Жанр: Фантастика
Мумия
... гонит нас сейчас по холодной
Атлантике.
Тело Генри забилось в судорогах. Он боролся изо всех сил, но не мог вырваться из рук,
державших теперь его за плечи, да так, что трещали кости.
- Послушай меня, глупец. - Чудовище придвинулось еще ближе, и Генри почувствовал
его дыхание на своем лице. - Навредишь Джулии, и я это сделаю. Джулия заплачет, и я это
сделаю! Джулия только нахмурится, и я это сделаю! Ты жив только потому, что Джулии так
спокойнее. Только поэтому. Запомни, что я сказал.
Хватка ослабла. Генри покачнулся, едва удержавшись на ногах, сжал зубы, закрыл
глаза. И вдруг в брюках стало тепло и влажно, запахло экскрементами: кишечник не
выдержал.
Чудовище все еще стояло рядом. Тьма скрывала его лицо. В тусклом свете, льющемся
из иллюминатора, тварь разглядывала пистолет, потом засунула его себе в карман,
развернулась и исчезла.
У Генри закружилась голова. Свет померк.
Очнувшись, он обнаружил, что находится в конце коридора. Никто вроде бы мимо не
проходил. Трясущийся, жалкий, он поднялся и поплелся к своей каюте. Там он зашел в
гальюн, и его вырвало. Потом он стащил с себя перепачканные брюки.
Когда царь вошел, Джулия плакала. Риту она отослала ужинать с другой прислугой. Он
даже не постучался. Просто открыл дверь и скользнул внутрь. Джулия не смотрела на него.
Она приложила платок к глазам, но слезы все лились.
- Прости меня, моя царица, моя нежная царица. Пожалуйста, прости.
Она подняла глаза и увидела его грустное лицо. Он стоял перед ней, беспомощно
опустив руки; висевшая сбоку лампа высвечивала золотой ореол вокруг его темных волос.
- Сделай то, что ты хотел, Рамзес, - с отчаянием в голосе произнесла Джулия. - Я
больше не могу выносить эти муки: ведь я знаю, что он сделал. Сделай это, умоляю тебя. И в
Египте мы будем вдвоем.
Он сел рядом с ней, нежно развернул к себе лицом, и на этот раз, когда он поцеловал
ее, она совершенно растаяла, позволив ему обнять себя, вдохнуть в нее этот могучий жар.
Она целовала его лицо, его щеки, закрытые глаза. Она чувствовала, как его пальцы
впиваются в ее обнаженные плечи, как он стаскивает с груди ее бальное платье.
Смутившись, Джулия отпрянула. Видимо, он не так ее понял.
- Я не хочу, чтобы это случилось, - сказала она, и снова из глаз ее потекли слезы.
Не глядя на Рамзеса, она поправила платье. Когда наконец их взгляды встретились,
Джулия увидела на лице царя бесконечное терпение и легкую улыбку, к которой теперь
примешивалась грусть.
Он потянулся к ней, и Джулия замерла. Но он просто поправил сбившийся рукав ее
платья, расправил на шее жемчужное ожерелье и поцеловал ей руку.
- Пойдем отсюда, - сказал он ласково, нежно целуя ее в плечо. - Там свежий холодный
ветер. И играет музыка. Мы можем немного потанцевать? Ах, этот плавающий дворец!
Настоящий рай. Пойдем со мной, моя царица.
- Но как же Алекс? Если бы Алекс...
Рамзес поцеловал ее в шею. И снова поцеловал руку. Перевернул руку и нежно
прижался губами к ладони. Джулию снова охватил жар. Оставаться в этой каюте было бы
глупо, безрассудно. Нет, она не должна допустить такое. Это может случиться только тогда,
когда она захочет этого всей душой.
Но ее душа уже не на месте - вот в чем весь ужас. И опять Джулии показалось, что
жизнь ее разрушена.
- Ладно, пойдем, - уныло согласилась она.
Рамзес помог ей подняться. Взял у нее носовой платок и вытер ей глаза, как ребенку.
Потом снял с ручки кресла белую меховую пелерину и накинул ей на плечи.
Они пошли вдвоем по палубе, свернули в коридор и направились в бальный зал -
уютный, обитый атласом и позолоченным деревом, украшенный пальмами и хрусталем.
Увидев оркестр, царь застонал.
- О Джулия, какая музыка! - прошептал он. - Она зачаровывает меня.
Опять звучал вальс Штрауса, только здесь было больше музыкантов, а звуки - громче и
богаче, они заполняли весь зал.
Алекса, слава богу, не видно. Джулия повернулась к Рамзесу и взяла его за руку.
Склонившись к своей партнерше, царь начал вальсировать Они закружились в танце.
Казалось, все забыто. Нет Алекса, нет Генри, не было ужасной смерти отца, за которую надо
отомстить.
Только танец, круг за кругом, танец под ласковым светом хрустальных люстр. Музыка
звала и завлекала, другие пары окружили их. Рамзес вел Джулию уверенно и властно, ни
разу не сбившись с ритма.
Разве не достаточно того, что он принес с собой тайну?! - отчаянно думала она. Разве
не достаточно того, что он раскрыл ей эту тайну? Ну почему он такой неотразимый? Ну
почему она так безнадежно влюбилась?
Из глубокой тени обшитого темными панелями бара за ними наблюдал Эллиот. Они
танцевали уже третий вальс, Джулия смеялась, Рамзес кружил ее как сумасшедший,
распугивая другие пары.
Но никто, похоже, не обижался. Влюбленным все прощается.
Эллиот допил виски и поднялся, чтобы уйти.
Он подошел к двери каюты Генри, постучался и вошел. Генри, одетый в тонкий
зеленый халат, из-под которого торчали голые волосатые ноги, скорчившись, сидел на
кушетке. Казалось, он страшно замерз - так его трясло.
А Эллиоту было жарко от гнева. Граф сам испугался своего голоса - так хрипло и
угрожающе он прозвучал.
- Так что же увидел наш египетский царь? - спросил Эллиот. - Что произошло в
усыпальнице, когда Лоуренс умирал?
Генри попытался отвернуться и в припадке истерии начал царапать стену. Но Эллиот
рывком развернул его к себе лицом.
- Смотри на меня, жалкий трус! Отвечай на вопрос. Что случилось в этой гробнице?
- Я пытался добиться от него того, чего вы хотели, - прошептал Генри. Глаза его
глубоко запали, на шее был огромный кровоподтек. - Я пытался уговорить его повлиять на
Джулию, чтобы она поскорее вышла замуж за Алекса.
- Не лги мне! - Эллиот сжал серебряный набалдашник трости, будто готовясь привести
ее в действие.
- Я не знаю, что там случилось, - взмолился Генри. - Я не знаю, что он видел! Он был
замотан тряпками и лежал в гробу. Что, черт побери, мог он видеть?! Дядя Лоуренс спорил
со мной. Он был расстроен. Жара... Я не знаю, что произошло. Он неожиданно упал на
пол...
Генри наклонился вперед, опустил голову на руки и разрыдался.
- Я не хотел расстраивать его! О боже, я не хотел его расстраивать! Я делал то, что
должен был делать. - Голова его опустилась еще ниже, пальцы вцепились в волосы.
Эллиот смотрел на него сверху вниз. Если бы Генри был его сыном, жизнь потеряла бы
всякий смысл. А если это жалкое существо врет... Но Эллиот не знал. И потому не мог
ничего сказать.
- Ладно, - пробормотал он. - Ты все мне рассказал?
- Да, - сказал Генри. - Господи, мне нужно убираться с этого корабля! Мне нужно
бежать!
- Почему тогда он так презирает тебя? Почему он пытался убить тебя? Почему он все
время унижает тебя?
С минуту было тихо, слышались только сдавленные рыдания Генри. Потом он поднял
бледное лицо, и Элиот снова посмотрел в его окруженные черными тенями запавшие глаза.
- Я видел, как он ожил, - сказал Генри. - Никто, кроме меня и Джулии, не знает, кто он
такой на самом деле. Я единственный видел это. Он хочет убить меня! - Генри умолк, словно
боялся снова потерять контроль над собой. Взгляд его заметался и остановился на узоре
ковра. - Я скажу тебе еще кое-что, - произнес он и растянулся на кушетке. - Он обладает
чудовищной силой. Он может убить человека голыми руками. Почему он не убил меня с
первой попытки, не знаю. Но в следующий раз он своего добьется.
Граф не ответил.
Он повернулся, вышел из каюты и направился на палубу. Над морем висело черное
небо и, как всегда бывает в холодные ночи, удивительно ярко сияли звезды.
Эллиот облокотился о борт, достал сигару и закурил, пытаясь собраться с мыслями,
Самир Айбрахам знал, что этот человек бессмертен. Он отправился путешествовать с
ним. И Джулия знала. Джулия совсем потеряла голову. И теперь он сам, увлекшись
таинственной историей, дал Рамсею понять, что тоже знает.
Рамсей явно симпатизирует Самиру Айбрахаму. Он неравнодушен и к Джулии
Стратфорд, но какого рода чувство он к ней испытывает, пока не ясно. Как же Рамсей
отне-сется к нему, Эллиоту? Может, возненавидит его, как Генри, этого "единственного
свидетеля"?
Что-то тут не так. Но даже если и так, Эллиоту ничуть не страшно. Он восхищается
Рамсеем. А история с Генри очень странная, надо в ней разобраться. Генри врал
убедительно. И всей правды так и не сказал.
Ничего другого не остается - только ждать. И делать все возможное, чтобы защитить
Алекса, бедного неженку Алекса, который был таким жалким во время ужина - из-за того,
что чувствовал себя несправедливо обиженным. Надо помочь сыну справиться с обидой,
объяснить, что сладкие сны детства кончились. Что он уже потерял свою возлюбленную.
Но Эллиоту самому было страшно интересно. Он постоянно находился в радостном
возбуждении. Не важно, чем закончится вся эта история, - он молодел, соприкасаясь с
тайной. Лучшего времени в его жизни, пожалуй, не было.
Если покопаться в радужных воспоминаниях, наверное, лишь однажды он был так
счастлив. Тогда его радовало одно только осознание того, что он живет, - странное,
поразительное состояние. Тогда он учился в Оксфорде, ему было всего двадцать лет, и они с
Лоуренсом Стратфордом любили друг друга.
Мысль о Лоуренсе разрушила все. Словно ледяной ветер подул с океана и застудил
сердце. Что-то ужасное произошло в усыпальнице, что-то, о чем Генри не осмелился
рассказать. И Рамсей это знал. И чем бы ни закончилось их рискованное путешествие,
Эллиот во что бы то ни стало докопается до истины.
12
Прошло четыре дня. Эллиот понял, что Джулия больше не будет питаться в общей
столовой. Она заказывала еду в каюту, и, скорее всего, Рамсей обедал и ужинал вместе с ней.
Генри тоже пропал из виду. Мрачный, похмельный, он целыми днями сидел в своей
каюте, редко надевая что-либо, кроме брюк, рубашки и жилета. Однако это не мешало ему
играть в карты с членами экипажа, которые не боялись быть застигнутыми за азартной игрой
с пассажиром первого класса. Ходили слухи, что он довольно много выиграл. Но Генри
всегда сопровождали подобные слухи. Раньше или позже он все равно проиграет, возможно,
даже все, что выиграл: так было всегда - сначала взлет, потом постепенное падение.
Эллиот заметил также, что Джулия изо всех сил старается быть ласковой с Алексом. И
в солнечный день, и в дождь они прогуливались вдвоем по палубе. Каждый вечер после
ужина танцевали в бальном зале. Рамсей тоже был там, он наблюдал за ними с
неослабевающим вниманием, готовый каждую минуту сменить Алекса и стать партнером
Джулии. Они явно сговорились больше не обижать Алекса. - Во время коротких вылазок на
берег, в которых Эллиот был не в состоянии принимать участие, они всегда путешествовали
вместе Джулия, Самир, Рамсей и Алекс. С этих экскурсий Алекс возвращался слегка
разочарованным. Он вообще не любил иностранцев. Джулия и Самир были в восторге.
Рамсей неизменно восхищался увиденным, особенно когда они заходили в кино или в
книжную лавку.
Эллиот был благодарен Джулии за ее доброе отношение к Алексу. В конце концов,
корабль не лучшее место для встречи лицом к лицу с горькой правдой. Джулия понимала
это. С другой стороны, наверное, Алекс уже и сам понимал, что его первая жизненная битва
проиграна; правда, он был слишком хорошо воспитан и слишком покладист, чтобы обнажать
перед всеми собственные чувства. Эллиот иногда думал, что его сын плохо знает самого
себя.
Для Эллиота самым интересным в этом путешествии было общение с Рамсеем - он
разговаривал с ним, наблюдал за ним издалека, замечая то, чего не замечали другие. Задачу
облегчало то, что Рамсей оказался необыкновенно общительным.
Иногда Рамсей, Эллиот, Самир и Алекс играли вчетвером в бильярд. За час игры
Рамсей ухитрялся обсудить массу проблем и задать тысячу вопросов.
Особенно он интересовался современной наукой, и Эллиот с удовольствием знакомил
его с теорией клеточного строения веществ, с устройством кровеносной системы, с этапами
развития зародыша и с причинами возникновения самых разных болезней.
Почти каждую ночь Рамсей проводил в библиотеке, изучая труды Дарвина и Мальтуса,
читая техническую литературу, описывающую электричество, телеграф и автомобили.
Интересовала его и астрономия.
Он воспылал страстью к современному искусству. Особенно ему нравились
пуанталисты и импрессионисты. Романы русских писателей - Толстого и Достоевского,
только что переведенные на английский язык, потрясли его до глубины души. Читал он с
фантастической скоростью.
По прошествии шестого дня Рамсей попросил пишущую машинку. С разрешения
капитана он взял ее из рабочей каюты экипажа и с тех пор ежедневно печатал список того,
что ему предстояло сделать. Однажды Эллиоту удалось подглядеть за тем, что он печатал.
Частыми были записи вроде такой: "Посетить Прадо в Мадриде; как можно скорее полетать
на самолете".
Наконец Эллиот стал кое-что понимать. Этот человек никогда не спал. В любой час
ночи Эллиот мог застать Рамсея за каким-нибудь делом. Если его не было в кинозале или в
библиотеке, если он не сидел за пишущей машинкой в своей каюте, значит, он находился в
кубрике, где висело множество карт, или в радиорубке. Не прошло и двух дней с тех пор, как
они попали на корабль, а Рамсей уже знал по именам всех членов экипажа и большинство
пассажиров. У него был поразительный талант располагать к себе всех, с кем ему
приходилось общаться.
Однажды ранним утром Эллиот зашел в бальный зал и увидел, что несколько
музыкантов играют специально для Рамсея, а тот в одиночестве исполняет какой-то
забавный, медленный и примитивный, танец, похожий на те, которые танцуют греки в
приморских тавернах. Фигура одинокого танцора в белой, расстегнутой до пояса рубашке
растрогала Эллиота до слез. Казалось преступлением подглядывать за действом, которое
обнажало душу. Эллиот тут же вышел на палубу и долго курил - тоже в одиночестве.
Общительность Рамсея стала приятным сюрпризом для Эллиота. Но самым странным
во всей этой удивительной истории было то, что Эллиот полюбил этого загадочного
человека.
Он даже страдал, когда вспоминал отвратительные слова, которые произнес еще перед
отъездом: "Я хочу узнать вас поближе". Много раз он возвращался в памяти к этим словам.
Однако они оказались правдой. Какая это пытка и в то же время какое счастье!
И вдруг - агония, страх: здесь происходит что-то невообразимое, что-то
сверхъестественное. Но Эллиоту не хотелось оставаться в стороне.
Как странно, что его сын Алекс считает Рамсея всего лишь оригинальным, "забавным";
он совсем не интересуется им. Хотя чем Алекс интересовался в своей жизни? Он быстро
завел знакомство с дюжиной пассажиров, с людьми, ничем не примечательными. Он, как
всегда, хорошо проводил время, и больше его ничего не интересовало. И в этом его спасение,
решил Эллиот. В том, что он не способен на сильные чувства.
Что касается Самира, тот был молчалив по натуре: о чем бы ни заходил разговор между
Эллиотом и Рамсеем, он редко вставлял слово. Но к Рамсею Самир относился почти с
религиозным благоговением. Он стал его преданным слугой. Он приходил в сильное
волнение только тогда, когда Эллиот завлекал Рамсея в дебри истории. Тут и Джулия
сердилась.
- Объясните, что вы имеете в виду, - спросил Эллиот, когда Рамсей заявил, что латынь
создала совершенно новый образ мышления. - Ведь сначала рождаются идеи, а язык только
выражает их.
- Нет, это неверно. В Италии, где родилась латынь, язык сделал возможной эволюцию
идей, которые просто не могли появиться где-то в другой стране. Несомненно, то же
взаимодействие языка и идей наблюдалось и в Греции... Расскажу вам интересную вещь об
Италии. Высокий уровень ее культуры стал возможен благодаря ее мягкому климату. Чтобы
цивилизация развивалась, нужен прежде всего благоприятный климат с плавной сменой
времен года. Посмотрите на обитателей джунглей или на жителей далекого Севера: их
развитие ограничено из-за однообразия погоды - круглый год одно и то же...
Джулия почти всегда прерывала подобные лекции. Это выводило Эллиота из себя.
Джулия и Самир чувствовали себя неловко и тогда, когда Рамсей выдавал
душещипательные сентенции типа: "Джулия, нам нужно как можно скорее покончить с прошлым.
Так много еще нужно узнать. Х-лучи, ты знаешь, что это такое?! И мы обязательно
должны слетать на самолете на Северный полюс!"
Других такие выступления забавляли. Пассажиры, очарованные, околдованные
обаянием Рамсея, все-таки воспринимали его как обычного малообразованного человека.
Они не задумывались над тем, что кроется за его странными высказываниями, они
относились к нему с доброжелательной снисходительностью и не замечали, что, поддавшись
на какую-нибудь провокацию, он говорит удивительные вещи.
В отличие от них, Эллиот ловил каждое его слово.
- Древняя битва! Какая она была на самом деле? То есть мы, конечно, видели
грандиозные рельефы на стенах храма Рамзеса Третьего...
- Да, он был выдающейся личностью, достойным тезкой...
- Что вы сказали?
- Достойным тезкой Рамзеса Второго, вот и все, продолжайте.
- А сам фараон тоже сражался?
- Разумеется. Как же, он ехал впереди своего войска. Он был символом битвы. В одном
сражении фараон мог собственным жезлом раскроить две сотни черепов; мог пересечь все
поле битвы, тем же способом казня раненых и умирающих. Когда он возвращался в свой
шатер, его руки были по локоть в крови. Но запомните, было еще одно правило: если фараон
падал с лошади, битва заканчивалась.
Молчание.
- Вам не хочется этого знать, не так ли? - спросил Рамзес. Хотя современные способы
ведения войны не менее отвратительны. Например, последняя война в Африке, когда людей
разрывали на части порохом. А Гражданская война в Америке? Какой кошмар! Все меняется
и в то же время не меняется...
- Точно. А вы сами могли бы? Могли крушить жезлом головы одну за другой? Рамзес
улыбнулся:
- Вы смелый человек, не правда ли, лорд Эллиот, граф Ругерфорд? Да, мог бы. И вы
тоже могли бы, если бы были там; будь вы фараоном, вы тоже могли бы.
Корабль рассекал серые волны океана. Появился вдали берег Африки. Плавание
близилось к концу.
Была еще одна чудесная ночь. Алекс рано ушел к себе, и Джулия долго танцевала с
Рамзесом. Она выпила много вина.
И теперь, когда они стояли возле ее каюты, в крошечном коридорчике с низким
потолком, она, как всегда, почувствовала тоску, томление и отчаяние из-за того, что не
может отдаться своим желаниям.
Она чуть не потеряла голову, когда Рамзес закружил ее, прижал к груди и поцеловал
более страстно, чем обычно. Он был так настойчив, что ей стало больно. Джулия начала
бороться с ним, отталкивать и чуть не расплакалась. Она даже замахнулась, чтобы ударить
его. Но не ударила.
- Зачем ты принуждаешь меня? - спросила она и, увидев выражение его глаз,
испугалась.
- Я голоден, - сказал царь, забыв о приличиях. - Я жажду тебя, жажду всего. Я жажду
еды, питья, солнечного света, самой жизни. Но тебя я желаю больше всего. Мне больно! Я
уже устал ждать.
- О господи! - прошептала Джулия и закрыла лицо руками. Ну почему она
сопротивляется? В эту минуту она не понимала себя.
- Вот что творит со мной снадобье, текущее по венам, - сказал Рамзес. - Мне ничего не
нужно. Только любовь. Так что я подожду. - Его голос стал тише. - Я подожду, пока ты меня
полюбишь. Это то, что мне нужно.
Джулия неожиданно рассмеялась. Как все просто и ясно!
- Ну что ж, отвечу тебе твоей же мудростью, - сказала она. - Мне тоже нужно, чтобы
ты полюбил меня.
Его лицо помрачнело. Потом он медленно кивнул. Казалось, ее слова привели его в
растерянность. Она не знала, о чем он думает.
Джулия зашла в каюту и уселась на кушетку, закрыв руками лицо. Какое ребячество
все эти слова! И все-таки они были правдой, идущей от самого сердца. И Джулия тихо
заплакала, надеясь, что Рита ее не услышит.
Через двадцать четыре часа, сказал им штурман, они пришвартуются в Александрии.
Царь склонился над бортом и стал вглядываться в густой туман, совершенно скрывший
океанскую воду.
Было четыре часа утра. Спал даже граф Рутерфорд. Когда Рамзес в последний раз
заходил в каюту, Самир тоже спал. Так что сейчас царь был на палубе совсем один.
Ему здесь нравилось. Ему нравился низкий рев моторов, от которого дрожала стальная
обшивка корабля. Ему нравилась сама его мощь. Парадокс: среди всех этих мощных машин
и чудес техники человек двадцатого столетия оставался таким же двуногим существом,
каким был всегда, несмотря на то что он изобрел все эти чудеса.
Царь достал сигару - одну из тех ароматных сладких сигар, которые подарил ему граф
Рутерфорд, и, закрыв ладонью горящую спичку, прикурил. Он не видел дыма - тот сразу
исчезал на ветру, но чувствовал аромат табака. Рамзес закрыл глаза и, наслаждаясь свежим
ветром, опять стал думать о Джулии Стратфорд, о том, что теперь она в безопасности в своей
тесной маленькой спаленке.
Но образ Джулии Стратфорд тут же растаял. Теперь он видел Клеопатру. Через
двадцать четыре часа мы будем в Александрии.
Он увидел приемный зал во дворце, длинный мраморный стол и ее, юную царицу,
такую же юную, какой сейчас была Джулия Стратфорд: она разговаривала со своими
советниками и послами.
Он наблюдал за ней из прихожей. Его не было в Александрии долгое время, он
странствовал на севере и востоке, побывал в королевствах, которые в прошлые века были
ему незнакомы. Возвратившись прошлой ночью, он отправился прямо к ней в спальню.
Всю ночь они предавались любви; раскрытые окна выходили на море; она изголодалась
по нему, как и он по ней; несмотря на то что за прошедшие месяцы у него были сотни
женщин, любил он только Клеопатру. И страсть его была так сильна, что он под конец
причинил ей боль - и все-таки она поощряла его, крепко прижимала к своему телу и снова и
снова принимала его.
Прием закончился. Рамзес видел, как она отослала придворных. Он видел, как она
встала с трона и направилась к нему - высокая женщина с волшебными формами, с длинной
нежной шеей, с блестящими черными волосами, забранными в высокую прическу на затылке
на римский манер.
Лицо ее хранило надменное выражение, которое подчеркивал высоко вздернутый
подбородок. Ей надо было казаться сильной и холодной, чтобы хоть немного умерить
врожденную соблазнительность.
Но, едва отдернув занавес, она повернулась к царю и улыбнулась, и глаза ее засияли
чудесным светом.
Было время, когда он знал людей только с карими глазами - он был единственным
голубоглазым среди них, и лишь потому, что выпил эликсир. Потом он путешествовал по
дальним странам, по землям, о которых египтяне ничего не знали; там он встречал смертных
мужчин и женщин с голубыми глазами. Но, несмотря на это, только карие глаза казались ему
настоящими, неподдельными, он умел читать только по карим глазам.
У Джулии Стратфорд были темно-карие глаза, огромные, ласковые и выразительные -
такие же, как у Клеопатры в те далекие дни, когда она обнимала его.
"Ну, что мы будем изучать сегодня?" - спросила царица по-гречески, на том
единственном языке, на котором они разговаривали друг с другом. В ее взгляде таилась
память о миновавшей ночи любви.
"Очень простые вещи, - ответил он. - Переоденься, и пойдем на улицу, погуляем среди
людей. Ты увидишь то, чего не видела ни одна царица. Вот чего я хочу".
Александрия. Какой он увидит ее завтра? Это был греческий город, с каменными
улицами и белыми стенами, с купцами, которые торговали по всему свету, это был порт,
населенный ткачами, ювелирами, стеклодувами, мастерами, которые выделывали папирус.
Они работали возле кишащей народом гавани в маленьких лавчонках огромного рынка.
Они прошли вдвоем через базар, одетые в бесформенные робы, которые надевают на
себя мужчины и женщины, не желающие быть узнанными. Двое, странствующие во времени.
Он так много рассказывал ей - о своих северных странствиях, о долгом путешествии в
Индию. Он ездил на слонах и своими глазами видел священного тигра. Он был в Афинах,
куда ездил послушать великих философов.
Что же он узнал? Что Юлий Цезарь, римский полководец, завоевал мир; что он завоюет
и Египет, если Клеопатра не остановит его.
О чем она думала в тот день? Неужели она слушала его вполуха, не придавая значения
его горьким советам? Что она увидела в простых людях, окружавших ее? Какими она видела
женщин и ребятишек, надрывавшихся у ткацких станков и в прачечных? Матросов всех
национальностей, рыскающих в поисках развлечений?
Они заходили в школы послушать учителей.
Наконец остановились на грязной площади. Клеопатра попила воды из общественного
колодца, из общей кружки.
- Вкус точно такой же, - сказала она с задорной улыбкой.
Он помнит, как кружка упала в глубокую холодную воду. Звук эхом прокатился по
каменным стенам колодца. Он помнит стук молотов, доносившийся с пристани, видит узкую
улочку, а справа вдали - мачты кораблей, похожие на лес без листьев.
"Чего ты хочешь от меня, Рамзес?" - спросила она.
"Чтобы ты стала мудрой царицей Египта. Я уже говорил это тебе".
Клеопатра взяла его за руку и заставила взглянуть на себя.
"Ты хочешь большего. Ты готовишь меня для чего-то более важного".
"Нет", - возразил он, но это была ложь, он впервые солгал ей. Боль усилилась, стала
нестерпимой. Я одинок, моя возлюбленная. Я одинок среди смертных. Но этого он ей не
сказал. Он стоял и думал о том, что он, бессмертный, не сможет жить без нее.
А что было потом? Еще один вечер любви, возле моря, которое постепенно
превращалось из лазоревого в серебристое и наконец, когда взошла полная луна, стало черным.
И окружавшая их позолоченная мебель, висячие лампы и аромат благовоний, и где-то в
алькове, в отдалении, мальчик, играющий на арфе и поющий печальную песню на древнем
египетском языке, слов которой сам певец не понимал. Зато их понимал Рамзес.
Воспоминание за воспоминанием. Его дворец в Тебесе. Тогда он еще был смертным,
как все, и боялся смерти, и боялся унижений. Тогда у него был гарем из ста жен, который
казался ему обузой.
"Сколько любовников было у тебя с тех пор, как я уехал?"
...Закладка в соц.сетях
