вверх, увидел, что они уставились на меня - два монаха,
которых я не знал, или не помнил, или не видел вообще никогда
- Что здесь происходит, юноша? Почему ты стоишь здесь один и кричишь? - спросил
первый.
- Успокойся, позволь нам отвести тебя снова в постель. Мы принесем тебе что-нибудь
поесть.
- Нет, я не могу есть это.
- Нет, он не может есть это, - сказал, первый монах другому. - От этого его все еще
тошнит. Но он сможет отдохнуть, - он пытливо посмотрел на меня.
Я обернулся. Трое сияющих ангелов молча стояли, смотря на монахов, которые их не
могли видеть, которые даже не подозревали, что здесь были ангелы!
- Добрый Боже на небесах, пожалуйста, скажи им, - взмолился я. - Или я уже и в
самом деле лишился рассудка? Неужели дьяволы победили, осквернили меня своей кровью и
снадобьями, так что я вижу вещи, которые не что иное, как заблуждения, или я, подобно
Марии, подошел к гробнице и увидел там ангела?
- Ступай в постель, - сказали монахи.
- Нет, - возразил Мастема, спокойно обращаясь к монаху, который не только не
слышал, даже не видел его. - Пусть он остается здесь. Позвольте ему почитать книгу и
успокоиться. Он - мальчик, получивший образование.
- Нет, нет, - сказал монах, тряся головой. Он взглянул на другого. - Мы должны
разрешить ему остаться. Он - мальчик, получивший образование. Он может спокойно
заняться чтением. Козимо сказал, что ему следует предоставлять все, чего он ни пожелает.
- Пошли, оставим теперь его в покое, - спокойно проговорил Сетий.
- Помолчи, - сказал Рамиэль. - Пусть им скажет Мастема
Я был слишком переполнен печалью и радостью, чтобы отвечать. Я закрыл лицо
руками, и при этом мне вспомнилась моя несчастная Урсула, навечно оставшаяся с этим
дьяволом, Властелином Двора. Как она, наверное, убивается от горя без меня, бедняжка!
- Как такое могло случиться? - прошептал я.
- Дело в том, что она когда-то была человеческим существом и у нее было
человеческое сердце, - сказал мне Мастема в полной тишине.
Оба монаха поспешили уйти. На одно мгновение группа ангелов оказалась прозрачной,
как свет, и я видел сквозь них удаляющиеся фигуры монахов, пока они не прикрыли за собой
двери библиотеки.
Мастема окинул меня спокойным величественным взглядом.
- На твоем лице можно прочесть все, что угодно, - с укоризной сказал я.
- То же самое происходит постоянно почти со всеми ангелами, - ответил он.
- Прошу тебя, - взмолился я. - Пойдем со мной. Помоги мне. Направляй меня.
Поступай со мной так же, как поступил только что с этими монахами. Ведь это ты можешь
сделать, не так ли?
Он кивнул.
- Но, видишь ли, мы не можем сделать ничего большего, - сказал Сетий.
- Пусть скажет Мастема, - сказал Рамиэль.
- Тогда вернемся снова на небеса! - возразил Сетий.
- Пожалуйста, успокойтесь, вы, оба, - сказал Мастема. - Витторио, я не
...Закладка в соц.сетях
