Жанр: Фантастика
Витторио-вампир Новые вампирские хроники 3.
...исступленно
жестикулировал, захлебывался словами и почти задыхался, словно вновь держал в руках их
отрубленные головы.
И только закончив свое долгое трагическое повествование, я поднял взгляд и увидел,
что молодой священник смотрит на меня в полнейшем отчаянии и с нескрываемым ужасом.
Я не понимал, что кроется за этим выражением его лица. Так, наверное, выглядит
человек, опешивший при виде ядовитого насекомого или приближающегося батальона
кровавых убийц.
Господи, а чего еще я мог ожидать? На что надеялся?
- Послушайте, святой отец, - воскликнул я, - все, что вам следует сделать, это послать
кого-нибудь на нашу гору, дабы он сам убедился в истинности моего рассказа! - Я пожал
плечами и умоляющим жестом протянул к нему руки. - Это все, что требуется. Пошлите
кого-нибудь удостовериться в правдивости сказанного. Там ничто не украдено, отец, ничто
не пропало, кроме взятого мной самим! Съездите и посмотрите! Я бьюсь об заклад, что там
ничто не разрушено, разве что воронье или канюки слетелись туда на поживу.
Он не произнес в ответ ни слова. Лишь на застывшем в немом удивлении лице
пульсировала жилка, а глаза хранили печальное выражение.
Да, мои откровения казались ему поистине чем-то неправдоподобным. Передо мной
был совсем еще юноша, возможно только что выпорхнувший из семинарии священник,
которому прежде доводилось выслушивать лишь признания монахинь, кающихся в слабости
перед дьявольскими искушениями, да мужчин, раз в году неохотно бормочущих о соблазнах
плоти, только потому, что жены требуют от них исполнения супружеских обязанностей.
Я чувствовал, как внутри закипает гнев.
- Вы связаны обязательством соблюдать тайну исповеди, - как можно мягче
проговорил я, пытаясь проявить по отношению к нему максимум терпения и не слишком
проявлять собственное превосходство. Должен признаться, я зачастую терял контроль над
собой и свысока относился к церковной братии, ибо их тупость выводила меня из
равновесия. - Но я позволю вам, не нарушая тайны исповеди, послать кого-нибудь на мою
гору, чтобы окончательно убедиться в том, что я вас не обманул...
- Но, сын мой, неужто ты не понимаешь, - заговорил наконец священник, и в его
негромком голосе неожиданно для меня прозвучали решительность и твердость, - что эту
банду убийц могли послать сами Медичи.
- Нет-нет, отец, - пылко убеждал его я, качая головой. - Я сам видел, как упала рука
этой твари - уверяю вас, я сам отрубил ее! И видел, как она приставила ее обратно на место.
Это были сами дьяволы. Послушайте меня, эти твари - ведьмы, исчадия ада. Их слишком
много, и мне не справиться с ними в одиночку! Мне нужна помощь. Времени для сомнений,
размышлений и недоверия не остается! Мне необходима помощь доминиканцев.
Он покачал головой. Он даже не колебался ни секунды.
- Ты лишился разума, сын мой, - ответил он. - С тобой случилось что-то чудовищное,
в этом нет ни малейшего сомнения. Однако ты поверил в нечто такое, чего на самом деле не
произошло и что есть не более чем плод твоего воображения. Подумай, ведь, например,
сколько старух заявляют о своем умении околдовывать...
- Все это мне известно, - перебил я. - Когда мне на глаза попадается
шарлатан-алхимик или колдунья, я с легкостью распознаю их истинную сущность. Но это не
было похоже на заурядное колдовство где-нибудь в переулке или на заклинания
обезумевшей деревенской старухи. Святой отец, эти дьяволы убили всех людей не только в
замке, но и в окрестных деревнях. Неужели вы не понимаете?
Я снова пустился в живописание отвратительных подробностей, рассказал, как Урсула
словно ниоткуда возникла в окне моей комнаты... И вдруг, в разгар своего повествования,
осознал, что каждое произнесенное слово лишь усугубляет неблагоприятное впечатление,
произведенное мною на святого отца, и усиливает его сомнения в здравости моего рассудка.
Что особенного в том, мог подумать священник, что этот юноша, возбужденный
страстным сновидением, вдруг проснулся и вообразил, что видит суккуба - дьявола в образе
женщины, явившегося к нему для совокупления?
Все впустую, вся эта затея оказалась бессмысленной.
Сердце в моей груди разрывалось от боли. Я весь покрылся холодным потом.
Напрасная трата драгоценного времени.
- Тогда дайте мне отпущение, - попросил я.
- Позволь прежде задать тебе один вопрос, - сказал священник, коснувшись моей руки.
Я почувствовал, что он весь дрожит, а выглядел он еще более ошеломленным и
потрясенным, чем прежде, и весьма озабоченным состоянием моего рассудка.
- В чем дело? - равнодушным тоном поинтересовался я, желая в тот момент лишь
одного: поскорее уйти и отправиться в монастырь. Или к какому-нибудь проклятому
алхимику. В таком городе наверняка найдутся алхимики. Я смог бы найти кого-нибудь из
тех, кто читал старинные книги, работы мистика Гермеса Трисмегиста (Трижды
Величайшего), или Лактанция - раннего христианского философа, или Блаженного
Августина - любого, кто хоть что-то знает о демонах.
- Знакомы ли вы с трудами Фомы Аквинского? - спросил я, выбрав самого яркого
представителя демонологии из тех, кого смог вспомнить. - Отец мой, в его книгах собрано
все, что известно о дьяволах. Поймите, да еще год назад я и сам бы не поверил в
возможность чего-либо подобного! Я считал, что всякое колдовство - всего лишь уловки
мошенников, отирающихся в темных переулках Но это были дьяволы!
Устрашить меня было невозможно. Я бросился в наступление:
- Отец мой, в его сочинении "Сумма теологии" рассказывается о падших ангелах, о
том, что некоторым из них было дозволено жить на земле и таким образом оставаться
участниками естественного хода вещей. Они существуют среди людей, искушают их, они
несут в себе адский огонь! Так говорит святой Фома. Они обладают... телесным обличьем...
но нам не дано знать, каково оно. В "Сумме теологии" написано, что ангелы имеют тела,
сущность которых находится за пределами человеческого понимания! Именно таким телом
обладает эта женщина... - Я пытался привести какие-нибудь внушительные доводы.
Пытался объяснить на латыни. - Именно так она и поступает, эта тварь! Она всего лишь
оболочка, ограниченная в пространстве форма, но такая, которую я не в состоянии осознать.
Но она была там, я уверен, и подтверждением тому - ее поведение...
Священник поднял руку, призывая меня к спокойствию.
- Сын мой, имей терпение, пожалуйста, - проговорил он. - Позволь мне поведать обо
всем, что я от тебя услышал, моему духовному пастырю. Надеюсь, ты понимаешь, что в этом
случае он, как и я, будет связан тайной исповеди. Разреши мне обратиться к нему с просьбой
как можно глубже вникнуть в суть произошедшего и побеседовать с тобой. Пойми, я не могу
действовать, не заручившись твоим на то согласием.
- Все это мне ясно и без объяснений, - ответил я. - Но принесет ли такая встреча
пользу? Быть может, лучше мне самому увидеться с этим духовным пастырем?
Признаю, я вел себя весьма заносчиво, даже нагло. Но силы мои были на исходе. Вот
почему я позволил себе прибегнуть к той форме общения с сельским священником, которой
следовали в большинстве своем местные землевладельцы, обращавшиеся со слугой Господа
так, словно он был всего лишь их слугой. А ведь передо мной был посланник Божий, и
следовало бы проявить к нему должное уважение. Кто знает, возможно, его духовный
пастырь - человек начитанный и знающий, а стало быть, и способный понять очень многое.
Но разве сможет понять меня тот, кто не видел весь этот кошмар своими глазами?
Лишь на мгновение перед моим внутренним взором возникло лицо отца - такое, каким
оно было в ночь перед нападением демонов: озабоченное, тревожное, - но и этого оказалось
достаточно, чтобы в груди вспыхнула нестерпимая боль.
- Простите, святой отец, - извинился я перед священником, моргая в попытке удержать
промелькнувшее воспоминание. Меня вновь захлестнул ужасный поток страдания и
безнадежности. Я недоумевал, как случилось, что один из нас вообще остался в живых, - в
чем причина?
И неожиданно мне вспомнился исполненный тоски голос прекрасной мучительницы,
на память пришли ее слова, сказанные в ту, последнюю, ночь, - о том, что в молодости она
могла служить образцом красоты и бесстрашия. Что она имела в виду? Почему говорила о
себе с такой печалью?
Мысли, вызванные изучением трудов Фомы Аквинского, вернулись снова, чтобы
терзать меня. Разве не утверждал он, что дьяволы совершенно убеждены в правомочности
своей ненависти ко всем нам? А также в обоснованности своей гордыни, заставляющей их
грешить?
Все, что случилось в ту ночь, было обманом, наваждением - никакое лживое
благоухающее создание мне не являлось. Все происходило на уровне ощущений и
подчинялось лишь ее прихоти. Все! Хватит! У меня оставалось лишь несколько часов
дневного времени для обдумывания планов ее уничтожения, и я должен был полностью
сосредоточиться на этом.
- Святой отец, вы вольны поступать по собственному усмотрению. Но сначала
благословите меня.
Моя произнесенная с глубоким чувством просьба вывела священника из невеселых и
беспокойных раздумий. Ошеломленный, он поднял на меня взгляд и без промедления
даровал мне свое благословение и отпущение грехов.
- Вы можете делать все, что вам будет угодно, равно как и ваш духовный пастырь, -
продолжал я. - Однако не пожелает ли он все-таки увидеться со мной? Здесь, в церкви.
Я протянул священнику несколько дукатов. Но он не притронулся к ним - а вместо
этого уставился на деньги с таким изумленным выражением, словно на моей ладони лежало
не золото, а раскаленные угли.
- Святой отец, возьмите их - примите в дар от меня это небольшое состояние.
- Нет, подожди меня здесь... или... нет, лучше выйди в сад.
Сад был великолепен, с маленьким старым гротом, из которого открывался вид на
город, постепенно поднимающийся от городских ворот к самому замку, а далеко за
крепостной стеной вздымались ввысь горные вершины. Возле статуи Святого Доминика бил
фонтан, и тут же стояла скамья, а на камне была высечена полустертая от времени надпись,
повествующая о неком чуде.
Я сел на скамью и, пытаясь прийти в себя, успокоиться, обратил взор к мирным
голубым небесам, по которым плыли девственно-белые облака. "Неужели я действительно
лишился рассудка?" - неустанно задавал я себе один и тот же вопрос. Сама мысль об этом
казалась мне нелепой.
И вдруг я поймал на себе чей-то внимательный взгляд - на меня смотрел пожилой
падре. Он вынырнул из-под низкой арки дома приходского священника - почти лысый
человек с маленьким вздернутым носом и огромными свирепыми глазами. Святой отец,
которому я исповедался, спешил следом, стараясь не отставать.
- Убирайся отсюда, - шепотом сказал мне падре. - Уезжай из нашего города. Покинь
его немедленно и не вздумай забивать своими выдумками головы наших прихожан. Ты
понял меня?
- Как? - спросил я. - И это вместо слов утешения, которые я надеялся от вас услышать?
Старый священник буквально кипел от негодования.
- Я предупреждаю тебя!
- Предупреждаете? О чем же именно? - Я даже не поспешил привстать со скамьи, и он,
клокоча от ярости, нависал надо мной. - Вы должны соблюдать тайну исповеди. Что вы
станете делать, если я не уеду из города? - спросил я.
- Да мне и не придется что-либо делать, так-то! - с нескрываемой яростью ответил
он. - Убирайся отсюда со всеми своими страданиями! - Внезапно он замолчал в явной
растерянности и словно бы смутился - возможно, сожалея о сказанном. Потом на мгновение
отвернулся, скрипнув зубами, и вновь обратился ко мне, на этот раз шепотом: - Ради
собственного спасения, беги отсюда... - Взглянув на своего молодого коллегу, падре
попросил: - Пожалуйста, оставь нас. Мне нужно с ним поговорить.
Тот удалился немедленно и выглядел при этом крайне испуганным.
Я не сводил глаз с падре.
- Уезжай! - Он говорил очень тихо, но в тоне его голоса звучала неприкрытая угроза.
Нижняя губа старика отвисла, обнажив зубы. - Убирайся из нашего города. Прочь из
Санта-Маддаланы!
Я поглядел на него с откровенным презрением.
- Так вам известно о них, не так ли? - вполголоса спросил я.
- Ты сумасшедший! Сумасшедший! - взорвался он. - Если станешь болтать о дьяволах,
станешь распинаться о них перед здешними жителями, сгоришь у позорного столба! Тебя
сожгут как колдуна. Думаешь, такое не может случиться?
В его глазах полыхнула ненависть, поистине непристойная ненависть.
- Бедняга! Несчастный, Богом проклятый священник! - воскликнул я. - Да ты, видно,
сам вступил в сговор с дьяволом!
- Убирайся! - прорычал старик.
Я встал и взглянул на него сверху вниз: налившиеся злобой глаза, надутые,
напряженные губы... Он стоял неподвижно, словно столб, уставившись на меня.
- И не вздумайте нарушить тайну исповеди, святой отец. Иначе я убью вас вот этими
руками.
С холодной усмешкой на губах я направился к дому приходского священника, чтобы
выйти оттуда прямо на улицу.
Теперь он бежал за мной следом, клокоча, как кипящий чайник:
- Безумец! Ты ничего не понял! Воображаешь невесть что, всякие небылицы. А я всего
лишь пытаюсь спасти тебя от преследований, злобы и надругательства.
У дверей в дом я повернулся и в полном молчании окинул его пристальным взглядом.
- Вы раскрыли свою истинную сущность. В вас нет ни капли жалости. Помните мои
слова: нарушите тайну исповеди - и я убью вас.
Теперь и он выглядел испуганным - не меньше, чем перед тем молодой священник.
Я долго стоял, обратив взор на алтарь, не обращая ни малейшего внимания на старого
падре, как будто вообще позабыв о нем. Могло создаться впечатление, что я погружен в
размышления, что разум мой пребывает в неустанных поисках путей и способов мести, в то
время как на самом деле мне не оставалось ничего другого, кроме как смириться с
неизбежным и постараться выжить. Наконец, осенив себя крестным знамением, я вышел из
церкви.
В полном отчаянии.
Некоторое время я бесцельно бродил по улицам. И снова мне казалось, что я просто
нахожусь в прекрасном городе, где жители успешно трудятся и счастливо живут, где
замощенные улицы тщательно выметены и под каждым окном висят цветочные ящики, а
нарядно одетые люди спешат по своим делам.
Это было самое чистое место из всех, что мне довелось видеть в жизни, и самое
спокойное. Торговцы жаждали продать мне свои товары, но при этом не были чрезмерно
навязчивыми. И все же город почему-то нагонял на меня необъяснимую тоску. За все время
своего пребывания здесь я не встретил ни одного сверстника, да и детишек, похоже, было
совсем мало.
Что же мне делать? Куда податься? Чего я ищу?
Я не знал, как ответить на мучившие меня вопросы, но в одном был уверен наверняка:
следует постоянно быть настороже. Ибо я не мог избавиться от ощущения, что демоны
нашли себе пристанище в этом городе, что на самом деле не Урсула разыскала меня здесь, а
я попал в ее владения..
Одно только воспоминание о ней переполняло меня неудержимым желанием. Перед
моим внутренним взором возникали ее белоснежные груди, прозрачным светом на фоне
цветочной луговины отливала нежная кожа, на языке ощущался вкус соблазнительного
тела... Нет! Нет! И еще раз нет!
"Подумай хорошенько, - говорил я себе. - Составь хоть какой-то план действий". Что
же касается этого города... Что бы там ни было известно старому священнику, местные
жители слишком нравственны и душевно здоровы, чтобы дать приют дьяволам...
Цена покоя и расплата за месть
В полдень, когда дневная жара достигла своего пика, я вошел в увитую зеленью
беседку при гостинице, чтобы плотно поесть, и уселся в одиночестве под глицинией,
раскинувшей великолепные цветы по узорчатой решетке. Эта гостиница находилась в той же
части города, что и доминиканская церковь, и оттуда тоже открывался прелестный вид на
город и далекие горные вершины.
Я прикрыл глаза, оперся локтями о стол и, сложив пред собою ладони, стал молиться:
"Боже, подскажи, что мне делать. Яви мне, как должен я поступить...."
Молитва помогла мне успокоиться, и я задумался о том, что меня ждет.
Был ли у меня хоть какой-то выбор?
Явиться с таким рассказом во Флоренцию? Кто мне поверит? Пойти к самому Козимо и
обо всем поведать ему? Сколь бы восторженно и доверительно я ни относился к Медичи,
следовало помнить о наличии одного немаловажного обстоятельства. Кроме меня, из всей
семьи не выжил никто. Я единственный мог заявить права на наше состояние в банке
Медичи. Я не думал, что Козимо стал бы отрицать подлинность моей подписи или личности.
Он должен передать мне все, что принадлежит мне по праву, независимо от того, имею я
других родственников или нет. Но как быть с этой историей о дьяволах? Дело могло
закончиться моим заточением где-нибудь во Флоренции!
И это упоминание о позорном столбе, о сожжении на костре за колдовство... Мне
представлялось, что и такая судьба вполне возможна. Едва ли это произойдет на самом деле.
Но исключать вероятность такого развития событий в городе, подобном этому, нельзя.
Случается, что внезапно и стихийно собирается целая толпа, подстрекаемая каким-нибудь
местным священником, нарушившим тайну исповеди, люди с криками сбегаются отовсюду и
жаждут собственными глазами видеть, что происходит. Примеров тому я знаю множество.
Как раз в этот момент передо мной поставили заказанные кушанья - превосходно
приготовленную баранину с подливой и свежие фрукты. Едва я обмакнул хлеб и начал есть,
к столу приблизились двое. Они испросили разрешения присоединиться ко мне за трапезой и
купить мне кубок вина.
Один из них был францисканец - весьма добродушный с виду священник, одетый
гораздо беднее, чем доминиканский падре, - впрочем, на мой взгляд, ничего удивительного в
этом не было. Другой - крошечный пожилой человечек с маленькими блестящими глазками
и длинными густыми седыми бровями, торчащими словно смазанные клеем, - походил на
ряженого, жизнерадостного эльфа, веселящего довольных представлением ребятишек.
- Мы видели, как ты входил к доминиканцам, - тихо проговорил францисканец и
улыбнулся мне. - Ты не выглядел слишком счастливым, когда вышел оттуда. - Он
подмигнул. - Почему бы тебе не попытать удачи у нас? - Тут он рассмеялся. То была всего
лишь добродушная шутка, и я понимал это, так как был наслышан о соперничестве этих двух
орденов. - Ты приятный с виду юноша. Ты прибыл к нам из Флоренции? - допытывался
монах.
- Да, отец, я путешествую, - отвечал я, - хотя и не знаю, куда именно направляюсь.
Остановился здесь и, думаю, пробуду в этом городе некоторое время. - Я разговаривал с
набитым ртом, но был слишком голоден, чтобы прервать трапезу. - Садитесь, пожалуйста. -
Я сделал приглашающий жест и уже хотел было привстать, но они опередили меня и заняли
места за столом.
Я купил еще один графин красного вина на всех.
- Разумеется, лучшего места на всем свете не найти, - с довольным видом заметил
пожилой человечек, видимо, ловкий пройдоха, - вот почему я так счастлив, что Господь
вернул сюда моего сына, чтобы служить в нашей церкви и провести всю жизнь в родном
городе, рядом со своей семьей.
- Вот оно что... Так, значит, вы отец и сын?
- Истинно так, и я никогда не думал, что проживу столь долго и увижу, какого
процветания добился город. Свершилось удивительное чудо.
- Да, действительно, на город снизошло благословение Господне, - подтвердил
священник, простодушный и искренний. - Это достойно подлинного удивления.
- Неужели? Так просветите же меня, каким образом это произошло? - попросил я,
придвигая к ним блюдо с фруктами.
Они отказались, заверив меня, что сыты.
- Ну, что ж... Видишь ли, в мои времена, - начал рассказывать отец, - врагов у нас
было предостаточно - или, по крайней мере, мне так казалось. А теперь? Жизнь в нашем
городе - это полное блаженство. Здесь не случается ничего плохого.
- Это правда, - подтвердил священник. - Я помню прокаженных, живших прежде за
городскими стенами. А теперь их здесь вообще не осталось. А еще в нашем городе - как,
впрочем, и в любом другом - всегда можно было встретить нескольких порочных молодых
людей, вечно доставлявших людям неприятности. Но сегодня вам не удастся отыскать ни
одного человека подобного сорта ни в самой Санта-Маддалане, ни в ее окрестностях. Такое
впечатление, что люди вернулись к Богу, отдались ему всем сердцем.
- Да, - поддержал сына старик, тряхнув головой, - но Господь явил милость к нам и во
многих других отношениях.
Я снова почувствовал холодную дрожь в спине, как если бы вновь оказался рядом с
Урсулой, но на этот раз ощущение было вызвано отнюдь не наслаждением.
- В каком отношении в особенности? - полюбопытствовал я.
- Да оглянись вокруг! - воскликнул старик. - Встречались ли тебе здесь калеки? Видел
ли ты слабоумных? Когда я был еще ребенком, нет, точнее, когда ты, сынок, был совсем
маленьким, - он повернулся к священнику, - здесь было полным-полно разного рода
заблудших душ, калек или умственно отсталых от рождения, и остальным приходилось
присматривать за ними. А возле городских ворот вечно торчали нищие. Но вот уже много
лет нет ни калек, ни попрошаек.
- Потрясающе, - отозвался я.
- Да уж, воистину это так, - задумчиво произнес священник. - Здесь каждый пребывает
в добром здравии. Именно поэтому так давно из города исчезли все монахини. Ты видел, что
старая больница закрыта? И монастырь на выезде из города уж и не помню с каких времен
заброшен. Кажется, в нем содержат овец. Крестьяне используют старые монастырские кельи
для своих хозяйственных целей.
- И никто вообще не болеет? - поинтересовался я.
- Да, нет, случается, конечно, - ответил священник, медленно потягивая вино, как если
бы был человеком весьма умеренным в этом отношении, - но они не страдают. Совсем не
так, как в старые времена. Если человеку суждено покинуть этот мир, он уходит очень
быстро.
- Это правда, благодарение Господу, - сказал старший.
- А женщины... - продолжал священник. - Те, кому посчастливилось родиться в
нашем городе. Они не обязаны иметь много детей. Что говорить, бывает, кого-то Господь
призывает к себе в первые же недели жизни - для любой матери это трагическое
испытание, - но в большинстве своем наши семьи, по счастью, довольно малочисленны. -
Он бросил взгляд на отца и продолжил: - Насколько мне известно, моя бедная матушка
родила двадцать детей. Так вот, теперь такого не бывает вообще - ведь верно?
Старик гордо выпятил грудь и рассмеялся, довольный собой.
- Да, точно, двадцать детей я вырастил сам; правда, многих из них уже нет на свете, и я
не знаю, что сталось с... впрочем, это не имеет значения. Нет, теперь семьи стали меньше.
Священник выглядел несколько расстроенным.
- Мои братья... Быть может, Господь явит мне свою милость и откроет, что с ними
сталось...
- Ах, забудь о них, - отозвался старик.
- Они, наверное, были этакими горячими головами? - спросил я, затаив дыхание,
пристально вглядываясь в лица обоих и изо всех сил стараясь казаться непринужденным.
- Сорванцы... - невнятно пробормотал священник, тряхнув головой. - Но в этом и
состоит наше благословение - безнравственные люди оставляют нас.
- Неужели такое случается? - удивился я.
Старый коротышка почесал свою розовую плешь, вокруг которой во всех направлениях
торчали - подобно его бровям - тонкие и длинные седые волосы.
- Знаешь, я сейчас пытался припомнить, - медленно произнес он, - что случилось с
этими несчастными искалеченными братьями - с теми, которые родились с изуродованными
ножками...
- Ты говоришь о Томазо и Феликсе? - откликнулся священник.
- Да.
- Их забрали в Болонью, на излечение. То же случилось с сыном Беттины, с тем
несчастным малюткой, который родился без обеих ручек, - помнишь его?
- Да-да, конечно. У нас есть несколько лекарей.
- Правда? Хотел бы я знать, чем они здесь занимаются, - пробормотал я и, уже громче,
поинтересовался: - А каковы полномочия городского совета и обязанности гонфалоньера?
- У нас есть борселлино, - ответил священник, - и мы выбираем время от времени
шесть или восемь новых имен, но здесь редко случаются какие-нибудь перемены. У нас не
бывает раздоров. Торговцы сами заботятся о сборе налогов. Все проходит гладко.
Коротышка залился счастливым смехом.
- Да у нас вообще нет налогов! - заявил он.
Священник смутился и взглянул на старика с упреком, как будто тот сболтнул
лишнего.
- Да нет же, отец, просто... просто дело в том, что налоги наши... весьма невелики...
Казалось, он и сам чем-то озадачен.
- В таком случае вы и в самом деле блаженствуете, - доброжелательно заключил я,
пытаясь сделать вид, что с легкостью поверил в реальность столь неправдоподобного
положения дел.
- А тот ужасный Овизо, ты помнишь его? - Священник повернулся к отцу, а затем и ко
мне. - Так вот, этот человек уже умер. Он едва не убил своего сына, лишился рассудка и
непрестанно ревел словно раненый бык. Так вот, у них вдруг объявился странствующий
лекарь и сказал, что беднягу смогут вылечить в Падуе. Или речь шла об Ассизах?
- Я рад, что он больше сюда не вернулся, - сказал старик. - Постоянно приводил
жителей в бешенство.
Я наблюдал за обоими. Говорили ли они серьезно? Или городили всю эту чушь
специально для меня? Я не мог усмотреть ни в одном из них ни малейшего лукавства, но,
похоже, священником овладела меланхолия.
- Неисповедимы пути Господни, - задумчиво проговорил он, - я уверен, что это не
пустая пословица.
- Не искушай Всевышнего! - остерег отец, поглощая остатки вина из своего кубка.
Я поспешно налил еще им обоим.
- А наш маленький глухонемой земляк, - послышался посторонний голос.
Я посмотрел вверх. То был хозяин гостиницы - он стоял подбоченившись, с подносом
в руке, передник, плотно облегал выпирающее брюшко.
- Монахини забрали его с собой, мне помнится, не так ли?
- Точнее, они за ним вернулись, насколько я знаю, - отозвался священник. Я отчетливо
видел, что он словно бы насторожился и даже встревожился.
Хозяин гостиницы убрал со стола мою пустую тарелку.
- Самым ужасным несчастьем оказалась та моровая чума, - шепнул он мне на ухо. -
Ох, все это давно прошло, поверьте, иначе бы
...Закладка в соц.сетях
